XVI. Что дорого

      Все. Очередные сутки в тисках мыслей об одном и том же, с одной и той же фигурой в пятне света нужны, чтобы признать: зияющие дыры ее крепости не залатать самовнушением.         Кир, Кир, Кир, Кир, Кир – один Кир везде! Он вокруг, повсеместно: в голове, под ребрами в сжатых легких, в сгущенной атмосфере, в далеких отсветах зарниц, в алом закате, в звонкой тишине теплой июльской ночи и в нежном рассвете, в сквозняке и сломанном голосе Яна – повсюду. Там и здесь, во все концы, все края. Она возвращается к происходящему нон-стоп, глядя на него и не глядя. И думает, думает, думает – думает обо всем, что случилось вчера и не случилось сегодня. Вспоминает, вспоминает, вспоминает. Перебирает его поступки и фразы, словно бусины четок – туда-сюда, туда-сюда, сюда-туда, сюда-туда, силится воскресить интонации. И сердце тревожится о том, чего не узнало, о чем он не пожелал рассказать.         Было, о чем – все, что вчера он пытался спрятать в себе, проступало в напряженных, застывших мышцах тела. А она смотрела на него, ощущая движение льда под кожей, и понимала: сломать его словами – возможно, все зависит лишь от точности удара. Это Олегу не удалось пробить Кирову броню, а таинственный собеседник уложился в две минуты. Короткого телефонного разговора хватило, чтобы содрать с Кира все маски вместе с мясом. И накатившая было волна благодарности за его неравнодушие схлынула в один миг, уступив место волнению.          Она видела, вчера она видела, как по ходу беседы все шире распахивались глаза цвета охры, как открывался немой рот. Как, резко откинув голову назад, он замер и смотрел в небо, а после – в одну точку. Как подрагивали руки и чертились блеклой линией губы. Как он упорно отказывался ловить ее взгляд. Она чувствовала тускнеющую, густеющую, чернеющую ауру: его состояние сочилось сквозь эпителий клубами ядовитых паров.         Что нужно услышать, чтобы так измениться в лице и настроении? Кир не сказал. Но перед ней предстал уже совсем другой: бледный, непонятный, чужой – сам на себя не похожий.         — Как насчет какое-то время пожить у нас? — блуждая расфокусированным взглядом где-то за ее плечом, бесцветно предложил он. — Вернется ведь, сука…           Наверное, удар обухом по голове оглушает не так, как вопрос, заданный этим человеком. Сам в трансе, он умудрился вогнать в помрачение и ее. Потерялась, пыталась унять разогнавшееся сердце и глубже дышать, но все же смогла возразить, что Олег не станет караулить за углом, а если и объявится вновь, то не в ближайшее время. Однако ее лепет Кира не убедил: на нее он по-прежнему не смотрел, предпочитая разглядывать веранду, но на фразе про угол поморщился так, будто хлебнул скисшего молока.         — Мне с утра надо в город, это… В общем, позарез. Не… Не знаю, когда вернусь, — сообщил он хмурясь. Жмурясь. Кривя рот. Меж бровей двумя каньонами легли глубокие бороздки, а скулы проступили острыми выступами. Каждое слово будто выталкивалось. — Так что я предпочел бы, чтобы ты в это время была где-нибудь… В безопасности. Не то что я настаиваю, а все же в ближайшем радиусе такое место есть... Смотри сама, но мне этот вариант кажется оптимальным... — последовавший на паузе вдох врезался в сознание, кажется, навечно. — Яна я не могу взять… Мне придется оставить его на тебя.          — Конечно, — зачем-то кивнула она. Зачем, если он все равно словно ее не видел? Кир завихрял внутри хаос, его слова – вымученные – оседали, как ртуть, и укрывали, как плед. — Что-то стряслось?..         В ответ он лишь мотнул головой и, вцепившись зубами в губу, вновь крепко зажмурился. А когда открыл глаза, она оцепенела. Перед ней стоял потерянный мальчишка. Удрученный, раструшенный, ускользающий, пьяный. Оставленный.         — Нет, просто… — замолчав, Кир потер хмурый лоб. Прежде незнакомая ей отчужденность лучше всяких слов говорила, что объяснений можно не ждать. — Ноут рабочий нужно сдать. Подписать бумажки.         Чувствовала – врет! Хотелось спросить, почему он ей врет, хотелось прямо в лицо выплюнуть, что он совсем не умеет врать, да не поддался язык: ведь за каких-то полчаса до этого Кир блестяще исполнил главную роль в спектакле под названием: «Запудри мозги бывшему друга Сени». А за каких-то двадцать минут до этого ей казалось, что она никогда не раскусит его ложь и не услышит его правды. Выходит, она снова ошиблась: его правда читаема, нужно лишь поймать момент.          А губу он себе в результате прокусил – Еся отчетливо видела проступившую сквозь лопнувшую кожицу кровь. Шатнулся, с усилием, кулаком, вытер рот, пробормотал что-то под нос и нетвердым шагом двинулся к скамейке.          — Ну так что?.. К нам? — выдергивая из крыжовника букет и швыряя его под ноги, странным, бесплотным голосом уточнил Кир. Пугала его внезапная обесточенность, это броское несоответствие темы разговора и состояний.           Отчетливо помнит, как безуспешно пыталась взять себя в руки. Как, нагнувшись, Кир подцепил с газона бирюзовую коробочку, отрешенно повертел ее в пальцах и положил на край скамейки. А сам отодвинулся на противоположный. Отчетливо помнит, что готова была согласиться на его предложение ради того лишь, чтобы не сводить с него глаз весь вечер, все утро, а потом снова весь вечер. И утро. И день. И вечер. Легально. Легально ближе.          — Нет, я… Это лишнее, — кое-как подавив очередной приступ под названием «ты как мамочка, Сень», выдохнула она. — Сегодня Олег точно не вернется. Теперь он на какое-то время затаится, ему нужно все обдумать. Если тебе надо уехать и так будет спокойнее, я могу завтра утром прийти к вам и остаться до твоего возвращения. Но дом у меня есть. Свой.         Повисшая над макушкой тишина трещала помехами. Скрючившись на ступеньках, она исподлобья следила за тем, как, упершись локтями в колени, Кир спрятал в ладонях лицо, как пальцы побежали в волосы и там потерялись. А в голове вертелось одно и то же. Одно и то же «в безопасности». Ночь прошла – а оно никуда не выветрилось.         — Может, хоть расскажешь что-то? — наконец подал голос он. — Врага надо знать... А то я же… Ну, все же было построено буквально на догадках… На предположениях… На твоем же поведении и твоих скудных вводных. А лучше бы, чтобы на фактах.         Следила за каждым движением, проваливалась в интонации и думала о тех, кого он назначил врагами. О том, что если его ложь звучит в словах, то правда – в паузах между ними. Что и его правду, обнаженную, можно увидеть – в моменты, когда он упрямо отворачивается. Когда прячет глаза и эмоции. Что если все вокруг ведут себя ровно наоборот, то значит, Кир не все. Что если она запуталась, то окончательно. Что если сошла с ума, то уже.         Что если хочет доверять – ему, ей придется довериться. Ему. Не может доверие родиться из глухой обороны. Оно рождается из пройденной точки уязвимости. Из отказа оппонента ударить по проступившему больному и возникшего чувства безопасности – хрупкого, как прозрачная вуаль льда в первые заморозки.         — Нечего особо рассказывать, — выискивая по углам храбрости на признание, выдавила из себя она. — Мы были в отношениях пять лет, он оттачивал на мне свои способности к манипуляции. Я верила словам. Оказалось, они ничего не значат, ничего не стоят... Верила, что любящие люди способны меняться ради... Ради… — не могла произнести. — Это неправда. Что сама способна изменить человека. И это неправда. Я построила замок из заблуждений и в нем жила. Когда вера начинала иссякать, он ее питал. И я питала... Говорила себе, что должна верить. Просто словам, да… Теряла силы жить – и потеряла. Теряла себя – и потеряла. Меня как личность он успел стереть, — как робот звучала, как бездушная машина, которой вовсе не больно – не было и не будет. Но и это неправда. — Когда поняла, что меня почти нет, наскребла сил и сбежала. Иногда он напоминает о себе сообщениями, последнее время обещал приехать. Вот – приехал.         Ей тяжко давалось – показывая, прятать. Всей собой сопротивлялась открыться – стянутым горлом, скрючившимся телом, безумным биением пульса и нежеланием смотреть на него в тот момент. Помнит охвативший при мысли о том, какой перед ним предстает, ужас. Помнит, как думала, что поздно. Что нужно. Что зря.           — М-м-м… — промычал Кир. — Мои любимые истории о руинах. Обожаю, — и замолчал, и не повернул головы, и сарказм в его тоне остался висеть в воздухе прогорклым туманом. — Иногда я думаю, что слова – они сродни анальгетику. Всем нужны, а кому-то особенно. Некоторые знают и умело этим пользуются, и…  Но нужно ведь лечить, а не глушить, да?.. Как-то лечить?.. А еще от обезбола зависимость развивается, хрен соскочишь. В общем… Еще раз сочувствую.         А она думала, как едко. Как больно. И правдиво. Как ужасно, что и это тоже он произнес.       Что запущенный мыслительный процесс с фокусом на нем уже не остановится.        Что, выходит, слова для него не так важны.        Что, может, «знает и пользуется».        Что озвучил невыразимое.        Что провел те же параллели.        Что сошла с ума. Сошла.         — Да… Я… Мне... Я нуждалась в тепле – и… — она запнулась, в тревоге всматриваясь в ссутулившуюся фигуру. — Отличный урок. Я усвоила.         Повисшая над макушкой тишина разрывалась канонадой. Резко вскинув голову, Кир взглянул на нее, но в поддернутых маревом темных глазах правды было не видать.         — Пошли пить чай, Есь. Чай теплый, даже горячий, еще и молчит, так что проблем от него никаких. Давай к нам, а то мне еще нужно кое-какие рабочие дела порешать. Я тоже буду молчать, честное пионерское. Потом, если захочешь, вернешься домой. Но лучше бы… Возьми с собой что-то, не знаю… Ноутбук, скетчбук, книжку.         Не было привычной ей улыбки, не было легких поддевок, ироничных интонаций, разряжающих обстановку усмешек. Его прежнего не было, будто кто-то его сломал.         — Ян должен прийти, — чувствуя, как глядя на его, ломается сама, пробормотала она.         — Яну я позвоню. Или ты. С ним-то ты хоть на связи?         Прошла ночь, и первая мысль за сегодня: «Как он там?» Потому что, несмотря на все его попытки держать лицо, оно продолжало хранить отпечаток тяжести, оставленный тем телефонным звонком, сам он, как и обещал, до вечера хранил молчание, а карман ее рубашки хранил клочок бумаги. И Еся возвращалась туда снова и снова. Вот она говорит, что засиделась и что пора и честь знать. Вот он отрывает взгляд от ноутбука и смотрит на нее сквозь пелену собственных дум. Вот берет с подоконника Янов альбом и фломастер и рвет лист как придется, и пишет, и не подписывается, и складывает пополам, и поднимается, и все как в замедленной съемке. И подходит, близко, и все молча, и едва оттягивает ткань нагрудного кармашка, и кладет туда шифр, одиннадцать цифр, и поднимает глаза, и произносит: «На всякий случай». А потом: «Мы тебя проводим». «Всякий случай» жжет кожу сквозь набивной хлопок. Ей страшно достать и посмотреть, и запомнить комбинацию слету и навсегда.          Сто первая мысль за сегодня: «Как он там?» Потому что сдал пришибленного племянника на руки и был таков – она только «доброго утра» пожелать и успела. Потому что не похоже, что ее вообще восприняли: эта изломанная «улыбка» отражала что угодно, кроме радушия и веры в то, что утро действительно станет добрым. На пассажирском сиденье лежали ноутбук и папка. Она видела. Еще подумала: «Может, правду сказал?», но…         Но Ян сегодня сам не свой. И хнычет, и супится, и все ему не так, и все не то, и жмется к ней чаще и крепче, и в глазах непонимание и страх, и не может объяснить, в чем дело. Стрелки близятся к полудню, и это не прекращается.         А сейчас…  

.

