Синдром Норрмальмсторга

      Термин «стокгольмский синдром» появился благодаря американскому психиатру на службе у правоохранительных органов Франку Окбергу в 1978 году. Заинтересовавшись синдромом Норрмальмсторга из статей в прессе, Франк Окберг дал старт термину в криминалистике.       Почему стокгольмский?       В Стокгольме, Швеция, произошла попытка ограбления банка на площади Норрмальмсторга, отсюда и вытекает первоначальное название синдрома. Преступник по имени Ян-Эрик Ульссон был действующим заключённым, выпущенным из тюрьмы на «выходной». 23 августа 1973 года он вошёл в здание Sveriges Kreditbank. Он открыл предупредительный огонь, отпустил посетителей в числе девяноста человек и задержал четверых сотрудников в качестве заложников.       Ян-Эрик Ульссон потребовал: освобождение его сокамерника Кларка Улофссона, выкуп в размере трёх миллионов швейцарских крон, машину, бронежилеты и два пистолета. Полиция удовлетворила только первое его требование.       Согласно свидетельствам заложников, Кларк Улофссон никогда не проявлял к ним агрессии. Напротив, казалось, был шокирован происходящим не меньше, чем захваченные сотрудники банка. Он не единожды просил сообщника сдаться и всячески поддерживал пострадавших. Однако после задержания преступников стало известно, что ограбление было спланировано. Преступники действовали чётко, слаженно и хладнокровно.       Ян-Эрик Ульссон держал заложников в забаррикадированном здании в течение шести дней. Заложники получали еду, воду и возможность поддерживать связь с близкими родственниками. Однако условия, в которых они провели шесть дней, сложно назвать спокойными.       Первая попытка захвата преступников с помощью газа провалилась: Ян-Эрик Ульссон принудил заложников стоять у абонентских ящиков с петлёй на шее. С надеждой на то, что власти не пойдут на штурм, зная, какому риску в таком случае будут подвергнуты заложники.       Несмотря на жестокость преступников, в процессе переговоров заложники не раз высказывались в поддержку грабителей и просили власти отпустить их. Также они неоднократно заявляли, что больше боятся полиции.       Из переговоров одной из заложниц Кристин Энмарк с премьер-министром Швеции Улофом Пальме:       «Я очень разочарована в тебе, Пальме. Всю жизнь я была социал-демократом, но теперь я вижу, что ты играешь в шахматы на наши жизни. Я не боюсь захвативших, ни капельки не боюсь. Позволь нам уехать, всем нам, вместе или приди и займи наше место».       Именно эти слова Кристин Энмарк вызовут у общественности шквал вопросов. Пресса будет говорить о нелогичности и абсурдности поведения заложников. Чем вызвана такая реакция Кристин Энмарк? Почему заложники критикуют тех, кто пытается их спасти? Почему заложники боятся полиции? Ответом на эти вопросы и послужит синдром Норрмальмсторга. Ответом, который дал Нильс Бейерут, консультант-психиатр на службе у полиции Швеции, который вёл переговоры с преступниками в течение шести дней, вплоть до их задержания.       После долгих переговоров, нескольких неудачных попыток взять преступников силой, несмотря на угрозы убийства заложников, Ян-Эрик Ульссон был задержан. В ходе штурма банка, с помощью слезоточивого газа, серьёзно не пострадал ни один заложник.       Впоследствии освобождённые сотрудники банка не только не изменили своего мнения о грабителях, напротив, старались им помочь: нанимали адвокатов, создавали фонды помощи и свидетельствовали в их защиту. Кларка Улофссона удалось оправдать с помощью адвокатов и показаний заложников.       Такой история дошла до ушей обывателей, но в ней есть несколько очень важных, неупомянутых деталей.       1. Эту историю рассказывали журналисты, но не пострадавшие.       2. Переговоры полиции, планы штурмовых операций, заявления репортёров и высказывания властей были преданы широкой огласке. Преступники и заложники, как и вся Швеция, следили за новостями «в прямом эфире». Они знали: первоначальная цель полиции — поймать преступников, а не спасти заложников.       3. Кристин Энмарк считала, что план первого штурма не привели в исполнение, испугавшись порицания общественности. Она, как и трое других сотрудников, не верила в то, что власти заботят их жизни.       4. Нильс Бейерут действительно работал консультантом-психиатром на службе у полиции Стокгольма. Однако во время захвата он не говорил с заложниками и никак не пытался их успокоить, поддержать или сказать, что им делать. Он специализировался на поведенческом анализе и навыках ведения переговоров, однако его решения в ходе операции полиции открыто критиковались прочими психиатрами и криминалистами.       5. Термин «синдром Норрмальмсторга» был ответом на вопросы журналистов о том, почему заложники не содействуют полиции.       6. Нильс Бейерут в разговорах с журналистами так же объяснял случай Кристин Энмарк и её громкие заявления тем, что дело в её эмоциональной и сексуальной привязанности к похитителям. Делая подобные заявления, Нильс Бейерут никогда не общался с заложницей лично. Ни до её освобождения из плена, ни после.       7. Ранее упомянутый Улоф Пальме отказался идти на поводу у грабителей даже после разговора с одной из заложниц, так как это могло повлиять на результаты его предвыборной кампании. Он считал, что нельзя вести переговоры с террористами. Некоторые журналисты и современники Улофа Пальме высказывались однозначно: смерть заложников можно было бы преподнести общественности как акт агрессии со стороны террористов, но уступить им — значит проиграть.       8. Единственным рычагом давления преступников были заложники. Несмотря на это, полиция полностью игнорировала выставленные ими требования и угрозы расправы. Чем провоцировала Яна-Эрика Ульссона на всё более агрессивное поведение по отношению к заложникам, так как они теряли свою единственную ценность в его глазах.       