Тайна исчезновения

— Какого черта поиски идут так медленно? Куда он мог деться? Он перебил целую роту элитных солдат с Глазами Порчи, будучи на полусмерти после Натлана! Он физически не мог уйти далеко! — Тарталья, стоя на скалистом уступе в окрестностях Ли Юэ, вглядывался в предрассветные туманы, будто пытался силой воли разглядеть в них силуэт беглеца. Поиски длились уже две недели. Масштабная охота, бросившая на ноги сеть агентов по всему Тейвату, упёрлась в ледяную стену. Бригелла не просто скрылся — он испарился. — Как интригующе, — голос Коломбины прозвучал за его спиной, тихий и задумчивый, как скольжение лезвия по шёлку. — Похоже, наш милый Восьмой планировал свой уход задолго до этого. Столь безупречный, идеально просчитанный побег не совершить в порыве отчаяния. Какой неожиданный интеллект за этой маской грубой силы. Тарталья лишь усмехнулся, не оборачиваясь. Работать с ней было всё равно что идти по тонкому льду над бездной — красиво, холодно и смертельно непредсказуемо. — И что, по-твоему, делать? Если за две недели ни намёка, то, может, пора смириться и доложить Царице о провале? — О, я бы не называла это провалом. Пока что это… захватывающая неопределённость. Но ты прав в одном, — её голос потерял игривые нотки. — Царица ждёт результатов. А не оправданий. --- Тем временем в столице Снежной жизнь, казалось, возвращалась в колею. Руины на центральной площади расчищали, возводя новые, ещё более мрачные строения из чёрного камня и сияющего льда. Но в воздухе витало не восстановление, а напряжение — тяжёлое, невысказанное. Тень того дня лежала на городе, и шёпот в переулках не умолкал: «Он перебил их всех… и исчез. Как призрак». В тронном зале не было ни шёпотов, ни звуков. Лишь вечный, леденящий вой метели за гигантскими витражами. — Таким образом, вы не в силах его найти, — голос Царицы был ровным, почти бесцветным, но каждое слово, достигнув стен, возвращалось многократным эхом, заполняя пространство. — Любопытно. Я считала этого не в меру амбициозного юнца куда более… предсказуемым орудием. Она не смотрела на Коломбину, стоящую в почтительном поклоне посреди зала. Её взгляд был прикован к танцу снежных вихрей за окном, будто в их хаосе она искала ответ. — Так точно, Ваше Величество. Мы прочесали каждый регион, каждую возможную укрытие. Ни следов, ни намёков, ни характерных признаков его силы. Он будто растворился в самом воздухе. Ответом стала не ярость, а тишина. Тишина настолько густая и давящая, что звенела в ушах. Она длилась минуту, другую. Затем воздух в зале начал меняться. Не резко, а почти незаметно — как падает температура в ночи перед самым рассветом. Морозный иней, белый и безжизненный, пополз по зеркальному чёрному полу, взбирался по стенам, затягивая резные узоры ледяным кружевом. Воздух выдыхался видимым паром, который тут же застывал мельчайшей алмазной пылью. Локоны Коломбины, её ресницы, мех на воротнике платья — всё начало покрываться тончайшим слоем инея, превращая её в прекрасную, застывающую статую. Дыхание стало даваться с трудом, каждое движение воздуха обжигало лёгкие. Царица не двигалась. Лишь её палец, лежащий на подлокотнике трона, отстукивал едва слышный, неторопливый ритм. Раз. Два. Раз. Два. Размышления, холодные и безжалостные, как сама вечная мерзлота. Затем ритм прервался. Палец опустился раз — и в этот миг тишину разорвал звук, похожий на раскалывающийся монолит. От точки, где находился её палец, по всему залу мгновенно, со зловещим шипением, рванулись трещины голубоватого, пульсирующего льда. Холод стал осязаемым ударом, выжимающим последнее тепло. Эффект длился одно сердцебиение. Лёд не исчез, но его пульсация затихла, оставив зал похожим на внутренности гигантского хрустального гроба. Царица поднялась. Её движение было плавным, неспешным, как движение ледника. Она сошла с возвышения и приблизилась к Коломбине. Её шаги не издавали ни звука на покрытом инеем камне. Она остановилась вплотную, и её рука в изящной перчатке легла на плечо Предвестницы. Прикосновение было невесомым, но под ним мгла застыла окончательно. — У тебя есть неделя, — произнесла Царица. Её голос был тише метели, но от него застывала кровь. — Чтобы найти моё утерянное достояние. Чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву. Если к следующему полнолунию его не будет здесь… последствия коснутся каждого, кто дышал одним воздухом с ним и позволил ему ускользнуть. Надеюсь, я донесла свою мысль со всей возможной ясностью, Коломбина. Её пальцы слегка сжали плечо — не угроза, а напоминание о хрупкости всего сущего перед лицом вечного холода. — Я полагаюсь на твоё… рвение.