          — Ладно, мороженого ты не хочешь, рисовать не хочешь, в прятки не хочешь и шалаш строить не хочешь. Может, купаться пойдем? — присаживаясь рядом на диване, закинула Еся новый пробный шар.         В ответ Ян лишь упрямо мотнул головой, и словечка не обронив. Этот шебутной ребенок был сам на себя не похож. Даже к друзьям не вышел.         Да что с вами всеми такое?..         — Давай к Соне отведу? — неуверенно предложила она. — Что скажешь?         Задрав голову, мальчишка воззрился на нее блестящим немигающим взглядом, а затем поспешно отвернулся. Поздно – Еся успела заметить и хмурые брови, и дрожащий подбородок, и бисеринки влаги в пушистых ресницах. Она успела услышать застрявший за сжатыми губами плач. У них с Киром совершенно точно что-то случилось, но ни старший, ни младший не желали делить проблемы с ней. Даже Жужа – и та распласталась на газоне, сложив голову на лапы, вяло поводя хвостом в ответ на зов и не проявляя ни малейшего интереса к общению.          Последнюю попытку…         — Малыш, если ты не скажешь, что произошло, я не смогу тебе помочь, — обхватывая Яна за костлявые плечи и притягивая к себе, пробормотала она. Рука ощущала напряжение каждой мышцы тщедушного тельца, но высвободиться он не попытался – наоборот, послушно привалился к боку и спустя секунды будто стал обмякать.           — Ничего, — глубоко вздохнув, буркнул Ян. Еся попыталась заглянуть в глаза, однако парень упорно отворачивался.          — У тебя что-то болит?         Беспокойство нарастало снежным комом. Интуиция кричала: «Болит!» Маленькая, хрупкая, раненая миром душа.          — Нет, — еле слышно прошептал Ян.          Снова ложь. Но это взрослые научились прикрывать свое вранье актерской игрой разной степени убедительности, а дети врать совсем не умеют, и истина сочится наружу из каждой клеточки их обнаженной, уязвимой, не успевшей обрасти броней кожи. Еся слышала, как слова бьются в мальчике и терзают его, и режут, и как он удерживает их из последних сил, наверняка беря пример… С кого? С отца ли, который не признавал права на слезы? Или с Кира, в режиме реального времени демонстрирующего, как должен реагировать на вызовы «настоящий мужчина». А с кого берет пример Кир?         Нельзя сдаваться. Нужно пробовать заходить издалека и раскручивать.         — Тогда, значит… Значит, ты просто не в настроении? А почему? Не выспался?          Ян не спешил вырываться – по-прежнему послушно сидел под рукой, но Есе уже чудилось, что он сжимается в комочек.         — Наверное, — вздохнув, бесцветно отозвался мальчуган.          — Понимаю. Когда я не высплюсь, у меня весь день насмарку идет, — осторожно продолжила она. — А почему не выспался? Комары заели?         Если бы вот так, клещами, тянули из нее, она бы раздражалась и злилась, но этот ребенок, к счастью, не показывал, что его уже успели достать. Он будто хотел, чтобы из него достали – то, что мучило, изводило и портило настроение.         — Мне было страшно, — шмыгнув носом, Ян замолк, но ненадолго. — А что такое «насмарку»?         — Это значит «впустую», когда ничего полезного не сделал, когда день прошел, а ты не заметил, — крепче прижимая его к себе, объяснила Еся. — А почему тебе было страшно? Сон плохой приснился?          — Потому что Кир больше меня не любит, — Кир? — Только я не понимаю почему. Я ничего плохого не сделал.         Кир. Могла бы и догадаться, ведь своими глазами все видела. Нутром чуяла, как что-то в нем рушится, но не допустила, что при обрушении обломками заденет и других. Кир… Причина не только ее противоречивых мыслей и безотчетных надежд, мучительных переживаний и сегодняшней бессонницы. Кир. Как же она сразу не догадалась?         Коснувшись губами душистого затылка, прошептала в макушку:         — С чего ты такое взял, малыш?         — Потому что он весь вечер и все утро молчал. Хмурился и как будто меня не замечал. Он такой был, когда папа… Ну… И он тогда меня не любил, — в голосе Яна слышалась безысходность, а Есе думалось, что «тогда», как это ни больно, Кир скорее терпел, стиснув зубы. Терпел и пытался смириться. — Сегодня утром я хотел его развеселить, но он даже не улыбался. Я загадал ему смешную загадку, а он даже не стал разгадывать.         — Если хочешь, мне загадай, — предложила она в попытке дать себе время сообразить, как быть дальше.         — Сколько раз мы сказали «два»? Один или два? — без всякого энтузиазма откликнулся Ян.         — Два.         — Неправильно, — поморщился парень. — Три, потому что только что ты сказала «два» третий раз.         Видно было, что сейчас Яна его «смешная загадка» не веселит. Еся все же попыталась выдавить улыбку, но получилась она, кажется, такой же фальшивой, что и у Кира этим недобрым утром.          — На такую загадку правильный ответ не дать, Ян. Даже Киру.         — Я знаю, — Ян замолчал на мгновение, а потом вдруг выпалил: — А вдруг он отдаст меня бабушке? — Не отдаст! — Я не хочу к бабушке, я хочу быть вместе с Киром. И с тобой. Я хочу с вами! Но если он отдаст, я не смогу...         Господи… Но это… Как мне тебе объяснить, солнышко?..          Не знала. Как донести до семилетки, что не все желания сбудутся и не все симпатии окажутся взаимны? Что порой сделать один шаг страшно даже взрослым, потому что однажды они уже наступили на мину? Что человеческие обстоятельства, опыт, цели и смыслы бывают совсем разными, порой непересекающимися? Что надежду надо хранить, не доводя до самообмана?            Никак. Объяснить такие истины способна лишь жизнь.         — Если люди молчат, это не значит, что они тебя больше не любят, — Хотя иногда значит — Потому что невозможно разлюбить внезапно, понимаешь? Не бывает так, что днем любишь, а вечером – нет, — Еся прижала Яна крепче, хотя куда, вроде бы, крепче. — Это значит, что у них испорчено настроение или что им надо подумать. Или что у них закончились силы. Или что они столкнулись с трудностями и прямо сейчас ищут выход. Или что обижены, но ты же сам говоришь, что ничего такого не сделал. Это временно. Конечно, Кир тебя любит, малыш, не сомневайся. И я люблю.         Казалось, мальчуган внимал каждому ее слову, но, когда заговорил сам, голос его звучал глухо и безнадежно.         — Он сказал, что больше не работает и что ему надо отдать ноутбук. Но почему тогда он не взял меня с собой? Папа всегда брал меня с собой... И почему не сказал мне, когда точно вернется? И почему все время курил? Он курил почти столько, сколько когда папа... И все время хмурился и ругался, что я долго не сплю и часто прошу пить. А я просто волновался и хотел посмотреть! — закричал вдруг Ян. — Потому что он стал пустой, и мне было очень страшно! И я хотел просто... Мне было очень страшно... Дом тоже был пустой, было очень-очень тихо... Я его звал, а он злился... И сам не шел спать.         — А что он делал? — пробормотала Еся, чувствуя, как, отозвавшись на детское горе, сердце медленно-медленно устремляется в пятки, касаясь внутренностей холодной щекоткой.         Что ты нам не сказал?..         — Ничего, — с какой-то обреченностью замотал головой Ян. — Он сидел на улице и все время курил. Он выключил фонарики и было темно. И Жужа все время лежала с ним рядом. И не шла ко мне, даже когда он ей говорил.    

