XVII. О «можно» и «нельзя»

      Седьмое июля на дворе, три дня прошло с поездки в город, а мир все еще стоит (падла). Крутится себе, вертится – и хоть бы хны ему, глубоко насрать, что творится в жизни отдельного его обитателя. Мир тебя, муравьишку, не видит, а если кто-то большой и сильный однажды раздавит тебя сапогом, и хруста не услышит. У него еще таких муравьишек восемь миллиардов и каждую минуту рождается две сотни новых. А может, ты много о себе мнишь и никакой ты не полезный муравьишка, а термит на истерзанном, изгрызенном теле Земли, и она лишь рада от вас, вредителей, избавиться. А вы все множитесь и множитесь, гниды, спасу от вас нет.         С телефоном спишь, ешь, моешься и молишься, раздражающе громкий рингтон врывается в неприкаянную тишину, и ты нервно хватаешь трубку всякий раз, чуть звучит сигнал. Мимо. То и дело мимо. Все не то, не те. Тот – молчит, и ты сжимаешь челюсти, подозревая, что проведешь остаток жизни в обездвиженном ожидании, повязанный по рукам и ногам, зажатый меж стен исступленного желания и чужого намерения с вонючим кляпом во рту.         Думаешь. Постоянно думаешь. За минувшие дни столько передумал и, как ни странно, легче тебе, пусть сердце и полыхает огнем ненависти.          Кто он такой – эта гнусавая тварь? Чей это голос? По перво́й посчитал, что подонок простужен, но за время разговора с Тимуром он ни разу не закашлял, не чихнул и даже носом не шмыгнул. Чем больше внимания туда ты направляешь, тем глубже входят клыки тревоги. Там еще, в кабинете следователя, чудилось, будто манера говорить «в нос» смутно тебе знакома, но, когда агонию притушило течением времени, пришлось списать все на собственные психи и жажду возмездия. Списал, а все же сомневаешься: безрезультатно копаешься в картотеках лиц, не имевших к твоей жизни ни малейшего отношения. Пытаешься наложить портреты на искаженную речь, проклиная дырявую память и равнодушие к знакомым брата.          Предчувствуешь, что начнешь слышать этот гугнивый тембр в ночных кошмарах. Что он станет звучать в твоей голове, как звучит Тимур, а потом ты сойдешь с ума и сам превратишься в обладателя гугнивого тембра. В своего брата. В сам-себе-следователя. Расчетверение личности станет настолько очевидным, что российская психиатрия таки будет вынуждена зафиксировать уникальный случай рождения местного Билли Милигана.         Вопрос номер два: что ты будешь делать, если вдруг вспомнишь эту падаль? Что? Сможешь ли придерживаться договоренности или отвезешь Яна к матери и отправишься чинить самосуд? Ты обещал передавать следователю любую информацию, что всплывет однажды в твоей памяти, ты обещал не предпринимать импульсивных действий. Что это значит? Это значит, что сука продолжит дышать. Ты с таким гуманизмом никак не согласен, тебя мучает жажда быстрой жестокой расправы. Ты мог бы определить его судьбу в одиночку, как он определял чужие, и не спрашивал бы на то разрешения, а после явился бы с повинной. В конце-то концов – тварь ты дрожащая или право имеешь?         М-м-м... Дозволить себе? Вот только Тим кидался на нож вовсе не для того, чтобы ты после сел, мать скончалась от сердечного приступа, а Ян отправился в детдом. А совсем наоборот. Гибель Тимура не должна стать напрасной. Стало быть, необходимо приложить усилие и удержать себя в руках любой ценой. От чувства бесправия челюсти сводит.         Ненависть бурлит внутри, распаляя сердце и указывая единственно верный путь, мешая хладнокровно решить дилемму о том, действительно ли ты готов к крови на своих руках – той, что ничем не отмоешь? О том, смог бы оборвать другую жизнь и продолжить считать себя человеком? Ненависть ослепляет, приказывает, но…         Вопрос номер три, плавно вытекающий из второго: не чересчур ли милосердная кара – слишком быстрая смерть?          Вчера прочел, что тех, кто попадает в камеру за сбыт наркоты в особо крупных размерах, участь ждет незавидная. Хуже она лишь у тех, кто мотает срок за преднамеренное убийство, изнасилования и преступления против несовершеннолетних. Так что тебя бы, вероятно, устроило, если бы уебка денно и нощно мучали и пытали. Кто знает, возможно, к тебе бы вернулся здоровый сон, если бы гад медленно сгнивал в забытой Богом, потерянной в глухих мордовских лесах колонии, в тесной, темной, протухшей камере, без шанса однажды вдохнуть упоительный воздух свободы. Окруженный любовью своих сокамерников. Такой, которая в узкие дыры, той, что пылает в зэках к опущенным. Чтобы каждую минуту той короткой жизни, что торгашу осталась, он четко осознавал причинно-следственные связи, горько жалел о содеянном и смирялся с тем, что раскаяние ничегошеньки не изменит. Чтобы, смыкая веки, знал, что завтра может не настать. Чтобы так – каждый день, час и минуту. Чтобы…          Приговор – жизнь. Гнусь пойдет по этапу и в корчах сдохнет на зоне. И ты клянешься всем, что для тебя свято, памятью о Тимуре, собой, – ты приложишь для этого все силы. Все в твоих руках.         Три дня, как не чувствуешь чудовищного груза вины за смерть брата. Горячий июльский ветерок разгоняет сырое марево над полугодом, в котором каждый вдох сопрягался с пониманием, что будь ты настойчивее, вы с Тимуром дышали бы вместе. Уверенность в сопричастности к трагедии умирает медленно, и теперь каждый вдох обязан быть не зря. Выходит, ты не виноват. Те долги Тимур отдал – действительно справился сам, как и утверждал. И вряд ли подозревал о том, что есть и другие желающие свести с ним счеты. Хотя… Диктофон же включил?.. Включил – и как теперь узнать, почему? Интуичил? Не ждал ничего хорошего от предрассветной встречи в подворотне? Никак не узнать. Но, как бы то ни было, двигало им стремление устранить экзистенциальную угрозу собственному сыну, вашей матери и тебе. Тимур делал то, что делал всегда, то, что диктовала ему сама его суть, то, противостоять чему был бы не способен ни ангел, ни дьявол, ни сам Господь Бог. И, останься он жив, не раздумывая повторил бы. Твоя участь определена родством: все, что тебе всю жизнь оставалось – бессильно наблюдать его выборы.         