Когда известно всё вышеперечисленное, реакция заложников до освобождения и после вполне ясна. Для них реальной угрозой жизни была только провокация со стороны полицейских и их неумелое ведение переговоров. Планы захвата, которые транслировали СМИ, не подразумевали того, что спасение заложников — их первоначальная задача. От рук преступников не пострадал ни один заложник, в то время как по вине полиции они провели взаперти шесть дней. Слухи о том, что между преступником Кларком Улофссоном и заложницей Кристин Энмарк была сексуальная связь, оказались ложными.       Случившееся в Sveriges Kreditbank считается отправной точкой такого понятия, как «стокгольмский синдром».       Нильс Бейерут в ответ на критику его синдрома Норрмальмсторга выделял три основополагающих фактора для его возникновения, находя все три в поведении заложников в Sveriges Kreditbank.       1. Шок и отчуждение от реальности: «Это происходит не со мной», «Мне это снится».       2. Возникновение симпатии между заложником и преступником в условиях изоляции и общей угрозы.       3. Внешние факторы угрозы. Заложники воспринимали действия полиции так же, как террористы, отождествляя себя с ними.       Но есть нюанс. Заложники чётко осознавали реальность сложившейся ситуации, а сложившаяся ситуация с каждым днём промедления становилась всё более мрачной и сулила им смерть. Заложники не проникались симпатией к преступникам, они критиковали власть и полицию за то, что те не предпринимали никаких действий для их спасения и тянули время. Руководствуясь здравым смыслом, Кристин Энмарк предложила Яну-Эрику Ульссону свою поддержку, чтобы он не утратил веру в свой успех и не расстрелял заложников на месте. Заложники воспринимали действия полиции не как угрозу, а как халатность, неорганизованность и провокацию.       Стало быть, у пострадавших в стокгольмском инциденте нет стокгольмского синдрома. Парадокс.       Вскоре он крепко укоренится в криминалистике и сознании масс. Пособия по ведению переговоров с преступниками будут делать большой акцент на взаимоотношениях преступника и жертвы. Переговорщики будут стараться развить и укрепить эту связь, чтобы уменьшить количество жертв среди заложников.       Проведённые Федеральным бюро расследований опросы пострадавших вследствие захвата террористами слишком разнятся, чтобы делать однозначные выводы.       Специальный агент Фюзелье полевого отделения ФБР в Денвере, штат Колорадо, обнародовал исследования 1999 года, согласно которым заложники не испытывают к захватчикам никакой симпатии в девяноста пяти процентах случаев.       В 2007 году было проведено исследование, в ходе которого было проверено более четырёх тысяч случаев захвата заложников с баррикадированием, тесным контактом террористов и пленников. Согласно полученным данным, у двадцати семи процентов жертв проявлялся стокгольмский синдром, в той или иной степени.       Второй, наиболее известный случай, когда жертва прониклась и полностью перешла на сторону преступников, произошёл с Патрисией Хёрст в феврале 1974 года.       Члены преступной группировки «Симбионистская армия освобождения» держали её в плену с целью выкупа в течение пятидесяти семи дней. Она подвергалась сексуальному, физическому и психологическому насилию. Однако, когда выкуп был передан террористам, она не ушла, а вступила в их ряды.       Патрисия Хёрст участвовала в ограблении банка «Хиберния» в Сан-Франциско. Была вовлечена в ограбление банка в городке Кэрмичел, штат Калифорния. Также её связывают со случаями обстрела супермаркета, несколькими случаями угона автомобилей, захвата заложников и производством взрывчатки.       После поимки, на суде и во время заключения и после освобождения, она отрицала факт того, что испытывала привязанность, симпатию или влечение к преступникам, похитившим её. Утверждала, что всё содеянное ей после освобождения было совершено из страха за собственную жизнь. Психиатрическая экспертиза подтвердила наличие у девушки посттравматического расстройства психики, вызванного переживанием интенсивного страха, беспомощности и крайнего ужаса.       Несмотря на заявления Патрисии, пресса продолжала романтизировать её образ заложницы-революционерки, всё сильнее укрепляя такое понятие, как «стокгольмский синдром», в умах общественности.       И снова никакой симпатии и страха перед полицией. Не важно, сколько ещё примеров будет приведено, каждый известный случай имеет своё опровержение. Жертвы не привязываются к похитителям, не симпатизируют им — они боятся, и больше ничего. Позже этот синдром превратится в клеймо на женщинах, переживших насилие. Клеймо, которое заставляет жертву молчать о совершённом над ней насилии из-за страха, что общественность сочтёт её виноватой в случившемся.       Общественность будет игнорировать единственную причину, по которой жертва лояльна к действиям преступника, — страх, — продолжая утверждать, что реальная причина — это симпатия, влечение или привязанность. Виктимблейминг и стокгольмский синдром многие годы идут неразрывной парой.       Объяснением подобного отношения общественности к жертвам, пережившим насилие, можно назвать когнитивное искажение под названием «Гипотеза справедливого мира». «Гипотеза справедливого мира» говорит нам следующее:       «Мир устроен справедливо, и каждый получает то, чего заслуживает в соответствии с личными качествами. Хорошие люди награждаются, а плохие — наказываются».       В истории есть случаи, когда жертва покрывала агрессора, всячески мешала полиции в его поимке и своём спасении. Однако случаи эти чаще всего связаны с детьми. Психика ребёнка очень хрупка и беззащитна, потому не только допускает такого рода поведение, но и является единственным возможным исходом. В то время как подобные случаи у взрослых людей, как правило, вызваны только страхом.