***

        Что ты мне не рассказал? Что?!         Тимур уходил от прямого ответа. Упрямо юлил почти сутки, не желая вступать в бестолковые споры с чокнувшимся братцем. А может, это сознание братца юлило, отчаянно пытаясь нащупать истину и ее не находя. Может, это память подводила, отказываясь поднимать на поверхность когда-то звучавшие, но должным образом не осмысленные признания. Все, что Кир слышал в свой башке снова и снова: «Перестань себя жрать».          «Зря им не сказал», — вздохнул голос, игнорируя очередной немой вопль.         Как я должен был сказать это твоему сыну, Тим, а?! Как ты себе это представляешь?!         «Ну, согласен. А она что, не заслуживает?»         С губ сорвался то ли стон, то ли хрип, то ли что, перед глазами помутнело, и Кир, съехав на обочину, включил аварийку и ткнулся лбом в руль. Эти несчастные сто тридцать километров из пункта А в пункт В через пункт Б он пытался преодолеть гребаные три часа, и все никак.         А я что, не заслуживал?          «Я ничего от тебя не скрывал»         Голова гудела и лопалась, отказываясь смиряться с услышанным днем ранее. Он уже проходил через это в феврале, когда…         Когда Тимур каскадерил, Кир мучился жесточайшими приступами тревоги. Если съемки или выступления приходились на ночь, то толком и не спал, проваливаясь в поверхностную дрему и то и дело выныривая на поверхность. Но, как правило, все равно ставил будильник на четыре – проверить мессенджер на предмет отписок от брата. Глаза открывались сами, вперед будильника, сообщение обнаруживалось, и только тогда приходил он – успокоенный сон. Каскадерством Тимур занимался порядка пятнадцати лет и давно стал востребованным профессионалом, однако несмотря на это, каждую его смену Киру было неспокойно. После рождения Яна Тим перестал исполнять действительно опасные трюки, постепенно начал отходить от дел и твердил, что рисковать своей шкурой от скуки больше не входит в его планы на жизнь. Несмотря на это, каждую его смену Киру было неспокойно.         В то утро он проснулся в пять, проспав будильник, проверил телефон и понял, что сообщения до сих пор нет, хотя, передавая ему Яна, Тим сказал, что на съемках нечего делать, так что освободится он быстро. Племянник мирно сопел в соседней комнате, а вот с Кира сонливость как рукой сняло. Тимур не отписался ни в пять тридцать, ни к шести. В шесть тридцать Кир набрал сам и не дозвонился. Набрал в шесть тридцать пять, шесть сорок, шесть пятьдесят и в семь.  К семи десяти была выкурена треть пачки. В семь пятнадцать он вновь слушал гудки. В семь двадцать перерывал контакты телефона и соцсетей в попытке найти хоть одно лицо, которое могло бы в это время суток подтвердить ему, что брат в порядке. В семь тридцать стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, в бессилии сжимая в руке мобильник. У Тимура с собой всегда имелся power bank, так что версия с разрядкой телефона исключалась. В семь тридцать пять снова набирал, параллельно молясь, чтобы гребаный телефон тупо спиздили. В семь тридцать семь осознавал, что в этом случае Тимур в любом ушатаном состоянии уже стоял бы на пороге, зная о психах младшенького. В семь тридцать девять со всей отчетливостью понимал, что на смене с Тимом что-то стряслось. В семь сорок открыл в интернете список московских больниц и номеров справочных. В семь сорок один телефон ожил. В семь сорок два пропадающий в ямах сотовой связи чужой утомленный голос выразил соболезнования в связи с гибелью брата в результате получения несовместимых с жизнью травм. В семь сорок два пришла смерть.         Дальше – затяжной прыжок в жерло Ада, где он горел, фактически себя не помня. Где Ян в один миг из веселого смешливого пацана превратился в бледную тень от бледной тени. Где безостановочно плакала пережившая собственного сына мать. Где общение с полицией перемежалось с организацией похорон. Где выяснилось, что несовместимые с жизнью травмы были получены не в результате неудачного исполнения трюка, а в результате предрассветной поножовщины в подворотне, случившейся всего через час после того, как Тимур покинул площадку. Где следователь пытался выяснить у него, какую жизнь вел брат, имел ли с кем-то конфликты и счеты. Где все, чем он мог помочь следствию, ограничилось знаниями о внушительных долгах, в которые Тим влез, пытаясь раскрутить дело по строительству эко-домиков. Где менты ухватились за эту версию и взяли ее в разработку. Где дни, недели и месяцы проходили в полной потере ориентира, в депрессии, приступах самобичевания и жесточайшей борьбе с чувством вины за то, что был недостаточно внимателен к жизни и проблемам Тимура и недостаточно настойчиво пытался помочь их решить. Где оформлял на себя временную опеку над племянником, понимая, что должен дать Яну то будущее, о котором мечтал брат. Где знал, что это последнее и главное, что он может для Тима сделать. Где потерял себя прежнего и не мог найти себя нового.          А сейчас…         Первые часы после смерти Тимура он существовал в попытке примириться с осознанием, что Тим разбился. И не мог.          Больше пяти месяцев вывозил, сживаясь с версией, что убийство брата – дело рук причастных к его бизнесу: что Тимуру «воздали» за долги, отдать которые было вполне по силам – по его, Кира, силам. А он после нескольких провальных попыток помочь предпочел послушаться и отстать, в то время как должен был, игнорируя отказ, распихать эти сраные, бесполезные, вонючие гнилые бумажки по Тимовым счетам и карманам, а лучше по всем отверстиям тела, чтобы тот заткнулся и отдал их кому надо. Он так и не простил себя за эгоизм и слепоту, а брата – за молчание. Не мог. Он изнасиловал собственную память и отдал ментам все, что удалось вспомнить, он уповал, что ублюдков отыщут и покарают по всей строгости закона.         Последние сутки он существует в раздрае неизвестности. Все, что осталось в башке после вчерашнего звонка, это: «Сорокин». «С бизнесом не связано, след был неверным». «Будьте добры на явку».          Что ты мне не рассказал?!                     «Аньке позвони»  

.

.

      С Анькой на проводе до места назначения Кир и добрался. Этот пустой треп, в который она так хорошо умеет, отвлек от какофонии в распухшей голове и слегка усмирил внутреннюю бойню. Анюта, считав его состояние с трех нот, трещала без умолку, не требуя вовлеченности в разговор, и, честно говоря, сейчас, припарковавшись в ничем ни примечательном тихом московском дворе и заглушив двигатель, Кир не вспомнит, о чем шла речь. Помнит, звучало «Костя все знает», «У них будет малыш», «Я все-таки дура, Кирюша» и «Я себя не понимаю». Помнит, как от комментариев насчет Кости удержался и как в сердцах ляпнул, что зато сам теперь очень хорошо ее понимает. Помнит, в это признание Анька вцепилась клещами, стремительно определила подрывательницу его мироустройства и весь остаток пути пыталась выяснить у него, что да как, в то время как он весь остаток пути жалел о своем длинном языке и вяло отбрыкивался, пытаясь увести разговор в сторону увольнения. Кончилось все Анькиным клятвенным заверением как можно скорее явиться на дачу лично – теперь якобы с целью оценить масштабы бедствия.         Да-да, так он и поверил. Явиться со дня на день она обещает с начала мая.         С усилием проведя ладонями по лицу, стянув пальцами волосы, Кир обреченно воззрился на забор с колючей проволокой, зарешеченное КПП и виднеющееся за ним неприветливое серо-голубое здание следственного отдела. Не знал, чего ждать, какие еще откровения обрушатся на голову и в каком состоянии он отсюда выползет. Голос брата шептал: «Ну же, ты хочешь правды», а сердце сомневалось, что выдержит. Станет ли ему легче, если сейчас выяснится, что Тимур погиб от ножа попросившего прикурить гопника, или он свихнется от осознания, насколько вопиюще бессмысленной была смерть того, кто так любил жизнь?         Помнишь, как ты отца из вытрезвителя забирал?         «А то. Нажрался и пошел буянить после ссоры с матерью. Любил он ее»         Сомневаюсь         «Не сомневайся. И нас… Как умел»         Тебя         «Нас. Иди»  

.