Ты понятия не имеешь, о чем толковал тот выродок, угрожая Тиму тобой, ты не шаромыжил и по факту предъявить тебе нечего. Но логика Тимура ясна: при должном желании повесить что угодно можно на кого угодно, а ты, как-никак, имел доступ к самым кишкам своей компании.          Готов ли Тим был убить или намеревался лишь доходчиво объяснить, что угрожать его семье – самая херовая на свете идея? Знал ли про нож? Чувствовал ли, что идет на верную смерть?          На все эти вопросы не будет ответа. Три дня на языке одно «прости», а он внимает. Ты считываешь его сочувствующий настрой и ощущаешь миролюбивое присутствие. Слышишь: «Что уж теперь?» И: «Жизнь продолжается». Волчий вой в твоей голове смолк вместе с желанием бесконечно самоуничтожаться.         Тимур ушел, вверив в твои руки маленькую копию себя.          «Береги»         Берегу…           … … …         … … …         Тим… Катастрофически много Ее в голове! Иной раз кажется, вот-вот башка взорвется – не от одного, так от другого. Отвлечься теперь не на что, работы нет, так что все пространство захватила эта Чума. Я хэ зэ, что с этим делать. Мысли сами несутся туда, где нас, вопреки всем попыткам отнекиваться и всему, что я о себе знаю, становится двое. …Не знаю? Ну, может, не знаю… Но меня же постоянно туда тащит. Она снова и снова разрывает защитный круг. А потом покидает пределы досягаемости, оставив цитрусовый шлейф, мозг-кисель и стесненность в груди. Понимаешь ты меня? …Ты бы понял, точно. Там границы стерты, и расстояние отсутствует наравне с равновесием. Сам уже не знаю, чего от себя ждать. Не уверен, куда и зачем шел и действительно ли должен был. Я же шел, Тим, у меня цель была… Теперь не пойми что. У меня теперь внутри погода. Собственное Солнце. Иногда выглядывает, но чаще – …         …Такая херня… Молчишь? Ну, молчи…         Я слегка оклемался, ну, после звонка того и Москвы, и теперь снова лезут в башку эти картинки. Мне теперь кажется, я махнул лишка. Но прикинь, Тим, никакого ровным счетом сопротивления. Во-об-ще! А она же обычно… Вроде как напрягается. Мягко говоря... Офигела просто наверняка от такой наглости, да и все. Наверное. …Но ты бы только видел этот затуманенный взгляд, а мудила ее на нас пялится. Ну мудила же, ну?! …Ну да. А она застыла в руках и даже не пробует вывернуться. Оцепенела и почти не дышит. И не слышит. И медленно щеками розовеет… А мне нравится на это смотреть. Вот на фига оно мне сдалось? А под пальцами крупная дрожь и острые косточки бедер, а в глазах черт знает что и во мне черт знает что. А пахнет от нее… Чем от нее пахнет, я никак не пойму… …Нет, не лимон. Не лимон. Точно не апельсин. И не лайм. К лайму ближе, но не он. Блядь, я точно этот запах уже слышал! И смотришь на нее, и чувствуешь, что... Башкой двинешься. Я ведь знаю ее, Тим! Только – откуда? …Сны? Да не, какие сны?.. Это только ты в такие бредни верил.           Нет, ну, помню, что в тот момент точно понимал, что делал, а теперь… Знаешь, ощущение, будто не в последний раз с этим ее мудилой говорили. …Прикинь, что. Сказал: «Сначала она кормит обещаниями, а потом ищи ее, свищи». Ну, блин, если честно… Я согласен. Она не то что обещаний не давала, даже номер телефона не давала, но тот факт, что удержать ее – нереально, сомнений не вызывает.           Лох этот ее Олежек. Ну как можно было так профакапиться? Как можно было выпустить из рук такую, как она? Как ему удалось ее зацепить и подманить? Ума не приложу, она же… Думаешь, из-за него она такая?.. Ну, про пузико говорила, да. Про манипуляции... ...Нет, не ревную. Там такой вящий ужас отражался в глазах, а лицо бледное-бледное, даже веснушки – и те все выцвели и осыпались. На правой щеке их было штук пятьдесят, а стало раза в два меньше. …Нет, я вроде нормально, еще не чокнулся. Хотя хэ зэ. Тебя же я слышу. …Да, знаю, себя…         …Не, не буду я у нее про него больше спрашивать, нафиг. Пусть прошлое там и остается. Как-то, знаешь, успокаивает, как она его встретила, «и вообще»… От моей помощи она ведь тогда не отказалась? …Цирк?.. Ну, может. Хэ зэ, о чем она там думала в тот момент, надеюсь, прибить меня ей не очень хотелось. Еще и извинилась, представь. …Да-да, останется покрытой мраком тайной.          …Которую не разгадать. В ней все триггерит. Все-е-е, Тим! Я просто даже не знаю, кому рассказать. Я бы к тебе пришел, а так…          …Когда сюда возвращался, они по дороге навстречу шли… Красиво было. Дождь прошел, закат в лужах, домики все в розовом свете и они. Идут. По Бетонке. Представляешь, твой навстречу как рванул… Как ужаленный. Веришь – в тот момент даже тошнить перестало. Весь день выворачивало, а когда я их увидел и он побежал, прошло. Каким-то осмысленным так резко все вдруг стало… Кто-то тебя ждет… Кому-то ты нужен… Нужен кому-то. Даже, помню, лыбу давил, такая картина… Маслом… Как будто я начал тебя понимать… Ты оставил в нем себя… А он тебе возвращал… Ян писец как на тебя похож. …Где твои детские фотки, кстати? Найти бы… На чердаке? Да ну нах, какой чердак?         …Короче, твой на всех парах дует вперед, Жужа – за ним, а Сенька… Ну, Сенька как всегда: руки в брюки и вроде как никуда не торопится. Сначала вообще показалось, что она напряглась, ну, это, наверное, потому, что у ее мудилы такая же «Шкода». Я окно открыл, Ян добежал и как давай вопить: «Кир! Кир! Ты приехал!» А я смотрю на время, вроде всего деcятый час, а он так радуется, словно месяц меня не было. Когда отец возвращался после своих заездов, тоже так радовался, помню… Потом вся эта радость уходила… Резко. Уже за ужином… Жесть, Тим. Твой вокруг машины скачет, собака лает, Еся где-то там навстречу плывет и даже будто улыбается, а меня отпускает, реально. Вот прям… И ощущение такое – после всего, – будто скитался где-то, а спустя век домой вернулся. И хочется все это поставить на паузу и вдыхать, хочется сохранить, прямо чувствуешь, что вот здесь жизнь, а не в «Рэд Доте» или еще где. Твой в машину запрыгнул, Есю я подобрал, Жужа на пакетах оттопталась, мелкий их все тут же переворошил… Вот вообще, будто нельзя было до дома дотерпеть! Любопытный он у тебя такой – просто… Кепку новую тут же на себя нацепил, у него их теперь штук десять разных, надеюсь, ты не считаешь, что я его