***

— Так… Зачем ты меня позвал, Пьеро? Арлекино стояла на пороге, не снимая плаща, с которого ещё стекали капли талого снега. Комната была уютной, даже душной после уличного холода, но её это не согревало. Старик сидел в глубоком кресле у камина, медленно попивая из фарфоровой чашки. Пар поднимался тонкой струйкой, смешиваясь с запахом старой бумаги и воска. Его единственный глаз, холодный и пронзительный, как осколок ледника, изучал её с невозмутимым, почти хищным интересом. — Однако, ты пришла, — его голос был тихим, хрипловатым от возраста, но каждое слово падало в тишину комнаты с отчётливостью капель. — Я полагал, в такие… беспокойные времена у тебя найдутся дела поважнее. — Переходите к делу, господин Пьеро, — она сделала шаг вперёд, но не села. Её поза была собранной, как перед боем. — У меня нет времени на светские беседы. Он не ответил сразу, позволив тишине натянуться. Его взгляд скользнул по её лицу, по плотно сжатым губам, по тени под глазами, которую не скрывала даже белизна кожи. — Его исчезновение оставило на тебе след, — констатировал Пьеро, отставляя чашку. — Раньше твоя ярость была холодной и отточенной, как клинок. Теперь… она стала иной. Рваной. Личной. После побега Бригеллы ты словно утратила часть своей безупречной брони. — К чему этот разговор? — её голос стал ещё ниже, в нём зазвучало опасное напряжение. — Если вы затеяли это, чтобы позабавиться моим состоянием, то выбрали крайне неудачный момент. — Ладно, ладно… Перейду к сути, — Пьеро поднял руку в умиротворяющем жесте, но в его единственном глазе не было умиротворения. — Бригелла продемонстрировал интеллект, которого от него… не ожидали. Этот побег был спланирован не вчера. Он просчитал всё. До мельчайших деталей. Мы бросили все ресурсы, все сети — и не нашли ни единого следа после того, как он пересёк границы Снежной. Он растворился. Арлекино слушала, не двигаясь. Его слова лишь подтверждали то смутное, нежеланное понимание, что зрело в ней с самого начала. Она вспомнила его редкие, брошенные как бы невзначай фразы у камина в Фонтейне: «Иногда думаю, как это — проснуться и не знать, куда тебя сегодня пошлют умирать». Она считала это циничной бравадой. Оказалось — горькой констатацией. — Ну и что с того? — выдохнула она, чувствуя, как ногти впиваются в ладони даже сквозь тонкую кожу перчаток. — Я хочу кое-что тебе поведать, — Пьеро наклонился вперёд, и свет от огня выхватил глубокие морщины на его лице, сделав его похожим на древнюю маску. — Но сперва ответь: как много ты на самом деле знаешь о Бригелле? Вопрос повис в воздухе. Она замерла. И с ледяной ясностью осознала: ничего. Она знала его грубый смех в таверне, тяжесть его взгляда в бою, тепло его рук в редкие моменты. Но откуда он пришёл? Почему служил Царице? Что двигало им, кроме ярости и странной, болезненной тоски? Его прошлое было пустым местом, чёрным провалом, который она, по гордости или по глупоте, никогда не пыталась разглядеть. — Почти ничего, — признала она, и слова прозвучали как приговор самой себе. — Это и не удивительно, — кивнул Пьеро. — Потому что никаких записей о нём в общем доступе… нет. И быть не может. — Что вы имеете в виду? — Он не человек. Вернее, не только человек. Он нечто… большее. И я открою тебе эту тайну, — он сделал паузу, наслаждаясь напряжением в её фигуре, — потому что мне невыносимо интересно, что же будет дальше. Арлекино не ответила. Она просто ждала, ощущая, как холод ползёт по спине, не из-за сквозняка, а изнутри. — Если вкратце… его природа объясняет источник его силы. Бригелла — существо, упавшее с небес, с самой Селестии, на землю Снежной. Произошло это более пятисот лет назад, вскоре после… падения цивилизации, которую я когда-то знал. Царица обнаружила его первой. На тот момент это был всего лишь ребёнок. — Что? — её собственный голос прозвучал чужим. — Существо… с Селестии? Пятьсот лет… назад? — Именно, — подтвердил Пьеро, и в его голосе зазвучали нотки мрачного повествователя. — Царица взялась растить его. Как дитя. Как наследника. Как будущее орудие против богов. Но ребёнок