Сломанная чаша с кровью

В этот день в Снежной стояла неестественная, почти зловещая тишина. Неистовые метели, привычные как само дыхание северной столицы, стихли. Небо, обычно затянутое свинцовым саваном, прояснилось до бледно-стального цвета, и холодное, бесплотное солнце слепило глаза, отражаясь в искрящемся насте. Бригелла двигался по главной артерии города, улице, усеянной стальными лавками и мрачными гранитными особняками. Толпа расступалась перед ним, как вода перед ледоколом, образуя вокруг него пузырь тишины и опасливых взглядов. Одни шарахались в сторону, пряча лица в воротники. Внезапно поток людей перед ним разомкнулся, и на пути возникла преграда. Высокий, мощный мужчина в великолепном офицерском плаще, отороченном морозным волчьим мехом и украшенном стальными вставками с гравировкой в виде ледяных кристаллов. Его осанка, его широкие плечи, его взгляд, полный вызывающей самоуверенности. Всё кричало о высоком положении в военной иерархии. Бригелла даже не замедлил шаг. Он лишь скользнул по фигуре безразличным взглядом и прошёл дальше, задев плечом плащ офицера с такой естественной небрежностью, словно отстранил ветку на тропинке. — Эй, ты! Я с тобой говорю, чёртов Восьмой! Голос был грубым и гулким, рассчитанным на публику. Бригелла остановился, но не обернулся. Его спина, прямая и неприступная, была ответом. — Чего тебе? — Ходят слухи, — офицер начал нараспев, обходя его и становясь прямо по курсу, чтобы встретиться взглядом, — что наша грозная туча изрядно поредела. Что великий Бригелла стал слабым, как щенок. И у меня зародилась мысль… А что, если я, скромный командир элитной стражи, сниму с неба эту потускневшую звезду? Может, Её Величество, оценив мою решимость, подарит мне твоё место у трона? Звание Предвестника… Оно бы мне очень шло. Как думаешь? Толпа вокруг них замерла, а затем ринулась прочь, отбегая к стенам домов, в подворотни, образуя на безопасном расстоянии кольцо зрителей. Воздух сгустился от любопытства и страха. Бригелла оставался недвижим. Слова долетали до него словно назойливое жужжание мухи. Когда офицер замолчал, Бригелла медленно, с ледяным спокойствием, перевёл на него взгляд. — Ну? И это всё? Или у тебя есть что-то, что стоит моего внимания? — Хватит корчить из себя неприступного! — взрыв ярости исказил надменное лицо солдата. — Ты же понимаешь, что не выдержишь даже одного моего удара! Или боишься опозориться на весь город? И тогда от мужчины повеяло. Не просто угрозой,а тяжёлой силой земли, которая задрожала под ногами, заставив мелкие камешки скакать по насту. Его правый глаз вспыхнул ядовито-янтарным сиянием Гео, но в самом его центре пульсировала капля сгущённой, алчной тьмы. Это была не чистая стихия — это была сила глаза порчи. — «Разразись, Гнев Глубин!» Земля под ногами Бригеллы вздыбилась и разверзлась. Не с гулом, а с противным, сухим хрустом ломающегося камня. Из расщелины, словно клыки гигантского зверя, вырвались восемь исполинских копий. Они были не из камня, а из тёмно-алого, почти чёрного кристалла, отливающего маслянистым блеском, и их остриё было направлено в сердце Предвестника. Рефлексы, отточенные в сотнях схваток, сработали быстрее мысли. Бригелла исчез с того места, оттолкнувшись назад едва уловимым движением, в тот миг, когда копья с шипящим свихом пронзили воздух. Но атака не закончилась. Кристаллические копья, будто управляемые волей невидимого паука, зависли, развернулись и устремились за ним, описывая в воздухе сложные, переплетающиеся траектории, отрезая пути к отступлению. Бригелла отскакивал, изгибался, приседал. Его движения были лишены привычной мощи, но в них была призрачная, почти неуловимая точность. Он не тратил лишней энергии, уворачиваясь от ударов, которые с грохотом впивались в каменную мостовую, оставляя глубокие, дымящиеся кратеры. — Как интересно… — его голос, тихий и спокойный, был слышен сквозь грохот. Он не убегал, а отступал, шаг за шагом, но не от противника, а выравнивая дистанцию, сближаясь с ним по сложной, ломаной траектории. — Нашлись же смельчаки… — Ого! Ещё шевелишься! — крикнул Эйвон Орфей, его лицо расплылось в торжествующей ухмылке. Он широко раскинул руки, и новые копья начали формироваться из трепещущего воздуха вокруг него. — Забавно наблюдать, как ты судорожно цепляешься за жизнь! Надеюсь, все