балую. …Считаешь? …Ну, извини. Пленку и конструктор купил, да. Зато теперь и дома есть чем заняться. Он его уже на треть собрал. Правда, помогать иногда приходится, ему не везде соображалки хватает. …Ну и что, что для взрослых конструктор? Херня это все, у него котелок будь здоров варит, твоя порода, Тим. В школу когда пойдет, пригодится… Блядь, школа же… Хоспади! Подкинул ты мне гемора, братиш, спасибо. Удружил…         …А Сеня на переднее села, я коробку с сиденья убрал, а она так смотрит недоуменно: то на коньяк, то на меня, то на коньяк, то на меня, но ни слова, кстати, не сказала. Я думал, приеду, спать Яна уложу и налакаюсь, прям чтобы в хлам, но в результате и без того полегчало. Прямо конкретно, будто в другой мир попал, где нет всего этого кошмара и не будет, Тимур, где ты нужен, где тебя ждут и любят. И теплыми ручками обнимают, и в рот смотрят, и скачут вокруг, радуясь, что ты есть. И что-то как-то расхотелось нажираться и обнулять не только день, но еще и вечер… Я тебя понимаю… Это же твоя кровь, ты сам. Я не знаю, что чувствовал ты, если даже я оказался способен что-то в том состоянии чувствовать. Ты дал ему все лучшее, я тоже постараюсь что-нибудь дать. Не знаю, правда, что найду достойного, но что-то попробую. Все, чему ты учил, передам.          …Нет, кепка и конструктор – не баловство! И пленка тоже. Пусть учится, раз интересно. Может, он у тебя архитектором станет. Или именитым фотографом. К тому же, я не только же ему купил, там полбагажника барахла, даже собаке. …Ну, сорян, ты же знаешь, мне порой сложно удержаться, а когда жопа – особенно. …Какой смысл зарабатывать, если эти деньги потом грузом лежат? Другое дело, когда ты их на что-то меняешь. На Эмираты не поменял, на радость поменял, так что отстань уже. Твой порадовался, я порадовался – все честно. Это даже приятнее, чем себе что-то покупать.         …Ну вот, кстати, между прочим, самую интересную реакцию Сеня выдала. Зачем я это ей притащил, сам не знаю, я в прострации по ТЦ шлялся. Даже Соне этой кота плюшевого купил. Кроссы себе, первые попавшиеся. …Отстань! А ей… …Не, ну, просто показалось, прикольная пижама. ...Да, барахольщик! И че?! ...Нет, ну, прикольная же! Ты видел на ком-нибудь байковые пижамы с гусями, Тим? Сто пудов, для нее шили. На этой еще местами надписи «гуси-обнимуси», такое… Сейчас эти гуси повсюду, вроде как тренд на гусей у нас тут. И я, в общем, еще подумал, у Яна с утками, а у нее пусть с гусями, круто же? Есть в этом что-то. Как будто… Тимур, честно, я за твоего уже даже немного переживаю. Сезон закончится, и как потом? Он к ней прикипел, видно же… Матери не было, а тут… А тут все, чего он не видел никогда и не имел. Хоть дачу покупай, чтобы видеться могли хотя бы летом. …Сенька бы тебе, наверное, понравилась. Ты бы ей, наверное, тоже… Невозможно не тянуться к такому, как ты… А я бы извелся, наверное.         …Не было бы никакой дачи, если бы не ты. И Сеньки бы никакой не было… Блядь, Тим… На что ты меня подписал?..         …В общем, всучил я ей этот пакет, когда приехали, она внутрь заглядывает, и такая стоит тишина… Гробовая, клянусь. Я уж успел подумать, что это, ну, типа… Типа, перебор. …Слушай, я не виноват, ты знаешь, как со мной в тэцэшках бывает – помутнение, и привет. Тебе я тоже всякую шнягу скупал. И маме. Вы, наверное, потом по углам этот шмот прятали – выбросить жалко, юзать некуда. …Да-да, я помню, что ты носил, я твои подгоны тоже ношу… Как видишь. …Достает она, значит, из пакета эту розовую байку – молча! – а я за нее мысленно: «Ну и херня. Куда мне это? Какие гуси-обнимуси? Ты вообще, что ли? Это не про меня. И вообще – я взрослая девочка, я такое в жизни не надену». Стою наблюдаю, что будет, а сам думаю, если откажется, Миле вот прямо при ней и всучу или предложу полы этой рубашкой мыть. А она стоит, голову склонила низко, пальцы гусей наглаживают, воздух в себя втягивает и спрашивает вдруг: «Чем это от тебя пахнет?» Прикинь?! Тобой, Тим, блядь! Налетел в ТЦ на ларек с репликами. Твой «Фенди» там, я его просто в каком-то коматозе взял и на месте нанес. Это твой был запах, в тот день так хотелось…  Выпилиться хотелось. К тебе. Ну, я ей ответил, как есть: «Братом». Она такая: «А коньяк? Это тоже как-то с ним связано?» …Прозорливая, просто пипец. Я ей накануне наплел про ноут, который сдать надо. Что, в общем-то, правдой было, сдал и подписал, мы с ними распрощались. Так что можно было отрицать и, типа, не показывать слабость, все по твоим заветам, но… Но, знаешь… Так прилетело в тот день, и я просто… В себе это держать сложно, да и не хочу я, чтобы она думала, что я – это только про цирк. Тогда показалось, что ей я эту слабость показать могу… Сказал, в общем, куда ездил. Без подробностей, просто сказал. И что все оказалось не тем, чем казалось. Что хочется нажраться. И что я не знаю, должен ли Ян когда-нибудь услышать правду и сможет ли с ней жить. А она глаза на меня поднимает, почти мокрые, Тим, клянусь, гусей этих к груди прижимает и шепчет: «Спасибо». «То, что надо», говорит… И… Я выпал.  Я уже успел смириться с тем, что она откажется. Осталась, короче, соседская выдра без гусей. И браслет она так и носит, представь…          …А твой эти дни вообще не отлипает, не знаю, что на него нашло. Хвостом за мной ходит, постоянно что-то от меня ему надо. Пяти минут в тишине не проходит, «Кир-Кир! Кир!», но, знаешь, сейчас мне даже нравится. Все равно делать нехрен, а тут ты вроде как кому-то нужен. А еще отвлекает от всякого. …Мы с ним наконец из бочки сделали пиратский корабль, я ж ему еще в апреле обещал, июль на дворе. Отмыл я внутри эту байдурину, с «Фейри», блядь, весь колодец выкачал на нее, так что корабль теперь в луже плавает временно. Зато запаха того больше нет и мусора. Прихреначил наверху флагшток – в сарае палку нашел, – а на флагшток свою черную футболку. Сеня футболку сняла, а вечером она уже реяла с белой уткой. Не знаю, почему утка, может, помнит, что Ян ей про уток рассказывал. …Ну, что вы с ним их любили. Ты бы заценил… Твоему вроде тоже нравится, он теперь там тусит. …Помнишь, как мы в детстве играли в царя горы и сугробы штурмовали? Вот он теперь также штурмует, только Баржу. Они с Есей там вычистили поляну и сделали костровое место, притащили из леса какие-то бревна. И вся Янова орава потихоньку ее облюбовывает… Соседи в восторге… «Спасибо», наверное, мне говорят за ор и гам. Еся сказала, что когда-то так и было: что когда-то Баржа эта лежала на перекрестье Центральной и Родниковой и была местом сбора местной ребятни. А потом ее вывезли на окраину дач, и там она почила... Вчера вечером выхожу Яна проверить, не свернул он себе шею на этой бочке? А они там с Сенькой вместе, наверху, как две звезды. Распластались… Такая картина, ты бы только это видел, Тим… Идиллическая… И туман набегает… И Жужа внизу – сторожит. Не стал мешать.         …Что с ним будет, когда кончится сезон?.. Как я мог такое предусмотреть?..         Я там в сарае нашел какие-то трухлявые пластины из ДПС и подумал, что было бы прикольно сделать из них Яну шалаш в нашем лесу. Который наш, а не большой. А можно и в большом… Там работы на полдня максимум, и все равно нечем заняться. Добро? Если бы у меня в детстве был свой шалаш, я бы кипятком ссался. …Можно заказать крепкие доски для пола, а из этой рухляди сделать стены. Можно на дереве попробовать или просто коробкой на земле поставить, чтобы безопаснее. …Я знаю, что ты за, знаю… В лесу я дуб приглядел, и теперь думаю, может, тарзанку?.. Только трос надо найти покрепче, чтоб не… Тоже добро?.. Не боишься?.. Не волнуйся, я позабочусь. Позабочусь о нем, как ты заботился… О ней тоже позабочусь, куда деваться? По крайней мере, пока сезон, а там пусть сама решает.             …Да не стану я клинья подбивать, Тим! Оно мне надо? С такими, как она, или серьезно, или вообще никак, игры тут не канают. Прекрасно ты знаешь, что я по всему этому поводу думаю. Одна только нормальная у меня была, и то меня не выдержала. До сих пор помню, как бокал в стену захерачила, и грохот тот, и без содрогания все эти ссоры не вспомнишь. Вроде сначала солнышко, а потом мрак один. И вообще – назови мне хоть один пример счастливых отношений. У меня таких нет примеров – ни собственных, никаких. Что ты, что родаки, что Анька вон, что я сам с потреблядством своим, что эта гнида, которая к Есе завалилась. …Сука, если снова явится, я с ним церемониться не стану, я его предупредил. …Я знаю, что ты согласен. …Костю пока слушал, только соболезновал, это, блин, надо ж так влететь. Папашка вообще жалел, что я родился. Одному лучше, ты же тоже нормально вроде себя чувствовал, не помню вокруг тебя после этой твоей никаких женщин по серьезке, на ночку помню. Довольно с тебя было, значит... Блин, Тим, же-е-есть... Какая ночка? Ручка. ...Херня, угу.         Еська, она… С кем сравнить?.. Я даже не знаю. Просто это напряжение все лето считывается, а я не хочу ее напрягать. И тем, кто пузико выест, тоже быть не хочу. Ей нужна дистанция, и я пытаюсь эту потребность уважать, хотя мало мне не кажется, ей-богу. Если честно, мне уже самому нужна дистанция, потому что, когда ее мудила явился, впечатлениями она меня обеспечила. Я в астрал просто, до свиданья... Предложение дружить я ей озвучил…         …Я в курсе, что сам себе противоречу, спасибо. А варианты у меня какие? Да и… Тут, блин, с собой бы разобраться. Я совсем к иному привык. Это все слишком для меня чересчур, я с таким не сталкивался.          …Тут сегодня Сорокин звонил по поводу продления временной опеки. Спрашивает, запрос делать или не делать? …Я надеюсь, ты на меня не злишься, ну, за то, что меня из-за Яна так колбасит. Ты же знаешь, что я не хотел детей, мне нравилась идея свободы. Сейчас оно все меняется, приходит смирение, и я готов воспитывать твоего и дать ему все то, что ты хотел дать, и это чувство – оно такое... Оно поражает. Неведанное… Понимаешь, что человек в тебе нуждается. Прямо как я в тебе нуждался… Я к нему привык, и даже как-то за него переживаю и по-своему уже люблю, без него уже даже странно и тишина ломает. И Еськина идея насчет старшего брата – прямо легче через такую призму на всю эту ситуацию смотреть… Но все равно – нет-нет да мелькнет мысль, что еще может быть по-моему. Что я могу его матери отвезти, переводить ей в разы больше, чтобы она вообще не стеснялась в тратах. А сам жить ту жизнь, которой хотел. …Мечты эти, правда, последнее время уже не сказать что воодушевляют… Я надеюсь, ты не злишься, это очень сложно – взять и все перечеркать… Ян – это ответственность на ближайшие лет пятнадцать. …Нет, я с себя не скидываю, я просто хочу, чтобы ты понимал, что это непросто. Мучительный выбор… Я себя-то часто сущим ребенком ощущаю, пижамы с гусями вон скупаю и плюшевых котов, а тут… В общем, на предложение Сорокина я согласился, тем более он просит в город с твоим сейчас не соваться и при себе его держать. …Дай мне еще пару месяцев, Тим, и я с этим справлюсь… Еще я ему все же сказал, что второй голос очень смутно, но мне знаком. Я будто знаю этот тембр, саму манеру, она мне глубоко неприятна и даже пугает. Но знаешь, такое ощущение, будто он, голос, уж слишком давно звучал. Знаешь, будто прямо в ухо он звучал, но я не могу вспомнить, чей он… У меня как будто блок какой-то в этом месте: голос есть, холод внутренний, а лица нет и памяти тоже. Я сделаю все, чтобы он сдох на зоне, Тим. В адских муках. Все для этого сделаю, мне все равно, я его зарою. Жизнь за жизнь. Если он меня не найдет, я сам его найду. Я вспомню…         …Завтра у нее дэ рэ. Она хоть и сказала, что не отмечает, но подарок я все равно заказал, у Вано. Помнишь Вано? …Обещал привезти прямо к ней сразу. Не знаю, как отнесется, но мне кажется, ей такое прямо надо. Прямо вытряхнуть из нее хочется… Что-то… Что там в ней сидит и жить ей мешает?.. Вот это хочется вытрясти, как ты из меня вытряхивал. И места на участке вроде хватает.          Может, это лишнее, но… Я бы хотел, чтобы это нормальный был дэ рэ. Это же не просто очередной день, это же ее день. Ян ей открытку нарисовал, ты бы видел. Пипец он у тебя художник... В общем… Мне кажется, очень грустно не отмечать. Ну почему не отметить-то? …Короче, я твоего сейчас укладывал и сказал, что утром мы едем в Чехов, купим шаров, целую машину. А он, глазюки загорелись, такой сразу: «И торт!» А я: «И торт». А он: «И колпачки! И свечки – задувать!» А я: «И колпачки, и свечки – задувать». Только я хэ зэ, сколько этих свечек надо. А он подумал и: «А кого ты больше любишь?»         