        Стены уже знакомых пустынных коридоров падали, складываясь над головой бетонным домиком. И давили. За то время, что Кир здесь не появлялся, тут успели сделать поверхностный ремонт и заменить освещение, так что теперь он шел не по тускло-зеленым лабиринтам, а по светло-бежевым, скользя равнодушным взглядом по зашарканному линолеуму и обитым коричневым дерматином дверям. На общей гнетущей атмосфере здания легкая «косметика» не сказалась. Не изменился запах закона и порядка: здешний воздух был по-прежнему напитан самыми тяжелыми человеческими эмоциями – страхом, отчаянием, болью и чувством безысходности. А мрачные сосредоточенно-уставшие лица попадающихся на пути сотрудников светлее и свежее за эти месяцы не стали.         Пытаясь дышать глубже, Кир отстучал в нужную дверь, дождался приглашающего: «Входите» – и надавил на ручку.         Андрей Сорокин. Будто и не отходил от своего окна, не менял пуловер, выражения лица и парфюм.         Зимой Киру было глубоко все равно, что за личность расследует гибель его брата, а сегодня подметить удалось с порога: довольно молодая личность. Женатая. И, кажется, настроенная более или менее приветливо. По крайней мере, скупая улыбка, коснувшаяся губ следователя в момент пересечения взглядов, говорила, что в горло «свидетелю» в ближайшее время не вцепятся. Хотя... Кажется, в феврале с ним тоже по-божески обходились.         — Здравствуйте, — буркнул Кир, проходя в кабинет и тут же обнаруживая, что не помнит отчества. — Простите, забыл, как вас по батюшке.         Че ты несешь?         — Евгеньевич, — понимающе усмехнувшись и сделав приглашающий жест рукой, напомнил Сорокин. — День добрый, Кир Александрович. Проходите. Быстро вы, однако.         Конечно. Это же Тимура касается         Стул был все так же же́сток и жесто́к к пятой точке (видимо, чтобы подозреваемые чувствовали себя как на иголках и прокалывались на допросах), а папки с документами высились вдоль краев стола теми же высокими башнями.          — Как дела у племянника? — поинтересовался следователь, не успел Кир устроиться на злосчастном стуле.         — В целом, нормально. Вроде уживаемся, — нахмурился Кир. Что сказать, тот факт, что спустя пять месяцев этот блюститель порядка все еще помнит о Яне, немало его удивил. Именно Сорокин еще в феврале как бы между делом обрисовал ему безрадостные перспективы Яна в случае, если никто из близких не возьмет на себя опеку. И спасибо, потому что сам Кир до того момента был крайне далек от понимания происходящего.         — Постоянку оформлять собираетесь? — присаживаясь в свое кресло и сцепляя руки в замок, уточнил Сорокин. — Уже пора. Сроки подходят. Насколько я помню даты, на решение у вас осталось порядка месяца.         Мы не в соцопеке         Честно говоря, вопрос показался бестактным и ответить на него хотелось грубостью, например, заявив, что такие разговоры он будет вести с соответствующими органами, а сюда приехал по делу брата. Однако Кир каким-то чудом удержался. Удивительно, но именно этот опер умудрялся к себе располагать (хотя задача ли это следователя?)         Вздернув подбородок повыше, Кир мрачно изрек:         — В зависимости от того, что вы мне сейчас скажете, Андрей Евгеньевич.          Сорокин заходил издалека, и это нервировало просто до чертиков. Чего Кир не терпел, так это давления. Кроме того, следователя хотелось ускорить, потому как за сутки нервы сдали и пытки неизвестностью более не выдерживали. Если сейчас прозвучат обвинения в намерении сбить со следа, он за собственную реакцию не ручается. В конце концов, еще в марте прошел все круги унижения на сраном детекторе!         — Да, понимаю, — согласился Андрей Евгеньевич. — Я не просто так спросил вас о племяннике. Мы отрабатываем новую версию, она... Вы меня слышите, Кир Александрович?         Кир заторможенно кивнул, неохотно отмечая про себя, что от внимания этого силовика не ускользает ничего.          —  В инфополе соцсетей сегодня посеян фейк о завершении расследования по уголовному делу об убийстве гражданина России Аверьянова Т.А. и о судебных слушаниях по избранию меры пресечения для обвиняемого в совершении преступления, — тон Сорокина изменился, и теперь фразы он чеканил, забивая их гвоздями прямиком в чужой мозг. —  Повторю, информация ложная, какое-то время она будет активно распространяться через правильные каналы. Не обращайте внимания. Мы рассчитываем выманить на свет убийцу. Далее, если все сложится желаемым образом, будем ловить на живца. Живцом станете вы. При вашем согласии, конечно. Разумеется, риски для вас имеются, и мы их учитываем. В качестве стимула я готов ходатайствовать о дополнительных двух месяцах по решению касаемо вашего племянника.         Андрей Евгеньевич взял выразительную паузу и, не дождавшись от цепенеющего Кира ровным счетом никакой реакции, продолжил – в уже куда более мягком тоне:         — Вы, конечно, в курсе: закон определяет, что разрешение на временную опеку выдается сроком до полугода, после чего опекун или оформляет постоянную, или отказывается от взятых на себя обязательств. Однако в редких случаях ­– крайне редких, подчеркну – возможны исключения в виде продления опеки еще на два месяца.            Кир поднял на следователя помутневший взгляд.         — Вы думаете, я отдам сына своего брата?         Хотя спросить хотел совсем о другом: «Вы думаете, я настолько дорожу своей никчемной шкурой, что меня надо уговаривать вам помочь?» Впрочем, два вопроса неуловимо пересекались меж собой. Точкой их пересечения был Тимур.         — Я думаю, у нас на вас достаточно данных, чтобы полагать, что такой вариант возможен. Вы сами любезно нам их предоставили, — считывая вопрос в глазах, пояснил Сорокин. — Вот тут, — похлопал он по папке под рукой. — ОАЭ. От вашей компании мы получили информацию, что вы спровоцировали собственное увольнение. Возможно, вы все-таки собрались покинуть страну, кто знает, что у вас на уме. Возможно, у вас закончатся средства содержать себя и ребенка, и вы будете вынуждены поторопиться с решением. Возможно, вы…         — Ну, раз у вас полное досье, наверняка и информация о моих счетах у вас имеется, — раздражаясь, перебил Кир. — И вы в курсе, что средств мне хватает.          Звучал он сквозь зубы, и Сорокин вскинул брови.         — Ваши счета – это отдельная тема. Вопросов к ним у нас пока нет, но... — Андрей взял очередную паузу и как-то странно, сочувственно улыбнулся, — но есть те, кто готов организовать вам проблемы. А если этот кто-то организует вам проблемы, мальчика у вас заберут без суда и следствия. Ваша мать в ее возрасте и с ее пенсией вряд ли потянет уход за ребенком, — Я ей, вообще-то, деньги пересылаю — И тогда…         Следователь замолк и выжидающе уставился на своего подопытного.         — Можно ближе к делу, пожалуйста? — не выдержал Кир. Он чувствовал себя наивным дитем, с какого-то фига решившим, что менты выложат перед ним все карты. Сорокин сказал так много и вместе с тем – ничего по сути явки, зато успел вытянуть из него жилы, надавить на болевые точки и попробовать запугать.         — Да, конечно. Как себя чувствуете, Кир Александрович? — участливо поинтересовался Андрей Евгеньевич.         — Нормально, — соврал Кир. Резкая смена интонаций на отеческие отозвалась взрывной волной мертвенного холода, прокатившейся по телу.         — Может?.. — Андрей Евгеньевич выразительно щелкнул пальцами по шее. — Думаю, сейчас вам не повредит.         Алкоголь здесь ему еще не предлагали. Что это значит?         — Я за рулем, Андрей Евгеньевич, — обессиленно простонал Кир.         Нет, это было невозможно! Не понимал он, зачем Сорокин продолжает тянуть резину. С каждой минутой, проведенной в этом сером обезличенном кабинете, где каждая папка кричит о чьей-то беде, ему становилось все дурнее. Еще немного – и мозг вырубит органы чувств в целях самосохранения. Перед глазами мутилось, в ушах поднимался шум, и сфокусироваться на происходящем становилось все сложнее.         — М-м-м, как хотите. Я должен предупредить вас, что запись, которую я сейчас включу, может оказаться для вас травмирующей, — не сводя с него внимательного взгляда, негромко продолжил следователь. — Наш информатор сообщает, что получил этот аудиофайл по e-mail. Он также утверждает, что обнаружил письмо лишь неделю назад, когда чистил почту, которой давно не пользуется. Работа с информатором проведена в полном объеме, он дал показания на детекторе лжи. Вы готовы?          Пространство плыло. Сердце зашлось в хаотичной пляске, наотрез отказываясь отвечать на поставленный вопрос, а интуиция проснулась и шептала теперь, что сегодня кто-то нажрется вдрабадан. Что там, на этой записи?         — Да, — прохрипел Кир.         — Сейчас ваша задача – попытаться узнать оба голоса, Кир Александрович, — мягче прежнего пояснил Сорокин. — Мы полагаем, вы на это способны.         — Я понял, — осознавая, что не понимает ничего, но уже чувствуя, что прежним отсюда не выйдет, просипел Кир.         Андрей в сомнении смотрел на него. На молодом лице читалось стертое сочувствие, и оно, черт возьми, пугало до одури, идя вразрез с представлениями Кира о том, как должны вести себя следователи. Андрей Евгеньевич Сорокин проявлял больше «человеческого», чем должен был. Возможно, потому что не подозревал сидящего перед ним в совершении преступления или лжесвидетельствовании. А может, потому что еще не очерствел к чужому горю. Думать о том, что эмоции у следователя вызывает понимание, что за участь уготовлена его заложнику, не хотелось.           