видят это! Запомните моё имя — Эйвон Орфей! Тот, кто низвергнул Предвестника! Бригелла в это время провёл рукой по воздуху. Там, где прошла его ладонь, на миг сгустилась тень. Не та всепоглощающая пустота, которой он славился, а тонкая, дрожащая пелена, словно дымка. Одно из летящих в него копий, коснувшись этой тени, дрогнуло, его траектория искривилась, и оно вонзилось в землю в сантиметре от его ноги. Расстояние в десять шагов стало полем сражения, сузившись до размеров клинка. Копья, рождаемые искажённой гео стихии Орфея, преследовали Бригеллу с неумолимой, машинальной яростью. Они возникали из земли и воздуха с леденящим душу хрустальным звоном, стремясь не просто поразить, а создать сеть из остриев, в которой любое движение вело к новому уколу. Свист рассекаемого воздуха слился в непрерывный, оглушительный вой. Бригелла не отступал. Его тело, ослабленное, но не сломленное, двигалось с призрачной экономией. Не было лишних пируэтов, а лишь микросмещения корпуса, резкие, минимальные рывки, уводящие от смертоносных остриев на сантиметры. Это был танец на лезвии, где каждый шаг был падением либо в бездну, либо в пропасть. И он поймал ритм. В момент, когда три копья пришли единым узлом — в грудь, в бедро, ребро, — Бригелла не стал уворачиваться ото всех. Он совершил невозможное: резким, почти противоестественным скручиванием позволил первым двум вонзиться в камни у его ног, а третье, летевшее в горло, поймал на лету. Правая рука в перчатке сомкнулась на ледяном древке прямо под наконечником. Инерция удара отбросила его назад, сапоги, скребя по камню, высекли сноп искр, но он удержал. Не дав магии противника перехватить контроль, Бригелла использовал собственный импульс. Резкий, взрывной разворот на месте и пойманное копьё понеслось обратно к Орфею с таким свистом, будто воздух сам рвался под ним. Орфей лишь хмыкнул. Два его копья, словно верные стражи, молниеносно вонзились в землю перед ним, скрестившись. Копьё Бригеллы ударилось в эту баррикаду с оглушительным звоном, рассыпавшись на груду тёмных осколков. — Пфф… Отвратительный стиль, — прошипел Бригелла, и в его голосе впервые прозвучало не холодное безразличие, а острое, лезвийное презрение. Это было грубое, бездарное насилие над стихией. И тогда он рванулся вперёд. Напролом. Сквозь строй летящих копий. Безумный манёвр. Орфей, увидев сближение, широко ухмыльнулся. Он вонзил обе руки в каменную плиту. Земля вздыбилась, закипела и вытянулась в его руках, сформировав гигантскую алебарду с лезвием из чёрного, мерцающего обсидиана. Мощные мышцы вздулись и он совершил сокрушительный горизонтальный взмах, нацеленный перерубить противника пополам. Ловушка захлопнулась. Копья смыкались со всех сторон, образуя стальную клетку. Вперёд, сокрушая всё, летело лезвие, способное раскроить скалу. — Раздражает, — произнёс Бригелла с ледяным спокойствием. И его рука метнулась к спине. Не было вспышки. Лишь мгновенное искажение пространства и в его руке материализовался клинок. Не его легендарный меч, а его бледное, истощённое подобие. Дальнейшее слилось в единый, сюрреалистический взрыв действий: Клинок, описав короткую дугу, отбил копьё слева с высоким, чистым звоном. Левая рука в ту же долю секунды выбросилась вправо, снова сомкнувшись на древке другого копья; хрустнули кости, принявшие удар, но хватка не дрогнула. Едва успевший вернуться чёрный клинок взметнулся навстречу алебарде. Звук удара был низким и гулким, словно удар по погребальному колоколу. Бригеллу пригнуло к земле, но он выстоял, скользнув лезвием по обсидиану и отвесив встречный толчок. В этот миг, когда всё его внимание было приковано к алебарде, последнее копьё сзади прочертило по его рёбрам глубокую, жгучую борозду. Он дёрнулся, и тёмная кровь выступила на разорванной ткани. Боль пронзила его, ясная и отрезвляющая. И в этой боли родился финал. Он не отступил. Используя давление алебарды как точку опоры, он сделал молниеносный шаг в внутрь дистанции, смертельной для тяжёлого оружия. Его левая рука, всё ещё сжимающая пойманное копьё, совершила не удар, а точный, хирургический тычок. Прямо в глазницу. В тот самый глаз, что пылал искажённым сиянием. Хруст был негромким, но отчётливым. Янтарный свет погас мгновенно. Тело Орфея замерло. Алебарда выпала из ослабевших пальцев и с