Ты кого вообще воспитал, Тимур? У меня что, на роже все написано? Он, по ходу, от меня не отстанет теперь. В общем, я попробовал объяснить, но не уверен, что парень твой всек, по крайней мере, на лице прозрения я не заметил. Мне кажется, такое только жизнь объяснит, когда он на себе это все проверит. В общем, я сказал ему, что любят по-разному и что одно другому не угроза. Я же прав? Да?.. Ну вот. Сказал, что любил тебя, что для меня никого дороже не было. Что люблю его, потому что он – твое продолжение. Что люблю свою подругу, пусть она порой та еще заноза в заднице... Что работу люблю. И что Сеня – это отдельный разговор, потому что совсем уникальный человек. Родство душ, бла-бла-бла. Ты же, говорю, сам знаешь. А он: «Да-а-а». А я: «Ну и все». На том и порешили. Я в ней себя вижу, Тимур, не могу от этого отделаться, как ни крути. Я ведь был когда-то такой же. Я ее понимаю! ...Пузырей еще мыльных купить бы. Гигантских... И этих, как их?.. Блин, этих... Огней бенгальских. Пусть будет красиво. Как в кино...         Может быть, я нормальный? Может быть, к чему-то я все-таки способен? К отношениям, не знаю… Может, я тоже могу по-разному любить, как ты? Может, не совсем я эгоист и тоже могу что-то другому дать?..          …Прости меня, Тим.          …За накаты. За то, что сомневался и обвинял, что не желал ничего слышать. Ты не мог иначе, я знаю…         …Мне так тебя не хватает… Прости…          Не спится.    

***

        Птицы… Ну не-е-ет…         Заливистые трели за окном воспевали приход нового дня, однако сегодня вставать совсем не хотелось. Сквозь дрему слышала, как тренькнул телефон, и уже знала, кто в такую рань пожаловал по ее душу. И даже о содержании сообщения догадывалась. Написано там что-то вроде: «Дочь, с днем рождения! Ты совсем взрослая, но для меня навсегда останешься моим конопатым лисенком. Цвети, свети и будь бессовестно счастлива! Попозже наберу». Раннее сообщение и последующий папин звонок – вот что отличает этот день от остальных трех сотен шестидесяти четырех. В остальном никакой разницы нет.         Протяжно простонав, Еся перевернулась на другой бок, сжалась калачиком и натянула на голову бабушкино ватное одеяло. Холодно. Душа отказывалась признавать, что сегодня официально стала старше еще на год. Интересно, а если лежать так сутки напролет, ее хватятся? Ян. Ян – конечно. Последние дни у Яна только и разговоров, что про день рождения, дошло до того, что пришлось расколоться и назвать ему свой возраст. Где вы видели девушек, которым понравится в таком признаваться? Двадцать восемь. В ее случае звучит как приговор. Еще столько же – и на пенсию. И ладно бы в окружении детей и галдящих внуков, с осознанием не впустую прожитой жизни и собственного следа, так, чтобы о тебе вспоминали с любовью... Так ведь…           Из года в год одно и то же. Одно сообщение и один звонок. Два, но второй не вызывает эмоций. Когда была в отношениях, то к вечеру – цветы. И подарок – из тех, что кричат о том, что человек не захотел тебя узнать.         Только бы снова не объявился…          До Олега – один звонок и одно личное поздравление. Когда бабушка была жива – два звонка. Когда маленькой была, прибегала Танька, но уже пятнадцать лет не прибегает.          Сегодня забиться в мрачное подземелье хотелось особенно. Как-нибудь пережить один чудовищный день, а на следующий сделать вид, что ничего не случилось, что время вовсе не беспощадно и не стремительно, и вообще – что у тебя его еще вагон с тележкой и что все еще обязательно будет. И вообще. Может, пора завести кота? Сделать себе подарок на день рождения. Ну а что? Не так уж, между прочим, и плоха компания теплого урчащего шерстяного комка: в его программе не предусмотрена функция «предательство». Хотя...            Двадцать восемь, господи… Олег прав… Кому я буду нужна?         «Ты не офигела ли, друг Сеня? — мягко возразила пижамная байка. — Ни стыда, ни совести».         Еся крепко зажмурилась: ну вот и первые признаки дебюта шизы – с ней разговаривает пижама. Благо, разговаривает не «в пространстве», а всего-навсего в голове и голосом Кира. Она понятия не имеет, как ему раз от раза удается угадывать с размером и настроением одежды, но то, что он для нее выбирает – что в Чехове, что сейчас – не хочется снимать. Такое ощущение, будто он видит ее насквозь вместе с подноготной и невыразимым – со всеми ее дефектами и настройками, задвинутыми потребностями и запертыми желаниями, с букетом самоограничений и табу на радужный «детский сад». Эти смешные жирные гуси на ядрено-розовом – да Олег бы скривился в уничтожающей усмешке, не преминув в презрении протянуть, что считал ее взрослой девочкой, а Кир – он… Он и сам не прочь подурачиться, и будто и ее приглашает. Словно воочию лицезреет амбарный замок на двери в чулан с ее внутренним дитем и гигантский кляп в маленьком онемевшем рту.         Гуси-обнимуси, господи… Он хоть знает, что ей подарил? Надежду он ей подарил, бархатное, окутывающее тепло и забрезживший рассвет. Веру, что заслуживает дружбы и понимания наравне с остальными. Что нормальная, что нескучная, что такая. Важная. За пол-лета подарил все то, что изводили в ней с детства, а к концу пятого года истребил Олег.         Как ни крути, пижама права – стоит признать, что, кажется, она офигела. Офигела шарахаться от людей, как черт от ладана, офигела прятаться и отталкивать, гася огонь дружелюбных вибраций соленой водой укоренившихся страхов, офигела отменять достигнутое, обесценивать себя и обнулять. Ни стыда, ни совести. Ни единой попытки спастись, отказ слушать едва различимый шепот души. Она ведь чувствует что-то… Там, внутри, за жизнь борется нечто, но безотчетная боязнь получить ожог четвертой степени тушит искры – искры чего-то совсем незнакомого и потому тревожащего, такого упоительного, трепетного, благодарного и волнующего. Запретного. А «нечту» бы хны: воспламеняясь от тягучего взгляда, оно струится по венам горячими ручейками, расплескивается и разгорается день ото дня.         