Палец Сорокина застыл над включенным экраном собственного гаджета.         — Мы полагаем, что Тимур Александрович мог что-то предвидеть, — не сводя с Кира пристального взгляда исподлобья, продолжил он. — Первые восемь минут – пустые, перемотаем. Последние минуты я вам слушать не дам. Запись отправлена тринадцатого февраля этого года в пять часов двенадцать минут утра.          — Включайте!         Пространство кренилось, внутренности скручивало, а грудная клетка не двигалась, как не двигались и извилины в опустевшей голове. Легким отчаянно не хватало воздуха, Кир понятия не имел, как заставить себя сейчас сосредоточиться и быть им полезным. Еще ничего не случилось, а он ощущал себя так, будто вновь сходил прямиком в Ад и горел там в языках синего пламени. Пытаясь нормализовать состояние, прикрыл глаза.         — Давно не виделись, чувак, как жизнь? — раздался гнусавый, будто простуженный голос.         — Нормально, — отозвался второй, и в то же мгновение с сердца содрали лоскут, а к горлу подкатила тошнота. — Нашел ты, конечно, местечко для встречи после долгой разлуки. Почему не днем?          Со всей дури вцепившись зубами в губу, а ногтями – в кожу, Кир сложился пополам. Позволяло бы тело, скрутился бы в узел, но одеревеневшие мышцы застыли в заданном положении.         — Что, не нравится? Местечко? — хмыкнул гундосый. — Забыл уже, как мы ночами любили шарахаться по дворам? Я думал, ты оценишь этот реверанс былому.         — Не в пять утра, — отозвался второй, усталый, голос. Кто-то продолжал методично стягивать с Кира кожу, освежовывая по-живому. Запись только началась, а тело уже сотрясалось в неостановимой судороге. — В пять утра я теперь способен оценить только подушку с одеялом. Что хотел?         Пять…         — Стареешь, — хмыкнул простуженный. — Хотел?.. Машку помнишь? Не забыл еще любовь свою?         Пять двенадцать…          Уши улавливали его молчание, вслушивались в шорохи и пытались распознать родное дыхание. Кажется, кто-то из них прикурил. Кое-как протолкнув застрявший в горле ком, Кир прижал ко рту кулак. Крутило, подкатывало и выворачивало наизнанку.         Пять двенадцать…          — Шесть лет уже ее нет… — продолжил гнусавый. — А долги ее есть. Кто-то должен их отдать.         Ты, сука! Ебучая гнилая тварь! Отойди от него!         Кем бы он ни был, Кир возненавидел его всеми фибрами своей мелкой ничтожной душонки. Пять двенадцать утра, пять двенадцать… Никогда еще с такой выжигающей внутренности яростью он не желал кому-то сдохнуть в ядерном аду.         — Не смотри на меня так, — не удостоившись ответа, фыркнул назначивший стрелку. — Она мне за кокс осталась должна.          Остановите…         — Я так и знал… Ну ты и гнида… — прошипел брат. Киру казалось, еще мгновение, и он попросит выключить запись, откроет окно и в него выйдет. Он был не в состоянии это слушать, он не мог! Тринадцатое февраля, пять часов двенадцать минут утра. Это последняя сигарета, последние чувства и слова Тимура… Пять двенадцать...         — Спокойно, Шмель, — Подростковая кличка… — Я не хотел ей поставлять, но она очень убедительно просила, — раздался тошнотворный смешок. — Как я мог отказать старой подруге? Она так умоляла. Клялась и божилась, что отдаст бабло, слышишь ты меня? Клялась собой, тобой и вашим сыном, — Сука… — Говорила, что продаст свою хату и будет жить у тебя. Рассказывала, что уже выставила ее на ЦИАН, — Этот голос... Я его... — И кинула меня, отправившись к праотцам. Я бы тебя не трогал – я же и не трогал тебя, ведь так? – но у меня большие проблемы и мне позарез нужны бабки.         — Чего ты хочешь? Конкретно.         Презрительный, замогильный тон брата не оставлял сомнений в его мыслях, тело набили ватой, координация в пространстве терялась ежесекундно, перед глазами плыли кровавые пятна, а на губах стыла просьба остановить.         Уходи оттуда… Тимур, уходи! Прошу тебя, умоляю…          «Ты смешной, братиш»         Нутро цепенело и леденело. Слушать еще живой, с хрипотцой голос Тимура, и знать, что ему осталось несколько минут, оказалось испытанием, которое он вынести не мог. Вся картина рисовалась перед внутренним взором с отчетливой ясностью, и лишь лицо убийцы оставалось стертым пятном. Кир видел, как холодно брату в своем тонком, не рассчитанном на долгие зимние прогулки осеннем пальто, слышал, как он обдувает теплом дыхания озябшие ладони, чувствовал его зреющее раздражение и осязал его решимость противостоять шантажу. Стоял там, вместе с ним, в темном тесном дворе и жаждал принять тот нож вместо него. Это его жизнь никчемна, а Тим… Тим ее любил и умел радоваться каждой отведенной минуте.          — У тебя ведь свое дело, — откликнулся гундосый ублюдок. — Уверен, тебе не проблема найти два, а лучше три миллиончика. Миллион сверху как компенсацию за причиненный моральный ущерб и проценты. Этой суммы мне как раз и не хватает.         В нос ударил запах формалина, и перед мысленным взором встало замазанное бледное лицо в проступавших под убогим, дешманским тональником ссадинах. На переносице, на скуле... Обескровленные синие губы. Статуя окаменевшего отца. Непрестанный град беззвучных слез слабой матери, которая тем не менее обхватила Яна, отказываясь пускать его попрощаться. Как она безостановочно мотала головой, не веря. Ян вырвался и побежал.       Себя в тот день не помнит.       — А еще чего тебе? — процедил Тимур сквозь зубы.          Пожалуйста, Тим, не начинай… Не нарывайся…          …Металлический привкус теплой липкой жидкости во рту, бесконтрольное, неуемное содрогание тела, давление запястий на глаза и горячая вода. Рвущееся через горло сердце. Выключите…           — Что, неужели не найдешь? — в наигранном удивлении поинтересовался гнусавый. Этот гондон чувствовал себя уверенно: в его кармане лежало перо. А Кира сжирали вселенский страх, бессильная ярость и всепоглощающая, ослепляющая ненависть.          Ты знал, что у него нож?..         «Я давно его знал», — уклонился от ответа Тимур. Казалось, брат стоит прямо за спиной. Или это прямо над головой витает его спокойный, обретший покой, не требующий отмщения дух. Но жажда мести наполняла собственные вены, в ушах отдавалось свое же дыхание, а челюсть начало сводить.           — Я только долги раздал, — Раздал?.. — так что денег нет. Да даже если бы и были, то не для тебя, — сухо откликнулся брат. В его надломленном голосе слышался прекрасно знакомый Киру предупреждающий треск. — Тимур, прошу, не надо… Это лишь бабки, они того не стоят… — Ты знал, как плотно она сидела, знал, сколько сил было потрачено, чтобы ее вытащить, знал, что у нас маленький ребенок, знал меня – и барыжил.          — Это был только ее выбор, — безучастно ответила гнида. — Она сама его делала. Кто ж виноват, что не в твою с сыном пользу. Может, ты?         Ты пожалеешь, что родился…         «Тише, Кир… Тише…»         — Вали. Или я тебя на месте урою, — чужим, пугающе бестелесным голосом предупредил Тимур. А Кир вдруг обнаружил себя покачивающимся взад-вперед в крепком обхвате собственных рук. За пеленой злой воды ничего не видели глаза, только уши продолжали ловить каждый звук.         — Не уроешь, по старой дружбе. Это просто бабки, Шмель, но они мне нужны.         Тимур… Пожалуйста… Уходи оттуда… Уходи!         Ощущал, как в образовавшемся вакууме плавно сходит с ума. Знал, что все кончится с секунды на секунду. Что душа отлетела, оставив в нем единственное желание – превратить жизнь этого материализовавшегося в голосе ублюдка в кошмар наяву. Этот голос... Смутно знакомый, гнусавый, морозом под кожей. Жажда мести поднимала голову, в то время как сам Кир поднять ее, чугунную, уже не мог. Но чувствовал: если после придется сесть самому – что ж, так тому и быть… Он эту суку найдет. Найдет падаль.         «Ян…»           — Денег нет, — отрезал Тимур. Приливы ледяных мурашек окатывали от загривка вниз, по позвонкам и костям, насыщали жидким азотом вены и капилляры. Остановите....         — Я уверен, они отыщутся, когда ты придешь в детский сад за своим сыном и его там не обнаружишь, — тон гондона сменился, раскачивание резко прекратилось, и вся шерсть на теле разом встала дыбом. — Или когда махинации в компании твоего брата повесят на него, — Махинации?.. На кого? На меня?..  — У меня есть рычаги воздействия, Шмель, — Ты! Уебок! — На что только люди не идут ради халявного грамма кокса, сам видел. Закроют невинного парня, никто и разбираться не будет, — гундосый издал звук, похожий на мычание, а Киру стало до того плохо. Все в нем вопило в мольбе остановить запись, все кричало, что здесь – конец, но немые губы не подчинялись. Он слышал предсмертный хрип собственного дыхания, тело скручивало в судороге, и пол притягивал.         — Если с их голов хоть волосок упадет, ты спросишь себя, зачем родился.         