грохотом рухнула на камни. Солдат постоял секунду, странно и неловко, а затем осел на землю, как подкошенный колосс. Бригелла выдернул окровавленное копьё и бросил его рядом. Он тяжело дышал, левая рука безвольно повисла, а по боку струилась кровь. — Чёртов выскочка, — прошипел он, глядя на бездыханное лицо. — Всё равно бы сдох от такого обращения с Порчей. Но старался… будто от этого что-то зависело. Мудак. И в этот момент он ощутил кожей спины, сдавлением в воздухе. Десятки взглядов, до этого лишь оценивающих, наполнились холодной решимостью. Тяжёлые, синхронные шаги заглушили последний шёпот толпы. С теней крыш, из переулков вышли они. Не просто солдаты. Офицеры. У некоторых на доспехах мерцали те же искажённые символы. Орфей был лишь разведкой боем, первой проросшей из грязи поганкой. Теперь начиналась настоящая жатва. Боль в боку пульсировала, напоминая о старых, не заживших ранах. Рука почти не слушалась. Выпустить истинную силу меча сейчас значило, возможно, не пережить этого самому. Уголок его губ под макой дрогнул, натягиваясь на подобие улыбки. — Какой сегодня… прекрасный день, — тихо произнёс он себе под нос, сжимая эфес бледного теневого клинка в единственной послушной руке. *** В одном из загородных особняков Снежной, в небольшой, но изысканно обставленной гостиной, пахло дорогим чаем, воском свечей и лёгким ароматом жасмина из камина. За круглым столиком из тёмного дерева собрались три Предвестницы. Это была редкая, почти хрупкая идиллия — момент тишины между бурями, который они выкраивали для себя вопреки долгам, интригам и вечному холоду за окнами. Сегодня их было трое. Четвёртое кресло, у камина, оставалось пустым. Все помнили, кто сидел в нём раньше, и лёгкая тень от этого пустого места лежала на всём уюте комнаты. Ароматный пар поднимался от фарфоровых чашек. На серебряном подносе красовались изящные пирожные, безе, тающие во рту печенья. Маленькие роскоши, которые здесь ценились больше, чем золото. Тишину нарушила Сандроне. Её механический голос, всегда точный и лишённый вибраций, разрезал тёплый воздух. — Мне докладывали, что ты и Бригелла успешно извлекли Гносис Пиро Архонта. Это подтверждённые данные или… очередная приукрашенная легенда, чтобы скрыть провал? Она не смотрела на Коломбину, её взгляд был прикован к сложному узору на своей чашке, но вопрос висел в воздухе, острый и неудобный. Коломбина, откусывая крошечный кусочек ванильного эклера, лишь игриво улыбнулась. — Угу. Сама до сих пор удивляюсь. Она была… пламенной. В прямом и переносном смысле. Настоящая богиня войны, если верить титулам. — Не верю, — холодно отрезала Сандроне, наконец подняв на неё взгляд. В её глазах, похожих на полированный кварц, горел скептицизм. — Синьора пала от одной атаки Электро Архонта. И была отнюдь не слаба. Даже вдвоём вы не должны были справиться. В этом нет логики. Коломбина поставила чашку с мягким звоном. Её улыбка не исчезла, но в ней появилась стальная нотка. — Если не веришь официальным отчётам, милая, можешь лично отправиться в тронный зал и усомниться в словах Её Величества. Уверена, она оценит твою проницательность. Сандроне резко отвернулась, её пальцы белели от напряжения на ручке чашки. Робот-слуга, замерший за её креслом, беззвучно подал ей маленькую тарталетку. Она взяла её, не глядя, и с силой разломила пополам, уставившись в пламя камина. Затем её аналитический взгляд упал на Арлекино. Четвёртая Предвестница сидела, отстранённо глядя в свою чашку. Она не прикасалась к сладостям. Её обычная, безупречная собранность казалась потрёпанной. Плечи были чуть ссутулены, взгляд, обычно острый и оценивающий, был расфокусированным и устремлённым куда-то вглубь тёмного чая. — С тобой всё в порядке, Арлекино? — спросила Сандроне, скорее из механического любопытства, чем из участия. — Ты выглядишь… не в своей форме. — Всё в порядке, — последовал ровный, безжизненный ответ. — Просто не выспалась. Коломбина перевела на Арлекино свой взгляд, и её милая, кукольная улыбка вдруг приобрела тонкий, ядовитый оттенок понимания. Она знала. Или делала вид, что знает. — О, а я-то думаю, что её беспокоит, — пропела Коломбина, и её голос зазвенел, как разбиваемое стеклышко. Арлекино медленно подняла глаза. Её пальцы сжали ручку чашки так, что фарфор мог треснуть. — То, что тебе кажется, не