Очередной настал, и…         Не хочется открывать глаза, потому что это значит, что придется признать свершившийся факт, вылезти из-под одеяла и снять с себя гусей, в то время как позволяли бы приличия, она бы в гусях жила.         — Хозяйка?..         Ч-черт…          Да кто ее вообще когда-то спрашивал, чего ей хочется?..         Разлепив ресницы, Еся уставилась в сотканную одеялом темноту. Подумалось, что слышала шорох шин и что раз приехали на машине, то перегной, небось, предлагают или газ. Нет, когда газ, грохот баллонов стоит на всю округу. А может, и металлолом собирают. Если не шевелиться, они поймут, что никого тут нет, и уйдут орать под забор к соседям.         — Хозяйка?!         Характерный акцент сообщал о верности догадок. Беспокойно поерзав под одеялом, Еся подумала, что, ведь может, и услуги предлагают. Газон покосить, грядки вскопать, баню построить или крышу подлатать – в общем, все то, с чем вряд ли способна справиться одинокая бабулька, к коим теперь можно смело себя причислять. Наскоро перебрав в голове список имеющихся на участке недоделок и проблем, Еся неохотно признала, что все-таки стоит откликнуться, ибо вопрос о том, когда в следующий раз помощь придет к ней сама, остается без ответа.          Издав звук, похожий на раздосадованное кряканье, скатилась с кровати, пощурилась на себя в столетнее зеркало, обнаружила в отражении взлохмаченного, прибавившего год домовенка Кузю и, забив на разобранный вид, поплелась встречать. Сами виноваты: притащились в девять утра – должны быть готовы ко всякому, в том числе и сердечный приступ от такой неземной красоты схватить.       Выползла на дорожку и исподлобья уставилась на навалившегося на калитку предположительно... Гоги? Или Отара. Иракли? Веса в этом чернооком товарище было минимум килограмм девяносто – чего-чего, а такого надругательства ее видавший жизнь, подгнивший деревянный забор вынести был не способен. Он, между прочим, старше ее на десять лет, вот! Проявите уважение!         — Вайме! С добрым утром, красавица! — растягивая полные губы в широкой улыбке, пропел незваный гость. — Принимай доставочку.          Какую еще «доставочку»?!         — Доброе. Я не жду, — огрызнулась Еся в ответ на сомнительный комплимент. Лохматая и помятая, с отпечатком подушки на щеке, неумытая, с глазками-щелками, она не поверила в чужие елейные речи ни на секунду: казалось, кто-то просто решил, что этот день должен начаться с измывательств. Ей же к ним не привыкать.         Однако за забором ничуть не обиделись и даже не смутились. Лицо Вахтанга (?) осветилось широкой улыбкой.         — Да, меня предупредили. Но послушай, все оплачено, так что открывай ворота.          Предупредили?.. От кого это?..         — А кто… Предупредил? — в недоуменном напряжении наблюдая за тем, как Гоги (?) открывает дверцы потертой «Газели» и одну за другой изымает наружу несколько увесистых коробок, на придыхании уточнила Еся. Сердце разгонялось, как всегда не спросив на то разрешения. И подсказывало: это не Кир – Кир только что вручил ей умопомрачительную пижаму. Не папа, потому что для папы такой жест нехарактерен, папа предпочитает дарить лично. Остается один человек… Человек, почти на неделю ошибившийся в дате и глубоко заблуждающийся в том, что ее прощение покупается за колечки, цветочки и невнятные подношения. Вот как выскочит сейчас из этой коробки, словно черт из табакерки, а рядом – никого.          — Э-э-э… Пожелал остаться инкогнито, — почесал затылок нареченный таки Вахтангом. Ну, потому что смахивал на молодого Кикабидзе, только гладко выбритого и в собранных в хвостик кудрях. — Отличный подарок! Кстати! С днем рождения, красивая! Это же у тебя? Куда несем?         — Никуда… — в испуге пятясь назад, прошептала Еся. — Себе оставьте, я это не…         — Вайме! — изумленно округлив глаза, воскликнул незнакомец. — Куда мне эту дуру девать? У меня и дачи-то нет, а у тебя вон там, на газончике, отлично встанет! Вон сколько места! А сколько веселья! Я все тебе соберу, не волнуйся. Если бы мне такие подарки дарили, я бы нос не воротил.          К этой секунде Еся засомневалась не только в том, что перед ней трудовой мигрант на подработках – уж больно складно тот пел, – но и в целом в реальности происходящего. На часах девять утра. День только начался, даже папа еще не звонил, а ей уже пытаются втюхать «сюрприз» неясного происхождения от таинственного адресата. И – на минуточку (!) – только что этот неугомонный произнес слово «веселье», не оставив от ее предположений камня на камне. Сочетаемость Олега с «весельем» примерно такая же, как сочетаемость сморщенного соленого огурца с креманкой присыпанного разноцветными воздушными зефирками пломбира. «Веселье» – это ведь совсем про другого человека. Вот прямо сейчас, например, она стоит перед незнакомым грузином в ядерно-розовой пижаме с гусями – и если это не веселье, то что тогда оно?          «Тогда пеняй на себя…» ­­­— раздалось в голове характерное фырканье.           Что это?..         — Ладно, заносите, — с сомнением поглядывая на подозрительный груз, Еся все же распахнула калитку. Сдалась. Ну, просто… Неудобно вдруг стало перед этим сияющим во все белоснежные, между прочим, зубы курьером за свое недоверие и препирательства. А еще почему-то – перед Киром. Хотя ведь – ведь никаких ровным счетом подтверждений.         — Вот это правильно! — засуетился воодушевившийся Вахтанг. Та коробка, что подлиннее, перекочевала с пыльной дороги на его широкое плечо, а в свободную руку он подхватил ящик с инструментами. — Смотрю на тебя и вижу: ну, точно для тебя!         Почему?..         — Куда ставим? — пропыхтев мимо, развернулся Вахтанг.         — На газончик?.. ­— обессиленно простонала Еся, наблюдая за тем, как упаковка, издав пугающий жестяной лязг, обрушивается прямиком на тот участок лужайки, где она когда-то стелила коврик для йоги и пыталась выполнить стойку на руках. На ту самую точку, откуда она впервые заметила Яна. На единственное относительно ровное место, между прочим. Происходила какая-то чертовщина. Чтобы она! Да вот так! Да пустила к себе на участок какого-то чужака! С непонятной поклажей! Да ни в жизнь!          