Глава 2: Междумирец

Солнце четвёртого года вечного лета стояло в зените, заливая светом древесную усадьбу Ромелиона. Воздух, как всегда, был густ и сладок от ароматов цветущего луга и хвойной смолы. Ромелион, его тело, отточенное годами выживания до грации молодого хищника, поливал свои высотные грядки, изобретательно сконструированной системой из бамбуковых желобов. Его движения были экономны и точны, каждое действие — часть давно отлаженного ритма. Он работал молча, но его внутренний диалог, как всегда, был непрерывен. «Корни у морковки-дикарки уже видны. Надо подсыпать земли, Рома, а то засохнут, — мысленно комментировал он, обращаясь к своему отражению в полированном сланце, висевшем на стене дома. — А вот рис-самоцвет пошел в рост. Хорошо». Рядом, растянувшись на теплых досках платформы, дремал Персик. Повзрослевший волк, его шерсть приобрела насыщенный персиково-песочный оттенок, лишь на спине и ушах отливая серым. Он был не просто питомцем; он был частью Ромелиона, его тенью, его живым, дышащим якорем в реальности. Уши волка вздрагивали, улавливая каждый писк бурундука внизу, под дубом, но он не поднимался — здесь, на высоте, в безопасности, можно было позволить себе расслабиться. Внезапно Персик поднял голову. Низкое, предупреждающее рычание вырвалось из его глотки. Все его тело напряглось. Ромелион замер с полным ковшом воды. Он не услышал ничего необычного — ни треска ветки, ни всплеска в реке, ни знакомого шелеста крыльев. Но он доверял инстинктам Персика безоговорочно. Он поставил ковш, его темно-синие глаза, теперь часто скрывавшие завесу отстраненности, сузились. Он медленно, бесшумно, как стекающая капля смолы, переместился к краю платформы и заглянул вниз, в зеленую пучину леса. Его взгляд скользил по знакомым узорам теней и пятнам света. Ничего. Никакого движения. Но Персик не унимался, его рык стал громче, шерсть на загривке встала дыбом. И тогда Ромелион это почувствовал. Не звук и не запах. Скорее, нарушение. Легкое, едва уловимое искажение самого воздуха, будто пространство в двадцати шагах от дуба сжалось, а потом расправилось, как легкие. Это было похоже на рябь на воде, но невидимую. Он не видел источника, но его эльфийская чуткость, отточенная годами абсолютной тишины, уловила аномалию. Ему на мгновение показалось, что в глубине теней, под сенью старой ели, стоит высокая, смутная фигура. Но когда он перевел взгляд, там никого не было. Лишь знакомый узор из света и листвы. «Показалось, — подумал он, но внутренний голос, голос Ромы, тут же парировал: — Нет. Кто-то есть. Новый Наблюдатель?» Он не был напуган. Страх как примитивная эмоция был выжжен из него годами борьбы. Осталась лишь холодная, собранная настороженность. Он сделал едва заметный знак рукой — успокаивающий жест, который он использовал с Персиком. Волк умолк, но остался настороже, его желтые глаза были прикованы к одной точке. Ромелион отступил вглубь платформы, к своему дому. Его разум работал со скоростью, поразительной для его семи лет. Не зверь. Звери пахнут, шумят. Не ветер. Это что-то иное. Извне. Слово «извне» отозвалось в нем странным эхом. Оно предполагало, что есть «внутри» и есть «снаружи». А он так давно был только «внутри». Внутри этого мира, внутри своего одиночества. Он взял свой лук. Не тот, детский, из гибкой ивы, а мощное, тщательно выверенное оружие из ясеня, с тетивой из сплетенных сухожилий. На ощупь проверял колчан у пояса — стрелы с кремневыми наконечниками, некоторые с железными, выкованными им самим. Он был готов. Он всегда был готов. И тогда нарушение повторилось. Теперь ближе. Прямо у подножия его дуба. Воздух заколебался, и на мягком ковре из опавшей листвы появилась фигура. Ромелион замер, его пальцы сжали лук. Он никогда не видел ничего подобного. Существо было одето во все черное. Одежда облегала его стройное, высокое тело, напоминая кожу, с пурпурными вставками, которые поблескивали на солнце, словно хитиновый панцирь жука. На шее — голубой шарф в синюю клетку, странно знакомый, но он не сразу понял, почему. Лицо скрывала маска — черная, с фиолетовыми линиями, которые вертикально пересекали область глаз, ломаясь над ними под углом. В прорезях для глаз — плотные фиолетовые вставки, сквозь которые невозможно было разглядеть взгляд. А ниже, там, где должен быть рот, была нарисована такая же фиолетовая, статичная и неестественная улыбка. На голове — капюшон, довершающий образ безликой, пугающей тени. Существо не двигалось. Оно просто стояло, слегка склонив голову, будто изучая дуб и постройки на нем. Затем оно произнесло, и его голос был ровным, без эмоций, слегка механическим, будто фильтрующимся через маску: — Интересно. Одна его рука поднялась. Вокруг запястья, в зелёной, мерцающей дымке, материализовались часы. Сложный механизм с множеством стрелок, некоторые двигались, другие замерли. Ромелион, затаив дыхание, следил за каждым движением. Он видел магию — свою, природную, робкую, он видел огонь и железо. Но это… это было иное. Чистая, концентрированная сила, рождающаяся из ничего. Секундная стрелка на часах двигалась. Но не плавно, а рывками, и медленно. Очень медленно. Ромелион, привыкший отсчитывать время по солнцу и звездам, интуитивно понял — она идет неверно. — И как же так происходит, — продолжило существо, разглядывая часы, — что относительно других миров время здесь проходит быстрее. За 1 год в других мирах здесь проходит 1,91 года. Оно замолкло, будто производя вычисления в уме. Ромелион не понимал смысла слов, но улавливал интонацию — научный, отстраненный интерес, как у него самого, когда он изучал свойства нового растения. — Но при этом здесь время медленнее других в 20 раз, — существо произнесло это с оттенком восхищения. — Получается, если смотреть в общем, 1 год равен 20 лет в этом мире, находясь в этом мире, при этом в других мирах пройдет 0,524 года. Получается, за 0,524 года во всех других мирах здесь пройдёт 1 год, но из-за сломанного времени этот год будет тянуться как 20 лет, но считаться за 1 год. Оно опустило руку, часы растворились в зеленоватой дымке. — Прекрасный мир для отдыха. Ещё и необитаем. И тогда существо засмеялось. Смех был истерическим, высоким, неровным. Он резал слух, диссонируя с гармоничным шёпотом леса. Это был смех, в котором не было радости, лишь возбуждение, граничащее с безумием. Персик снова зарычал, прижимаясь к ноге Ромелиона. Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Существо резко замерло, его голова в маске повернулась, и Ромелион почувствовал, как невидимый луч внимания скользнул по нему, по его дому, по Персику. Он понял — его обнаружили. — Мироходец? — произнесло существо, и в его голосе прозвучало удивление. Оно назвало себя: — Междумирец. Пространство вокруг Междумирца снова исказилось. Он не шагнул, не побежал — он просто исчез с места и мгновенно материализовался у самого подножия дуба Ромелиона, всего в нескольких метрах под платформой. Его маска была поднята вверх, и Ромелион почувствовал тяжесть того невидимого взгляда, устремленного на него. Он не дрогнул. Годы выживания научили его главному: никогда не показывать страх. Он медленно, с королевским достоинством, которое развил в себе за эти годы, подошел к самому краю платформы и посмотрел вниз. Его темно-синие глаза, холодные и бездонные, встретились с фиолетовыми стеклами маски. — Кто ты? — голос Ромелиона прозвучал тихо, но четко. Он не кричал. Он говорил с существом, как с равным — с равной угрозой или с равной загадкой. Междумирец склонил голову на другой бок, изучая его. —А ты интересный, — произнес он, и его механический голос смягчился, в нем появились нотки любопытства. — Я Междумирец. Странник. А ты что за чудо в этом забытом богом месте? И откуда у тебя такая… яркая аура? Ромелион не понимал слова «аура», но понял комплимент. Он не ответил. Он ждал. — Не бойся, — сказал Междумирец, и его рука снова совершила пасс в воздухе. На ладони, окутанная изумрудной дымкой, материализовалась конфета. Она была идеальной формы — круглая, золотистая, завернутая в блестящую бумажку, которая переливалась всеми цветами радуги. Такой красоты Ромелион не видел