должно становиться предметом обсуждения. Советую не совать нос куда не следует. Воздух в комнате мгновенно изменился. Тёплое спокойствие испарилось, сменившись напряжённым, колючим холодом. Даже пламя в камине, казалось, замерло на мгновение. Сандроне почувствовала эту перемену всеми своими механическими сенсорами. Её взгляд скользнул от одной женщины к другой, анализируя молчаливую дуэль взглядов — ледяную ярость Арлекино и ядовитое удовольствие Коломбины. — Вот как, — произнесла Сандроне наконец, отставляя свою чашку. Её голос был плоским, но в нём читалось понимание, что она наткнулась на нечто глубоко личное и опасное. — Ну ладно. Она больше не задавала вопросов. Но тишина, что воцарилась за столом, была теперь тяжёлой, насыщенной невысказанным и полной догадок. Аромат чая вдруг стал горьковатым. В особняке царила хрупкая тишина, нарушаемая лишь мягким потрескиванием поленьев в камине и лёгким звоном фарфора. Она была зыбкой, как первый лёд, и так же обманчива. Внезапно из-за резных витражей донесся нарастающий гул — сначала смутный ропот, затем отчётливые крики, топот сотен ног по укатанному снегу. Звук бегства. В нём слышалась не суета, а настоящая, животная паника. Дверь в гостиную с силой распахнулась, впустив вихрь морозного воздуха. На пороге, тяжело дыша, замерла высокая фигура в маске. Это был Лини. Его одежда была в беспорядке, а взгляд, скользнув по присутствующим, прилип к Арлекино. — Госпожа! — его голос, обычно такой сдержанный, сорвался на резкий, металлический выкрик. — Восьмой Предвестник… Бригелла. Он устроил резню на Центральной площади. Более двух сотен элитной стражи… Были жестоко убиты. Он прорвался через северные ворота. Её Величество только что издала указ: «Дезертир Бригелла подлежит немедленной поимке. Живым или мёртвым». В комнате повисла тишина, гуще прежней, но теперь она была леденящей и звенящей. Сандроне резко вскинула голову, её механический голос прозвучал с редкой для неё эмоциональной окраской: — Этот… безрассудный идиот. Вы уверены? — спросила Сандроне с удивлением на лице — Абсолютно, — Лини кивнул, и в его позе читалась неподдельная тревога. — Приказ запечатан личной печатью Царицы. Взгляды Коломбины и Сандроне синхронно метнулись к Арлекино. И застыли. Арлекино сидела неподвижно, будто высеченная из того же мрамора, что и камин. Но её безупречный контроль дал трещину. Не дрогнула даже бровь, не изменилось выражение лица под маской. Но… её пальцы, всё ещё сжимавшие тонкую ручку фарфоровой чашки, слегка задрожали. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. А потом чашка — идеальный, хрупкий сосуд — с тихим, чистым звуком треснула у неё в руках, разломившись на две части. Тёплый чай медленной, тёмной струйкой растёкся по белоснежной скатерти. Всё её тело будто на мгновение отвергло команды разума. Глубоко внутри, под рёбрами, что-то сжалось в ледяной, болезненный ком. Сердце, привыкшее биться с размеренным, неумолимым ритмом метронома, ударило с такой силой, что отозвалось гулом в висках. Волнение. Чистое, неконтролируемое, запретное волнение за него. Разум затуманился, будто её окутало облако ледяной пыли. Голоса Сандроне и Коломбины, уже обсуждавшие детали приказа, доносились как сквозь толщу воды — глухие, не имеющие смысла. Перед её внутренним взором пронеслись не образы резни, а его лицо вчерашним вечером: бледное, иссечённое шрамами, с глазами, полными той самой обречённой решимости, которую она тогда отказалась понять. Прозрение ударило, как обухом по голове, отозвавшись горькой жгучей волной в горле. Так вот зачем… — пронеслось в её сознании, ясно и безжалостно. — Вот почему ты вёл себя так. Почему говорил странные вещи. Какая же я… слепая дура. Она даже не заметила, как Сандроне и Коломбина, обменявшись красноречивыми взглядами, уже поднялись и стремительно покинули комнату, унося с собой холодный сквозняк и атмосферу внезапно начавшейся охоты. Лини, бросив на неё последний непроницаемый взгляд, скрылся в коридоре. Арлекино осталась одна посреди разлитого чая, осколков фарфора и давящей, абсолютной тишины. Только теперь, в полном одиночестве, она позволила себе медленно, очень медленно разжать ладонь и посмотреть на тонкую красную царапину, оставленную осколком. Боль была ничтожной. Совсем не такой, какая сковала сейчас её изнутри.