Ни в прошлую жизнь… Теперь она стоит посреди дорожки в розовой пижаме – с гусями-обнимусями! – пялится на развернувшуюся прямо на ее поляне вакханалию и пытается разрешить себе довериться потоку, пущенному не ею, но ее понесшему.          — Сколько вам нужно времени? — окидывая растерянным взглядом груду изъятых наружу черных трубчатых стержней – прямых и скругленных, длинных и коротких, П-образных и гнутых, – уточнила она. На коробке – ни единого опознавательного знака, так что чего ждать, совершенно непонятно. Но... Но если один лохматый и очень теплый Кто-то решил, что она хотела сюрприза, то пусть продолговатая хрень остается сюрпризом до последнего.         Ведь никаких оснований подозревать.         Все. Все основания.         — На эту херовину-то? Раньше полудня не управлюсь, — выгрузив на газон черную сетчатую ткань и сгибаясь теперь над инструментами, заключил мужчина. — Размерчик и форма не стандартные, метра четыре будет, так что придется покорячиться. Так что занимайся спокойно своими делами, красавица. Как соберу, примешь работу.         Не раньше полудня? Четыре метра? На ее газоне? Он что, серьезно? Может, это чудо-беседка от комаров? А что веселого в беседке? Садовые качели? А где подушки? А в качелях что веселого? Ультрасовременный гамак взамен истлевшего? Вопрос тот же. Шатер? Гигантская лавочка? Сетка в теорию о лавочке не вписывается, но вписывается в теорию о шатре.         Россыпь ярко желтых и оранжевых кружков на крепких полых стержнях привлекала не меньшее внимание, чем повсеместно торчащие из них коротенькие узкие раструбы. А вид необъятной кучи длинных белых пластиковых палок с черными шариками на концах заставлял мозг медленно закипать. Их там штук под сто, наверное, было, не меньше – палок этих. Еся капитулировала, когда из второй коробки показался «осиный» черно-желтый брезент.          Не буду стоять над душой… Пусть соберет, тогда… Сюрприз будет…         — Водички? — метнув взгляд в сторону собственной веранды, жалобно пропищала Еся.         — Спасибо, все есть, — покачал головой то ли курьер, то ли сборщик, то ли кто.          — Тогда… Я пошла?..         — Угу.         Угу…         Следующие несколько часов прошли в отчаянной борьбе с собственным не по-детски разгоревшимся любопытством. Уже и не вспомнить, когда она испытывала его так ярко – этот неумолимый зуд нетерпения. Из окон дома та сторона лужайки не просматривалась, и ее так и подмывало под каким-нибудь предлогом выглянуть на веранду и буквально одним глазком глянуть, что же Вахтанг там собирает. Периодически до ушей доносились восклицания на незнакомом ей наречии, судя по эмоциональному накалу, скорее всего, матерные, однако на помощь никто не звал, так что повода нарушить данное себе обещание не возникало. И Еся занимала себя, как могла: полтора часа потратила на проверку домашнего задания двоечника Петра, еще полтора пыталась расписаться в очередной главе истории, руки до которой доходили теперь все реже, а на четвертом часу пожалела, что все ее принадлежности для рисования остались на веранде. Потом позвонил отец, с которым она проболтала полчаса, а следом – мать, уложившаяся в пять минут.       К огромному облегчению, Олег весточек не слал. Преподнесенный неделю назад букет роз все же закончил свой бесславный жизненный путь в общем мусорном контейнере, а кольцо было спрятано в самый дальний угол старого серванта: что делать с этим подношением, у Еси идей не имелось. В ломбард? Телефон ожидаемо замолчал, и она молилась, чтобы он не тренькнул вдруг сообщением: «Ну, как тебе подарок? Довольна?» В глубине души понимала, что случиться подобного не может, потому что:       а) любитель пускать пыль в глаза, Олег бы в жизни не додумался использовать в качестве стрелы в сердце стальную конструкцию, что бы она собой по факту не являла. Он мыслит примитивно, стереотипами;       б) но даже если бы додумался – он настолько самовлюблен, что ни за что не упустил бы возможности увидеть эмоции одариваемой собственными глазами, а значит, явился бы вперед доставщика и презентовал свой сюрприз с апломбом, фанфарами и салютами, не забыв выпятить грудь.       Сдохший смартфон успокаивал, намекая на то, что ее надежды насчет непричастности бывшего не беспочвенны, и укреплял в подозрениях, что все происходящее – в духе абсолютно другого человека. Того, что с ветерком катал ее на электросамокате и заявлял, что старушка-судьба над ней не властна. Того, который воодушевленно импровизировал перед Милиной бандой и ее бывшим. Кто уже подкидывал милый браслет с уткой в пакет с им же купленной одеждой, а божественную пижаму с гусями-обнимусями вручал, храня на лице выражение полнейшей бесстрастности. С таким видом, будто передает в руки буханку хлеба, купленного по ее просьбе в магазине.         Придут они с Яном сегодня? Ну Ян-то – Ян-то конечно, только вот уж полдень близится, а мальчика все нет. А Киру она ляпнула, что не отмечает, что вполне могло быть воспринято, как непрозрачный намек не беспокоиться и не беспокоить. И если часть «намека» Кир, очевидно, проигнорировал, то к другой вполне мог прислушаться.          Внутри заскребли десятки кошек. Нет, ну кто тянул ее за язык? Почему нельзя было просто взять и ответить на вопрос о подарке, не пускаясь в экскурс о вредных укоренившихся привычках? Попыталась вспомнить тот их диалог и собственные интонации и, к собственному ужасу, поняла, что, кажется, звучала резче, чем следовало. Кошек прибил дождь из десятка валунов.          Что бы он там ни подумал, она возьмет и сама к ним пойдет, только купит что-нибудь сладкое – и…         — Сеня!          Периферию зрения заполонили мельтешащие цветные пятна, за окном послышался торопливый топот, и Еся оторвалась от документа, в который последний час пялилась невидящим взором. Прорвавшийся сквозь беспокойные мысли окрик Яна сопровождали частые глухие хлопки, будто кто-то устроил салют, а кто-то другой накрыл все представление тазом необъятных размеров, или будто прямо на улице кто-то делает попкорн, и зерна кукурузы лопаются в бумажном пакете. Причем по мере приближения мальчика к настежь распахнутой двери подозрительные звуки становились все громче и громче, и вот уже кто-то будто снял таз, а попкорн теперь готовят словно прямо в комнате.         