никогда. Даже в смутных обрывках памяти его прошлой жизни не было ничего столь искусственного и совершенного. — Держи. Вкусно. Он легким движением запястья подбросил конфету вверх. Она описала плавную дугу и упала на доски платформы у ног Ромелиона. Персик насторожился, обнюхивая воздух, но не тронулся с места. Ромелион посмотрел на конфету, потом на существо. Инстинкт кричал об опасности. Все незнакомое — опасно. Но… это был первый подарок. Первый знак внимания от кого-то реального за четыре долгих года. Он медленно наклонился, не спуская глаз с Междумирца, и поднял конфету. Она была теплой и источала незнакомый, сладкий, химический аромат. — Это еда? — уточнил он. — Лакомство, — поправил Междумирец. Его нарисованная улыбка казалась насмешкой. — Съешь. Не отравлю. Если бы я хотел тебе навредить, я бы уже это сделал. В этом была жестокая правда. Существо, способное перемещаться сквозь пространство и материализовывать предметы, было несравнимо могущественнее его. Ромелион осторожно развернул фантик. Под ним была твердая, прозрачная, как янтарь, конфета. Он на мгновение прикоснулся к ней кончиком языка. Взрыв вкуса — сладкого, фруктового, совершенно неземного — заставил его вздрогнуть. Он никогда не пробовал ничего подобного. Это был вкус другого мира. Вкус чуда. Он положил конфету в рот. Сладость разлилась по языку, согревая изнутри. Он закрыл глаза на секунду, полностью отдавшись новому ощущению. Это было… прекрасно. — Ну? — спросил Междумирец. Его голос снова изменился, стал почти ласковым. — Вкусно, — честно ответил Ромелион, и его собственный голос прозвучал тише, менее уверенно. Магия сладкого подарка и само внимание другого существа начали свою работу. — Я рад, — Междумирец скрестил руки на груди. — А теперь расскажи мне, мальчик. Как тебя зовут? И как ты оказался здесь? В этом мире не должно быть ни души. Ромелион колебался. Его внутренний страж, выкованный годами боли, приказывал молчать. Но его одиночество, его вечная, неутолимая жажда общения, была сильнее. — Ромелион, — тихо сказал он. — Красивое имя, — отозвался Междумирец. — Эльфийское. Ромелион вздрогнул. —Откуда ты знаешь? — Я многое знаю, Ромелион. Я хожу между мирами. Я видел эльфов. Хотя… — он сделал паузу, будто оценивая. — Твои ушки. Да и аура. Да, ты эльф. Но как же ты сюда попал? Этот мир — буфер, аномалия. Сюда не должно быть ходов. И тогда в Ромелионе что-то надломилось. Одно лишь слово — «эльф» — произнесенное кем-то, кто знал, что оно значит, стало ключом, отпирающим дверь, которую он держал на запоре. Он не видел угрозы в этом существе сейчас. Он видел слушателя. Первого и единственного за четыре года. Он начал говорить. Сначала медленно, подбирая слова, которые почти забыл. Он рассказал о своей деревне. О песнях ветра и венках из цветов. Потом голос его задрожал, когда он заговорил о людях. Об огне и стали. О криках. Он вспомнил отца с луком, мать с серебристыми волосами, ее последний шепот: «Беги, мой маленький… Искра защитит тебя…» — Искра? — переспросил Междумирец, и в его голосе вспыхнул профессиональный интерес. — Межпространственный орган? Редко встречается у эльфов. Сильная штука. Значит, она тебя выдернула и бросила сюда. Ромелион кивнул, не в силах вымолвить слово. Комок подступил к горлу. Он продолжил, уже почти шепотом, рассказывая о своем первом годе. О волке, оцарапавшем его ногу. О голоде, о падениях, о ядовитых ягодах. О бесконечных ночах, полных страха и слез. Он говорил о своем домике из веток, смытом потопом. О медведе, который с равнодушием разрушил его убежище. Он рассказывал о своем одиночестве так, как никогда не признавался даже Роме или Наблюдателям. Это был крик души, годами копившийся в тишине. Междумирец слушал, не перебивая. Его поза была внимательной, маска неподвижна. Когда Ромелион, наконец, замолк, исчерпав слова, между ними повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием мальчика. — Четыре года, — наконец произнес Междумирец. Его голос был тихим и, что удивительно, в нем прозвучало что-то, отдаленно напоминающее уважение. — Четыре года