рос… и начинал понимать. Понял, для чего его лелеют и взбунтовался. Попытался свергнуть свою благодетельницу. Естественно, потерпел крах. Он был силён, но слеп, как новорождённый зверь. И тогда… Царица избрала иной путь. Каждый раз, когда в нём просыпалась память, когда он начинал что-то вспоминать, понимать… ему стирали разум. Снова и снова. Так прошли столетия. Он помолчал, давая ей впитать сказанное. — Он был оружием, с которым никто не умел обращаться. Его пытали, пытаясь найти пределы прочности. Использовали как источник сырья — его кровь, его силу. Дотторе проводил над ним опыты, которые не снились самым отчаянным еретикам. А Царица… использовала его сущность как основу для Глаза Порчи. Он был вечным источником и вечной проблемой. Память возвращалась к нему снова и снова, делая послушным пустым сосудом. Но превратить его таким навсегда не удавалось. В нём всегда оставалось… нечто. Нечто, что и сделало его Бригеллой, а не просто безликим инструментом. — И к какому выводу мы пришли? — Арлекино уже не сидела, а стояла напротив Пьеро, её фигура была напряжена как тетива. — К тому, что он просто биоматериал для ваших экспериментов? — Мы пришли к выводу, — Пьеро отставил кружку, и его голос приобрёл металлический, неумолимый оттенок, — что чистая сила без разума — это стихийное бедствие. А сила, соединённая с волей, но лишённая памяти… это идеальный инструмент. Его воспитание, его продвижение по рангам, его… сближение с определёнными людьми — всё это было частью протокола стабилизации. Попыткой создать не просто оружие, а управляемого солдата с силой бога. — А я? — её вопрос прозвучал негромко, но в нём была сталь, готовая треснуть. — Я тоже была частью этого «протокола»? Пьеро посмотрел на неё своим единственным, всевидящим глазом. В нём не было ни жалости, ни злорадства. Лишь холодное любопытство учёного, наблюдающего за реакцией. — Ты была самым успешным экспериментом. До тебя были другие «стабилизаторы». Они терпели неудачу. С тобой… он впервые показал признаки не просто послушания, а привязанности. Предсказуемости. Его побег — это сбой в программе. Сбой, которого не должно было случиться. И теперь Царица хочет вернуть своё имущество, чтобы… перезагрузить систему. Стирание памяти — процедура болезненная. После неё редко остаётся что-то, кроме пустой оболочки. Арлекино отвернулась, подойдя к окну. За стеклом кружилась снежная пыль, такая же белая и безжизненная, как и правда, которую она только что услышала. Её сердце, закованное в лёд долга и дисциплины, вдруг сжалось от боли, которая была острее любого клинка. Она думала, что он был эгоистичным, наивным, скрытным. А он был… вечным пленником в собственной жизни. Каждая их встреча, каждое слово, каждая тихая ночь в Фонтейне — всё это существовало под дамокловым мечом полного забвения. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Чтобы я помогла вернуть его для очередного «сброса»? — О нет, — Пьеро покачал головой, и в его голосе вновь зазвучали театральные нотки, но на сей раз лишённые насмешки. — Я рассказываю тебе это, дорогая, потому что наблюдаю за великой пьесой. Трагедией в трёх актах. И ты… ты не просто зритель. Ты — единственный персонаж, который может изменить финальный монолог. Царица видит в нём инструмент. Дотторе — образец. А я вижу… персонажа с потрясающим трагическим потенциалом. Его побег — это лучший сюжетный поворот за последние столетия. И мне невыносимо интересно, что ты будешь делать, узнав, что твой любовник — вечный ребёнок-бог, которого пятьсот лет пытали и лишали самого себя. Погонишься за ним, чтобы вернуть в клетку? Или… присоединишься к его побегу? Он встал, его тень удлинилась, ложась на пол к её ногам. — Выбор за тобой, Арлекино. Но помни: в этой пьесе тишины не бывает. Даже бездействие — это действие. И за каждый акт рано или поздно приходит расплата. Он вышел, оставив её наедине с грохотом мыслей в голове и леденящей тишиной комнаты. Правда, которую он обрушил на неё, была страшнее любого приказа Царицы. Теперь она знала. И это знание уже нельзя было стереть.