Каленая сталь в голосе брата вызвала жесточайший приступ тошноты. Это – всё. В точке кипения Тимура не смогла бы остановить даже родная мать, никто бы не смог. Внутренний взор был беспощаден: Кир видел, как брат сделал шаг вперед, как обратились в камень его кулаки, чувствовал бурлящую в его венах ярость, решимость драться не за себя, но за своих. Он слышал его, осязал каждой клеткой себя. Он им был. Ответ получен страшной ценой.         Уходи… Уходи, Тимур, не слушай!          Будто этот истошный, отчаянный вопль мог хоть что-то изменить.         — Контора там гнилая от и до. Остается только СК наслать, — проигнорировав последнее предупреждение, холодно продолжил ублюдок. Хотелось зажать руками уши. — А еще знаешь…  Базарный Карабулак – это ведь не весть как далеко. Одним днем можно обернуться. Да? — Сука! Не слушай, Тимур! Это бред! Он блефует! — Я подготовился к нашей встрече, Шмель, у меня на руках вся информация. Вся. И на брата твоего, и на мать, и адрес сада твоего сына, все есть, — Уходи! — Достать ее несложно, когда в твоем распоряжении звучные ФИО, ценный товар и связи в структурах, — Тимур! — Условие спокойной жизни твоей семьи – каких-то два миллиона рублей. С процентами. Не отдашь ты, отдадут твои родн…         Шумы… Мир уничтожали шумы...          — Достаточно. Вам знакомы голоса, Кир Александрович?         Уткнувшись в колени, Кир пытался дышать. Всё… Здесь – всё. Это – всё. Вот тут, в этой точке. Всё. Тут, в шуршании тканей, в глухих звуках ударов, возни, в рыке и хрипах… Тут, куда только что так бесцеремонно ворвался третий. Кир не мог взять в толк, чего от него хотят. Голоса?.. Какие голоса? В его голове звучал единственный голос – Тимура. Живой, хриплый, трескучий, злой, взбешенный. Его душа жила теперь единственным желанием – жаждой отмщения. А перед широко распахнутыми глазами стояла плотная пелена.         — Тимур… — не в силах разогнуться, просипел Кир.          — Значит, вы подтверждаете. Второй голос?         Обессиленно мотнул головой. Нет, второй в памяти не всплыл. Точнее...           — Минуту, — попросил Кир.          Не спасет его минута. Ему теперь вообще вряд ли что-то поможет. Глаза резало, горячая вода обжигала запястья, а тело скрючилось в спазме. Ощущал себя, словно прошел казнь на электрическом стуле и почему-то выжил. Внутренности корежило, перемалывало и проворачивало в фарш, сердце кололо тысячью игл. Тимур погиб в драке, ценой собственной жизни расплатившись за благополучие маленького сына, балбеса-брата и пожилой матери.          — Кир Александрович, — раздалось над головой, — мне жаль, что вам пришлось это слушать. Это вынужденный шаг. Выпейте.         Чтобы распрямиться, пришлось приложить усилие: все, чего ему сейчас хотелось – свернуться калачиком в каком-нибудь темном пыльном углу и сдохнуть там, никем не тронутым. Пелена размыла вложенный в руку стакан и лицо того, кто находился с ним в одной комнате, а джинсы намокли от расплескавшейся воды.         — Вы способны воспринимать?         Кивнул.          Ни к чему он больше не способен.         — Наш информатор сообщил, что получил запись непосредственно с адреса почты Тимура Александровича. По разговору очевидно, что Тимур Александрович был знаком со своим убийцей и знаком, видимо, давно, — озвучил Сорокин очевидное. — Возможно, убийца сбежал с места преступления, и ваш брат успел отправить файл нужному человеку прежде, чем... Простите. Возможно, когда вы выйдете из состояния аффекта, вы сможете что-то вспомнить.          Кивнул.         — Второе, — в интонации следователя вновь проступили нотки железа, но ей-богу, казнь состоялась, и теперь Киру было все равно, что дальше, он видел лишь один возможный вариант грядущего, — если вы вспомните обладателя голоса, настоятельно прошу вас не предпринимать никаких действий в одиночку. Вы должны сообщить информацию незамедлительно, непосредственно мне, как лицу, уполномоченному вести следствие по делу вашего брата.         Блядь         Кивнул.          Помехи в сознании мешали воспринимать, слова наслаивались друг на друга, и смешивались, и спутывались, и образовывали в голове кашу. Расхлебывать которую он будет потом. Сейчас же власть над ним брала вязкая как вар апатия, и удерживать себя на поверхности стоило остатков сил.           — Третье. Мы вбросили фейк и рассчитываем, что подозреваемый выйдет из тени, — четко, делая длительные паузы между смысловыми блоками, продолжал Сорокин. — И что выйдет он на вас. Почему? Потому что у него, как он уверяет, есть инструменты шантажа. Допускаю, что и на вашего брата что-то было, и даже – что он об этом знал. В этом смысле очень хорошо, что вы вывезли вашего племянника из города. Не смотрите на меня так, Кир Александрович, — Как? — контакты между органами правопорядка и соцопекой налажены, где вы теперь обитаете, мы в курсе, — Пофиг — Там и оставайтесь. Если вы дадите согласие на активное сотрудничество со следствием, я в ближайшее время сделаю запрос о продлении периода временной опеки еще на два месяца сверх положенного, — Андрей Евгеньевич замолк и выразительно посмотрел на него. — Аргументация для социальных служб у нас имеется – необходимость обеспечения безопасного места пребывания для вас, как важного свидетеля следствия, и вашей семьи. И, как результат изоляции, невозможность своевременно оформить бумаги. Нам там пойдут навстречу без лишних расспросов. Однако дальнейшее продление невозможно по закону.          А если не согласен, то и хуй с нами? — мелькнула в голове ядовитая мысль. Мозг не мог прощупать логику этого предложения, но она наверняка имелась, это просто кто-то совсем отупел от боли и оказался не в состоянии вникать.          Просто плюшка. Способ продавливания жертвы с целью получения «правильного» ответа. Они же вроде как на живца хотят ловить. Видимо, по их логике, живец дорожит собой больше, чем памятью брата, и его надо подтолкнуть в нужную сторону.         — Впрочем, даже если вы не согласны, я все равно готов сделать запрос и настоятельно попрошу вас эти месяцы не соваться с ребенком в город, — как считав его презрение со лба, мрачно заключил Сорокин. — А к маме?.. — В Карабулак не надо мальчика везти, — Да ты кто такой? — Там, в случае чего, мы ничего сделать не сможем, лучше пусть он нахо…         — Согласен, — силясь включиться и заставить язык работать, прохрипел Кир. Разумеется, он согласен, и ему не нужны поощрения. Прежняя реальность мерцала разлетевшимися окрест, вспоровшими брюшину осколками, а новая плыла и двоилась в сознании, не торопясь собираться в единый конструкт. Но по крайней мере в этой, новой, реальности у него появилась истинная, желанная цель. Тимур поймет.         «На тебе Ян»         Я знаю этот тембр, Тим. Я ведь когда-то его слышал… Почему ты не отправил это мне?         «Дурацкий вопрос, братиш. Вот поэтому, поэтому самому. Тебе теперь херни не дадут наделать».         Склонив голову на бок, Сорокин вперился в Кира цепким взглядом, но тот оставил попытки оценивать поведение человека перед собой: анализ забирал силы, и без того давно иссякшие.         — Хорошо. Таким образом, Кир Александрович, давайте закрепим. Мы ждем от вас любой информации о связях и отношениях вашего брата со всем его окружением – любой, какую вы только сможете вспомнить. Мы требуем от вас отказа от совершения импульсивных сиюминутных поступков и незамедлительной передачи всех доступных вам данных следствию. В случае, если лицо выйдет с вами на связь, вы, не вступая с ним в переписку, сразу звоните мне, и мы – Кир Александрович, вы слышите меня? – согласовываем дальнейшую тактику наших с вами действий. За свою мать сильно не переживайте. Вы для него гораздо более близкая и удобная цель. С деньгами, чего о вашей матери, я думаю, не скажешь. И с уязвимостями, на которые можно давить.         — Что же он до сих пор не вышел? На меня? — просипел Кир. О, как бы ему хотелось! Как бы ему хотелось свернуть шею этого ублюдка собственными руками. Жизнь за жизнь. Раздался бы неприятный хруст, и на том бы все кончилось… Ненависть придала бы сил переломить любую шею.         «Ян…»         — Залег на дно, — как о чем-то, само собой разумеющемся, сообщил Сорокин. — Да... — Но пока он прячется, деньги у него не появятся. Разумеется, делать единственную ставку мы не станем, расследование будет вестись своим чередом, но варианты на столе.          Последний вопрос. Получить ответ на который у Кира особой надежды не было.         — Кто передал вам запись? — выдохнул он.          — Личность информатора я раскрывать права не имею, — покачал Сорокин головой. — Кто-то может вместо вас сесть сейчас за руль? — с неожиданным сочувствием поинтересовался он. — В данный момент вы не выглядите психически стабильным.         Дыхание с горем пополам восстанавливалось, пространство обретало резкость, а сказанное – раскладывалось по укромным углам, но кое-как отстроенные за эти месяцы опоры покоились теперь внутри грудами разломанных, раскрошенных кирпичей. И там, под завалами, кто-то беззвучно плакал… Наверное, это был он. Беспомощный и бессильный, спасенный ценой жизни, брошенный ребенок.         — Вы как папочка, Андрей Евгеньевич, извините, — ощущая в себе глухое равнодушие к возможной реакции, буркнул Кир. — На сурового следователя не тянете. Снова извините.          Уголки узкого рта дернулись в подобии понимающей усмешки.          —  Человеческое мне не чуждо, Кир Александрович. Я сам потерял старшего брата. В Чечне.    