в этой пустоте. И ты не просто выжил. Ты построил это. — Он жестом обвел древесную крепость. — Ты приручил волка. Ты освоил ремесла. Ты… потрясающий, Ромелион. Эта похвала, искренняя и неожиданная, стала последней каплей. Ромелион сжал кулаки. Его плечи затряслись. Он стоял на краю своей платформы, высоко над землей, повелитель своего маленького царства, и плакал. Плакал так, как не плакал с тех пор, как был трехлетним ребенком. Это были не тихие слезы отчаяния, а мощные, душераздирающие рыдания. Слезы по родителям, по дому, по потерянному детству, по всем тем ранам, которые он носил в себе, притворяясь сильным. Он выкрикивал слова, бессвязные, на своем родном языке, слова тоски и боли. Он не видел, как Междумирец мягко парил в воздухе и приземлился на платформу рядом с ним. Персик зарычал, но Ромелион, сквозь слезы, сделал успокаивающий жест. Волк отступил, но не сводил с незнакомца глаз. — Ты был так одинок, — тихо сказал Междумирец. Его механический голос теперь звучал почти как человеческий, полный сочувствия. — Так долго. Это кончилось. Я здесь. И тогда Междумирец поднес руки к своей голове. Раздался тихий щелчок. Он снял маску. Ромелион, протирая глаза, поднял на него взгляд. И замер. Перед ним стоял молодой человек на вид лет двадцати с небольшим. У него были русые, волнистые волосы, точь-в-точь как у Ромелиона, такие же мягкие и падающие на плечи. Лицо… лицо было поразительно похоже на его собственное, только взрослое, с более четкими, мужественными чертами. Не было лишь маленькой родинки под глазом. Вместо нее через левую бровь шел небольшой, аккуратный шрам. Но больше всего Ромелион поразился глазам. Они были черными. Глубокими, как ночное небо без звезд. И ушам. Они были заостренными, но не такими длинными и изящными, как эльфийские. Что-то среднее между человеческими и эльфийскими. Он был… похож на него. На старшего брата. На отца, каким тот мог бы стать. — Видишь? — тихо сказал Междумирец, и на его губах играла мягкая, почти отеческая улыбка. — Мы не так уж и отличаемся. Меня зовут Дейв. Это имя, простое и земное, легло на сердце Ромелиона теплом. Он смотрел на Дейва, на его родственное лицо, и его защитные стены, возведенные за годы, рухнули окончательно и бесповоротно. Он не был больше один. Во всей вселенной нашелся кто-то, кто был на него похож. — Дейв, — прошептал он, пробуя имя. — Да, Ромелион. Я здесь. И тогда Ромелион сделал то, чего не делал никогда. Он шагнул вперед и обнял этого незнакомца. Он прижался к его черной одежде, ощущая твердость мускулов под тканью, и продолжил плакать, но теперь это были слезы облегчения. Он чувствовал, как сильные руки обняли его в ответ, прижимая к себе. Это было первое человеческое (или почти человеческое) прикосновение за четыре года. Оно было теплым. Реальным. Дейв гладил его по спине, по его волнистым, русым волосам. —Все хорошо, маленький воин. Все хорошо. Ты больше не один. Он держал его, пока рыдания не стихли, превратившись в тихие всхлипывания. Ромелион отстранился, смущенно вытирая лицо. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и невероятно легким, как будто вылил из души целое озеро горькой воды. — Извини, — пробормотал он. — Не извиняйся, — Дейв улыбнулся, и его черные глаза смягчились. — Ты заслужил право на слезы. Больше, чем кто-либо. Он огляделся, его взгляд скользнул по дому, по огороду, по кузнице. —Ты проделал невероятный путь, Ромелион. Но знаешь что? Тебе не нужно больше делать все в одиночку. Я могу тебе помочь. Я могу показать тебе вещи, которые ты даже не можешь представить. — Ты… ты останешься? — спросил Ромелион, и в его голосе прозвучала мольба, которую он не мог скрыть. Дейв посмотрел на него, и в его черных глазах что-то промелькнуло — сложная смесь эмоций: жалость, интерес, и что-то еще, более расчетливое. —Я не могу остаться навсегда, — мягко сказал он. — Моя дорога — это дорога между мирами. Но я могу возвращаться. Я буду возвращаться. Для тебя. Он положил руку на плечо Ромелиона. Прикосновение было твердым и обнадеживающим. —У меня нет ни семьи, ни дома. Я всегда был один. Как и ты. Но теперь… теперь, кажется, я нашел кого-то. Почти родственную душу. Это было именно то, что хотел услышать Ромелион. «Почти родственная душа». Кто-то, кто понимает одиночество. Кто-то, кто похож на него. — А теперь, — Дейв озорно подмигнул, и в этот момент он выглядел совсем как старший брат, — покажи мне свое царство, правитель деревьев. Я хочу все увидеть. И Ромелион, его сердце, распираемое странной, новой смесью горя и счастья, повиновался. Он повел Дейва по своей платформе, показывая ему огород, рассказывая о свойствах каждого растения. Он привел его в дом, показал свою кровать из овечьей шерсти, свой стол, свой лук. Он указал на полированный сланец. — Это Рома, — сказал он просто. Дейв посмотрел на камень, потом на Ромелион. В его глазах не было насмешки, лишь понимание. —Хорошо, когда есть с кем поговорить, — серьезно сказал он. Он задавал вопросы, умные и точные, о строительной технике, о металлургии. Он восхищался мастерством Ромелиона, и мальчик расцветал под этим вниманием. Он чувствовал себя понятым. Оцененным. Дейв, в свою очередь, показывал ему чудеса. Он щелчком пальцев зажег маленький, бездымный огонек на ладони. Он заставил камень парить в воздухе. Он создал еще несколько конфет, и Ромелион, смеясь, угощал ими настороженного, но любопытного Персика. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в золотые и розовые тона. Они сидели на краю платформы, свесив ноги. Ромелион чувствовал себя другим. Его взрослая, тринадцатилетняя психика, с ее грузом знаний и ответственности, вдруг уступила место чему-то более юному, беззаботному. Он смеялся над безобидными шутками Дейва, слушал его рассказы о других мирах — о городах из хрусталя, о морях из лавы, о существах из чистого света. Он снова стал ребенком. Ребенком, у которого наконец-то появился старший, сильный, заботливый друг. — Мне пора, — наконец сказал Дейв, с сожалением глядя на закат. Улыбка мгновенно сошла с лица Ромелиона. —Уже? — Время в других мирах не ждет, — объяснил Дейв. — Но я вернусь. Обещаю. Он встал. Ромелион последовал его примеру, чувствуя, как холодная пустота снова подступает к его сердцу. — Когда? — спросил он, и его голос снова стал тонким, почти детским. — Скоро, — заверил его Дейв. Он снова надел свою пугающую маску, и снова стал безликим Междумирцем. Но для Ромелиона он уже был Дейвом. — Я оставлю тебе кое-что. Он протянул руку. На его ладони лежал маленький, гладкий черный камень, похожий на обсидиан. —Это маячок. Если тебе будет очень одиноко или страшно, сожми его в руке и подумай обо мне. Я это почувствую и постараюсь прийти. Ромелион взял камень. Он был теплым. —Спасибо, — прошептал он. — Береги себя, маленький эльф, — сказал Дейв. Он повернулся, пространство вокруг него снова задрожало. — И помни, ты не один. Он исчез. Так же внезапно, как и появился. Ромелион стоял на платформе, сжимая в руке теплый черный камень. Лес вокруг снова погрузился в свои привычные, уютные сумерки. Персик подошел и ткнулся мордой в его ладонь. Но что-то изменилось. Мир больше не казался бесконечно большим и пустым. Он был наполнен обещанием. Обещанием возвращения. Он посмотрел на полированный сланец, на Рому. —Ты слышал, Рома? — тихо сказал он. — Он вернется. У меня есть друг. Отражение в камне молчало. Но Ромелиону больше не нужны были его ответы. У него был реальный собеседник. Реальная надежда. Он повернулся и посмотрел в точку, где исчез Дейв. В его темно-синих глазах, еще красных от слез, горел новый огонь — огонь привязанности, зависимости и слепой, детской веры. Он был готов на все ради этого нового чувства. Ради того, чтобы никогда больше не быть одним. Дейв, Междумирец, мастерски провернул свою манипуляцию. Он нашел самую уязвимую струну в душе Ромелиона — его одиночество — и сыграл на ней, как на инструменте. И теперь этот маленький, сильный эльф, повелитель леса и мастер ремесел, был привязан к нему тонкой, но невероятно прочной нитью надежды и потребности быть любимым. Мир вечного лета больше не был тюрьмой. Он стал местом ожидания.​