***

        Господи, да куда вы все претесь-то в разгар рабочего дня?         Часы на магнитоле сообщали, что прутся они все, скорее всего, на обед, других объяснений у Ани не находилось. Ей же обеда сегодня не видать, потому что случилось невозможное: второй раз за единственный день позвонил Кирюша, и его ломкое, шедшее трещинами: «Анька…» – заставило забыть обо всем и все бросить. Бездушный навигатор уведомлял, что до точки бесконечные двадцать минут пути, которые могли бы стать пятью, если б не московские пробки, черт бы подрал их!          Кирюша там, наверное, уже…         К этой минуте Кирюша там, наверное, уже полчаса находился, и она мысленно умоляла его дождаться.          Кто-то будто задался целью поучить ее терпению: светофор держал поток гребаные три минуты, которые с учетом затора обещали растянуться на все пятнадцать. Барабаня пальцами по рулю, Аня задавалась вопросом: какого черта такое вечно происходит в моменты, когда ей позарез надо обогнать время? Раздражение разгоралось, и, пытаясь его погасить, она погрузилась в мысли о «своих мужиках». Сегодня их у нее аж трое: один – в пугающем состоянии слома, другой – в обороне справедливой обиды, а третий… А что третий? У третьего все зашибись. Третий заявил ей вчера: «Не было никаких нас», – и грохнул дверью так, что до сих пор дребезжит в ушах.          Второй, кстати, тоже дверью грохнул, только случилось это умозрительно и потому беззвучно. С тех пор, как в феврале ее заклинило, отлаженная, отстроенная жизнь прямо на глазах рассыпается бесформенной горсткой песка: Вселенная будто наказывает за иллюзии, которым она позволила подчинить сознание. С великим трудом созданный мир разрушили пьяные миражи.         И ­ни счастья теперь, ни любви, ни спокойствия. Ни ясных целей, ни понятных смыслов. Ни теплого мужа, ни своего Дома, ни соратника, ни контроля над делом жизни. А если она продолжит в том же духе, то не станет и того, с кем ей всю сознательную жизнь было невозможно легко и к кому сейчас рвалось пробужденное растревоженное сердце.   15:30 Кому: Кирюша: Дождись меня, пожалуйста! Сраные пробки!   15:30 От кого: Кирюша: Не торопись, а то не успеешь.    15:30 От кого: Кирюша: Я тут. Сижу   15:31 Кому: Чернов: Вы помирились? Я чувствую себя ужасно! Забудь, что я тебе сказала, это просто временное помутнение, не знаю, что на меня нашло. А нет, знаю. Вы такие няшки, что аж тошнит.          Ну, от этого ответа до ночи ждать.   15:31 Кому: Мишка: Почему ты не предупредил, что приедешь? Цветы прекрасны! Спасибо!         От этого теперь – тоже.         Мужиков трое, а удара можно не ждать лишь от одного – того, с кем всю жизнь было незаслуженно спокойно и понятно; того, кто, несмотря на потрясающий талант конопатить мозги, выбирал латать раны. Время отдавать.   15:34 От кого: Чернов: Я так и понял. Расслабься. Уля с утра спрашивала насчет той поездки на дачу, так что вроде все в порядке.          Широко распахнув глаза, Аня вперилась в экран. Как все может быть в порядке?  Она вчера кожей ощущала, что встала между ним и той, кого он обещал любить, пока смерть не разлучит их, и тэ дэ и тэ пэ. Той, кто носит их ребенка под собственным сердцем. Она чувствовала и чувствует, что мешает…         Что ж я за человек-то такой?        … … …       Я ведь тоже обещала… Получается, грош цена моим словам?   15:35 Кому: Чернов: Уля на меня не злится?         От воспоминаний о вчерашнем вечере тело передергивало, и на подступах вставали слезы. Кир прав был, сделав ставку на то, что его неугомонная подруженька угробит обе семьи до конца лета. С собственной, похоже, она расправилась окончательно и принялась за чужую. Но это не так! Просто они с Егором теперь настолько редко видятся, что при встречах она теряет берега, судорожно выискивая в нем малейшие признаки того, что все еще значит хоть что-то в его жизни.          Вот и вчера она цеплялась за воздух, впервые за долгое время вибрировавший от гитарных рифов, искристого смеха и искренности, ранее ею не виденной. За возможность говорить по душам и вновь дышать музыкой, как когда-то. Набирать полную грудь нот и отпускать дуэт голосов в синхронный полет. Вчера за одну внеплановую репетицию пыталась наверстать все, что будет упущено и не сыграно, и проговорить наперед все разговоры. Желая дотянуться до луны, забылась, заигралась и украла у него семь часов. И наказание за преступление все-таки последовало – ближе к ночи, когда один Улин звонок разрушил затяжное наваждение.    15:37 От кого: Чернов: Уля в ужасе. Что удивительно, от себя. Говорит, что напоминает себе собственную мать. Очень смешно, но что-то не очень. На себя она сейчас и впрямь не слишком похожа.         И на кого же, интересно, она теперь похожа? Да ясно, на кого. На крайне уязвимую в своем положении, стремящуюся вернуть чувство безопасности девушку, которая мучается оправданной ревностью. Ведь можно понять! Окажись на Улином месте она, она вот такой Костиной «подружке», склабясь в улыбке, выцарапала бы глаза. А потом закатила бы Косте такую жаркую сцену, что Отелло снял бы с себя лавры первого ревнивца, а Костя подал бы на развод сам. А ее бы упекли в психушку. Какое счастье, что у Кости таких «подружек» нет!         Но то она. А Ульяна всего лишь устроила легкую, можно сказать, интеллигентную, истерику и даже не опустилась до угроз расправы над бывшей. В то время, как сама бывшая бы…         …Костя – просто святой. Сколько поводов она ему за эти годы дала, и сколько терпения в ответ было проявлено. Ноль процентов осуждения, сто процентов понимания.    15:38 Кому: Чернов: Это не Уля, а ее гормоны, Егор. Это временно, не психуй.    15:39 От кого: Чернов: Пытаюсь.         После Улиного, довольно короткого, стоит отметить, звонка с Чернова весь его позитивный настрой сошел за минуту. А ей отказали мозги, не иначе, потому что нормальная подруга, став свидетельницей подобной ситуации, не ужалила бы сочувственным: «Ты такого не заслужил». И не рассыпалась бы осколками, услышав в ответ: «Я Улю не заслужил». Не позволила бы шепоту обиды сорваться с губ уязвленным: «У нас с тобой все было по-другому». И не получила бы сдачи от мастера отправлять в нокаут одним словесным хлыстом.         Оказывается, их «не было». «Не было никаких “нас”». Не существовало.          Не. Не. Не. Не. Так бы не повела себя нормальная подруга, а та, что тронулась головой от возвращений к воспоминаниям, давно стершимся из его головы, повела.         И понесла наказание болезненным прозрением. Ведомая неоправданной надеждой на след в его жизни, она цеплялась за воздух больше девяти лет. То, что трепетно хранилось в сердце, для другого сердца оказалось мусором: чем-то несущественным, совсем ненужным и успешно утилизированным сразу по истечении срока годности.          И ведь Егор показывал это, как умел. Он ведь объяснял ей на пальцах. Годами. А она закрывала глаза и уши, дура. Она лелеяла пустую надежду на след, берегла ее и чахла над ней, как царь Кощей над своим златом. Во всем, что происходит сейчас, она виновата сама.           Интересно, а Костя… Он теперь такого же мнения? Для него пройденное вместе хоть что-то значит?         Странный вопрос с учетом вчерашнего, однако когда все вокруг окрашено в драматичные, мрачные, беспросветные тона, такие вопросы лезут в голову сами. Она разрушила все собственными руками, и кара ее – одиночество.   15:39 Кому: Чернов: А что не так с ее мамой?   15:40 От кого: Чернов: Чудесная женщина, ангел, сошедший с небес. Держит в тонусе.         От сообщения за версту веяло если не сарказмом, то иронией, и блуждающие мысли перескочили на собственную мать. О, ее мама тоже умела держать в тонусе все свое семейство, включая зятя. Если бы вчера мама потрудилась сообщить, что к ним домой приехал Костя, настолько идиотской ситуации бы не сложилось. Однако мама мало того, что укрыла информацию от дочери, которая так и осталась в неведении вплоть до своего возвращения в отчий дом глубоко за полночь, так еще и папе запретила ей писать. И в результате о Костином приезде свидетельствовала только корзина белоснежных лилий, обнаруженная на журнальном столике в ее спальне.         Что же на закономерный вопрос о том, какого, спрашивается, черта, утром ответила мама? Мама ответила: «Пусть ревнует. Пусть видит, что на нем свет клином не сошелся и что без него твоя жизнь все так же полна». О, да… Полна, как проржавевшее дырявое ведро. Папа в ответ на брошенный в него негодующий взгляд лишь руками развел, под маминым испепеляющим все-таки пробормотав, что уехал Костя в начале двенадцатого мрачнее грозовой тучи. «Вот и хорошо, — сложив руки на груди и победно вскинув подбородок, вынесла мама не подлежащее возражениям заключение. — Да, я сказала, что ты незапланированно на базе. Что у вас со вторым вокалистом сейшн. Не смотри на меня так! Пусть понервничает, ему полезно! Пусть борется». Далее папа припомнил маме десяток ее феерических выходок, стоивших ему тонны потраченных нервов, и родители перекинулись на обмен любезностями, а Аня, поджав хвост, отползла собираться на работу.   15:41 От кого: Мишка: Хотел сюрприз сделать. Мог бы догадаться, что ты там, с ним, ночевать будешь. Что ж я несообразительный-то такой?     15:41 Кому: Мишка: У нас рабоч|         Воображение нарисовало маму, осуждающе качающую головой в ответ на проявление дочкиных порывов. Закатив глаза, мама просила знать себе цену, не показывать слабость, не оправдываться и не раскрывать всех карт. Мама призывала к сдержанности. Аня же, чью жизнь можно было охарактеризовать единственным словом «импульс», маминой тактики не понимала, но давала ей право на существование. Потому как если смотреть на них с папой, выходило, что тактика действенная.    15:42 Кому: Мишка: У нас рабочие отношения!   15:43 От кого: Мишка: А я слепой идиот. Может, у него с тобой и рабочие, а у тебя с ним – черт знает какие, иначе ты не торчала бы там до ночи. Разберись с собой, милая.   15:43 Кому: Мишка: Да с чего ты взял, что я именно там все это время торчала?   15:44 От кого: Мишка: У твоей мамы геолокация.          Ну, мама…         Почему это чертово решение потерялось на пути к ней? Кто его украл? Почему палец застыл над экраном не в состоянии отбить: «Это ты с собой разберись!»? Наверное, потому что Костя с собой в ладу: не он им это все устроил, не он дал невыполнимое обещание любить до гроба, свое слово он держит. Не он мечется между двумя, удерживая близкого на привязи. Почему ей так сложно признаться, насколько соскучилась? Потому что сама уже не знает, чего от него хочет. Потому что он первый должен! Он должен признаваться, а не предъявлять! Потому что!         Почему она такая беспросветная, безмозглая дура, способная везде все испортить, но не сохранить? Неужели Егору совсем нечего о них вспомнить? Как Косте хватает терпения? Равнодушие ли это привычки или смирение любви? Вопросов – тьма, и в этой тьме не разглядеть ответов. Последний вопрос на сегодня: что сказал бы Кир? Он же – парень, их порода, он сумел бы с мужским хладнокровием оценить масштабы жопы и вынести вердикт.         Однажды Кир расстреляет ее правдой у стены, но на сегодня казнь отменяется, она ведь не плакаться едет, а быть рядом, потому что он попросил. Никогда раньше он о таком не просил, даже в феврале, когда в их жизнях одновременно все пошло по пизде.          Еще триста метров пути – и ее старенький «Фольксваген Жук» юркнет во двор, и приткнется на пустой парковке в тени деревьев, и отвалятся лишние вопросы, и мир на какое-то время погрузится в одну на двоих тишину.          Страшно. Назначенное им место встречи говорило лучше всяких слов.  

.

        Лучше любых слов говорила сгорбленная спина, опущенные плечи и поникшая голова. Сколько помнит Кирюшу, тот встречал невзгоды, выкатив грудь и вздернув подбородок, и от открывшейся взгляду картины сердце болезненно кольнуло. Над растрепанными волосами вился сизый сигаретный дым, и ей-богу – жизни в этом дыме было больше, чем в его окаменевшей фигуре. Дым дышал и двигался, а Кир – нет.          Ее сторона лавки как обычно оставалась свободной: огромный желтый пакет с красными кирпичиками и – внезапно – коробку «Хеннесси» Кир пристроил прямо на асфальте. Подойдя к скамейке сзади и уверившись, что друг погружен в раздумья, Аня бесшумно приземлилась на свое место и потянулась в карман за пачкой, но передумала: придвинувшись вплотную, положила голову на напряженное плечо и позволила волне черной энергии уносить себя, как течение реки несет пустую лодку. Ветви дуба над головой беспечно и тактично шелестели листвой, под ногами тень и свет играли в салки, а она не знала, нужно ли разрешать Киру оставаться один на один с происходящим внутри. Здесь, на их лавке под дубом, вместе и врозь было проведено бессчетное количество молчаливых минут, однажды ни один из них не проронил ни слова за целых полчаса, но сегодня…         — О чем думаешь? — беспокойно прислушиваясь к рваному дыханию, не выдержала Аня.         — Что надо забрать машину, где там я ее бросил, успеть добраться до офиса, подписать бумаги и сдать ноут, — с фальшивой беспечностью хмыкнул Кир. — Странно, так пофиг...         Вряд ли об этом, раз пофиг         — А еще? — устраивая голову поудобнее, предприняла она новую попытку. От Кира пахло тоской и знакомым парфюмом. Кажется, такой когда-то носил Тимур. А Кир – нет, Кир не любил ярких нот, он всегда пах ненавязчиво, дождем и грозами, горами, лесом, свежим воздухом и обещанием, что все наладится.           Его грудная клетка поднялась и опустилась, и длинные пальцы сплелись в беспокойном танце.          — Ну… О разном. Как там Ян. Я ж его на Еську оставил, чтобы в город смотаться, и… — сдавленным, обесточенным голосом поведал Кир. — У них там взаимопонимание полное, но какая-то тревога внутри все равно... Ее бывший достает... Нет, она классная, конечно, для меня даже слишком… — раздался придушенный смешок. — А еще у нее день рождения скоро, а у меня ноль идей… Хоть бы одну…         Веретено мыслей…          Приподняв голову, Аня все-таки вопросительно заглянула в бледное лицо. Он хмурился, смотрел стеклянным взглядом прямо перед собой и даже бровью не повел в ответ на ее попытку установить визуальный контакт.           — Ты ведь не пьешь, Кир, — хмурясь следом, указала Аня. — Но купил коньяк. От тебя пахнет Тимуром. Ты попросил приехать. Именно сюда. О чем ты думаешь?         Кир прикрыл глаза, а через секунды сомкнутые веки задрожали, и губы неукротимо повело в изломанной усмешке. Дрожали их уголки и вслед за ними начала дрожать ее душа.         — Ладно. О том, за кого готов отдать жизнь, — распахнув ресницы, он вновь уставился на пустынную детскую площадку, а рот все кривился, кривился… Чуть влажный блеск ресниц, застывшая грудная клетка, темные спекшиеся полосы на нижней губе – все это пугало Аню до чертиков. Губу он в школе грыз, когда глубоко задумывался, или когда нервничал, или когда что-то сильное в себе удерживал или переживал. Однажды она у него спросила, зачем. Он ответил, что, «наверное, это способ переключить внимание с внутренней боли на физическую». Он давно избавился от этой жуткой привычки – и вот. До крови.          — Кир, ты...         Мне страшно…         — А нет ответа, Ань, — провалился его голос. — Тот, за кого я был бы готов, уже там. А я должен понять и принять его решение.  Он решил, а я должен. Но я того не стоил. Он – да, а я – нет. Понимаешь?         Нет, она не понимала. Все, что Кир сейчас пытался, преодолевая пороги, сказать, звучало не по-Кировски: беспорядочно, хаотично и жутко. А еще – еще оно весило центнер! И производимый деморализующий эффект напрочь лишал ее способности вникать в смыслы и сплетать логические цепочки: жилы леденил ужас.         — Я почти полгода в потьмах шатался, — спрятав лицо в ладонях, отчужденно продолжил Кир. Звучал он теперь, как со дна заброшенного колодца. — В отрицании, слепой ненависти к себе и бессильной злости на него. Это все только на даче начало уходить, когда Еська появилась, хотя порой… Один раз Яна прорвало, и все заново… Я не понимал его! — резко вздернув голову, воскликнул Кир в отчаянии, и невольный взгляд на отпущенные руки обнаружил их неукротимый тремор. — И все спрашивал – почему?! Неужели он не чувствовал, чем пахнет?! Почему ставил мои цели выше своих?! Зачем надо было собой рисковать, ведь у него же сын, мать, брат! Я спорил с ним до усрачки, до головной боли, я его обвинял, я судил его за то, что он так легко нас бросил, что отдал жизнь за сраные бумажки, что скрыл от меня правду! Я подверг сомнению каждое сказанное им слово и его отношение ко мне! Ну почему?! — звенящий голос друга отдавал вибрациями в собственном желудке. — Мне! Собственному брату? Почему он не признался, что влип в неприятности?! Почему надо было довести?! — Кир почти кричал, казалось, еще чуть-чуть, и он вскочит на ноги, и что-то случится, но он умудрялся себя держать: запустив пальцы в гриву волос, с силой стянул пряди и застыл. — Где были его мозги?.. Где были мои глаза?.. Я так злился, Ань, — сдавленно простонал он. — Я задавал себе все эти вопросы и миллион других. Клял себя за эгоизм, считал, что мог быть настойчивее, что не допустить этого было в моих силах... В моих, но я умыл руки и допустил! Я проглядел… Его смерть казалась такой бессмысленной и глупой.          По позвоночнику бежали холодные волны, а живот наливался тяжестью. Никогда раньше она не видела его таким. Даже когда Тимур ушел, он был не таким: замкнутым, отстраненным, не желающим показывать свою слабость – да, а теперь…         —  Кир, ты ведь не виноват… — чувствуя, как немеет язык и застывает время, прошептала она.         —  А у меня ближе никого не было… — словно не расслышав, замотал он головой. — Почти полгода его и себя обвинял... Что только я ему не сказал… Все сказал, кроме «прости». Все! А он тупо не знал, понимаешь?.. — Нет — Никто не мог знать, даже он… А я… Этот уебок будет гореть в Аду! — Что ты такое говоришь?.. — Я его найду и… Я его не понимал… Господи, Тим, прости меня… Он ответит, Ань, клянусь.          Да кто? Тимур? Кто?!         Аня судорожно втянула воздух. Нет, запаха алкоголя она не улавливала, Кир не успел. Он и не закидывался ничем никогда. Но эти завихрения обрывочных беспорядочных мыслей заставляли утверждаться в догадке, что его горячая кровь отравлена ядом, и что яд этот проник в сознание. В феврале Кир ушел в глухое молчание. В июле затянувшиеся уже, казалось, раны прорвались гноем запрятанной боли. И как ей эту боль забрать, как его спасти, она не понимала.         А Кир продолжал бессвязно бормотать, петляя лишь ему одному известным путем.         — Все может кончиться в любую минуту... Неожиданно и тупо. Машина собьет, сосулька на башку свалится, инфаркт случится, ты даже толком ничего не поймешь, а все, тебя уже нет… А ты не сделал ни хера… Кто о тебе назавтра вспомнит? — почти крик переходил в сдавленный шепот, а шепот – в почти крик. — Что ты сделал?! Что хорошего ты для кого-то сделал? Кому что передал? Какой оставил след?.. Код! Ты, блядь, код оставил! Охуеть!          Кир как-то отрешенно, жутко как-то рассмеялся, а потом обессиленно уронил лицо в ладони и плечи его затряслись.          — А назавтра код твой перепишут, — обреченно закончил он.          — Кир…         Анька чувствовала, как ей дурнеет вслед за ним, как щемит и разрывается в груди. Хотелось проорать в ухо: «Я тебя вспомню!», но душа понимала, о чем он пытается сказать. Плакала и потрясенно молчала: она растеряла способность вязать слова в осмысленные предложения.         — Когда это вдруг осознаешь, почему-то хочется позвонить маме. Даже отцу захотелось позвонить. Прикинь? Просто убедиться… — прошептал Кир. И замолк, иссякший.          — Позвонил? — отчаявшись осознать услышанное до сего момента, спросила Аня тихо. Хотелось сжать в объятьях и баюкать туда-сюда, как маленького ребенка. Раскачивать, пока он не затихнет. И, замкнув кольцо рук вокруг торса, она ткнулась носом в плечо. Начала потихоньку качать.          — Матери, — кивнул Кир слабо. — И Яну. Спросил, что ему из города привезти, а он знаешь что ответил? Ничего, говорит, не надо. Только приезжай, говорит, скорее, Кир. Мне без тебя плохо, — он замолчал, словно вновь и вновь прокручивая в голове тот разговор. — Сука! Ты когда такое слышишь, ты вообще перестаешь быть морально готов к кирпичу на башку, Ань. Ты ведь, выходит.... Кто-то тебя и правда ждет, ты кому-то нужен… Оказывается, жить можно не ради своих каких-то… А ради себя в чьей-то жизни. Ради кого-то в твоей жизни… Того, кому ты нужен. Даже отдавать ее, лишь бы кто-то продолжил… Я… Блядь. Я только сегодня узнал, почему Тим так легко… Только сейчас… То, что дорого… Защищай.         — Господи, Кир…          По телу срывались волны мокрых, холодных мурашек. Они леденили вены и просачивались прямиком в мозг. Убейте. Просто убейте ее кто-нибудь, она не хочет этого услышать. Когда-то, когда у Тимура еще не было ни женщины, ни тем более сына, она шутки ради спросила у него, за кого же ему умирать. И получила мгновенный, пугающий серьезностью ответ. Помнит, как порадовалась, что Кира в тот момент не было рядом.         И все бессвязное и бессмысленное в словах друга, его безбрежное горе, миллион вопросов и жуткий, бессильный смех в один момент собралось в цельную картину.         — Не за бабки, Ань, не как я все это время думал. А за семью. За нас.