Ян ввалился в двери, а где-то за его спиной, в проеме, отчаянно борясь за право попасть в дом, застряла туча переливающихся всеми цветами радуги воздушных шаров.         Шаров?.. Для нее?.. Это все… Ей?..          Маленькие кулачки сжимали десятки серебристых и золотых ленточек, но ярче ленточек и металлизированных звездочек, пойманных в прозрачные сферы, сияла измазанная шоколадом моська мальчугана. И она, завороженно глядя на ленточки, звездочки и в искрящиеся глаза, ощутила, что не в силах шевельнуться. Должно быть, уснула и видит сейчас то, что видела единственный раз в жизни – в свои тринадцать лет. Та картина стоит перед глазами как вчера. Тогда она вернулась домой оклеванная и зареванная, пролетела в свою комнату и оказалась вдруг в царстве свисающих с потолка золотых спиралей. А папа тогда взял отгул, и отвел ее в парк аттракционов, и потратил на нее, наверное, ползарплаты. Помнит, как бежала от кассы с заветными билетами во вскинутой руке, и билеты те были отпечатаны на тонкой серой бумаге, и на них черными заглавными буквами значилось: «Американские горки», «Вальс», «Орбита», «Зазеркалье», «Емеля», «Джунгли». Как, катясь с горы и взлетая к небу на «Емеле», верещала без умолку от щекотки в животе, и как отец купил ей сахарную вату – огромный воздушный клубок невесомых розовых нитей, – и как она перемазала в ней все лицо и пальцы, и была чумаза, но «бессовестно счастлива». Как нареченный худшим день перетек в лучший в ее жизни вечер. Она была угодившим в волшебную страну ребенком – просто ребенком... Ребенком. Однажды.         Прошло пятнадцать лет, но до сих пор те воспоминания вздымают в груди волну благодарного тепла.  А сейчас… Чем она заслужила?.. Она же им – никто.         Пыхтя и отдуваясь, Ян пытался втиснуть искрящиеся грохочущие облака в узкий дверной проем.          — У меня еще открытка есть, но только мне рук не хватило! Ой, они застряли…          И открытка. Горло стянуло, а глаза вдруг ослепли. И с этими слепыми от воды глазами, с этими севшими связками, не в состоянии вымолвить ни единого слова, Еся отлепила себя от дивана, в который, казалось, успела врасти намертво, и поднялась навстречу к кареглазому сгустку бесплатного счастья и безлимитной радости. Добралась наощупь и, опустившись перед ним на колени, обвила дрожащими руками.          — Спасибо, солнышко, — это, собственно, все, что пропустило наружу сжатое тисками горло.          — Они сейчас улетят, — испуганно пискнул мальчуган. — На улицу…         — Где же ты их раздобыл? — перехватывая ленты из крепко сжимающих их кулачков, прошептала Еся. Могла она знать в мае, что открывает калитку не незнакомому мальчишке, а солнечному свету? Что в июле будет стоять перед ним на коленях, мысленно умоляя никогда-никогда ее не оставлять? И тщетно пытаться спрятать подступившие слезы за дрожащей улыбкой?         — Сначала мы поехали в Чехов, но Киру вообще не понравилось, а потом поехали в Серпухов, и Киру снова не понравилось, а потом Кир сказал, что до Тулы далеко и мы можем поехать, но не поедем, а то не успеем и тебе будет грустно, а это никуда не годится, потому что должно быть весело! Так он сказал! — захлебнулся высвободившийся из объятий Ян. — Мы разложили заднее сиденье, чтобы они все поместились, но три не хотели совсем никуда помещаться, и нам пришлось отпустить их в небо. И Кир сказал, что надо загадать желание, и я загадал – три! – а Кир сказал, что сегодня классная погода и что раз так, то мы с тобой полетим, как эти шары, сами и без всяких крыльев, вот, — Ян перевел дух, но лишь на секунду. Широко распахнутые карие глазюки пылали огнем предвкушения. — Только я не понял, разве люди умеют летать? Кир сказал, что, конечно, умеют, только я все равно ничего не понял… А как?                Мальчишка беспомощно уставился на нее в ожидании объяснений. Улыбка не удержалась внутри и сорвалась навстречу. Поднявшись с колен, Еся поочередно втянула внутрь две охапки шаров и отпустила ленты, прислушиваясь к канонаде под потолком. Боже, как же красиво, какое же особенное чувство они способны подарить – чувство, словно весь мир в едином порыве празднует сейчас именно твое рождение… Твое! Это все тебе просто потому, что ты – есть! Ты.         — Наобещал он тебе много, — усмехнулась Еся. — А сам-то он где?         Развернувшись на сто восемьдесят, Ян ткнул пальцем в сторону лужайки.         — Там!          Ничто в заполненном шарами, а теперь опустевшем пространстве застекленной веранды не мешало обзору участка. Еся машинально перевела взгляд в указанном направлении и застыла, растеряв все мысли вместе с даром речи.         Что это?.. Это что… Батут?.. Батут?!         Это – огромный овальный футуристичный батут. И прямо сейчас двое мужчин выразительной восточной наружности в полном синхроне друг с другом натягивают вокруг него высоченную черную сетку. Двое – крепко сбитый и поджарый, усмиривший кудри и растрепанный, смешливый и сосредоточенный – стараются ради нее. И если пыхтение одного оплатили, то у второго нет ровным счетом никаких причин напрягаться, однако же он… Охотно напрягается.         — Я сейчас! — раздалось снизу, а она только и могла, что ответить на восклицание Яна рассеянным «угу». Взгляд, приклеившись к картине за стеклом, не желал теперь отрываться. Их там было двое – двое, двигающихся параллельно каждый со своей стороны, – но один. Дух перехватило, она завороженно впитывала каждое, самое мимолетное движение рук и кистей, а глаза неотрывно следили за скользящим вдоль запястья браслетом часов, за едва заметной игрой мышц и сухожилий, за мимикой живой настолько, что по ней можно было уверенно озвучить его думы. Вот он дернул сетку, убедился, что она зацепилась, и недовольно наморщил выточенный небесным скульптором нос. Запустил руку под батут – Господи, батут! Как только в голову пришло? – а в следующую секунду озадаченность на лице проступила еще явственней: нашел зацеп. Опустился на колено, но передумал возиться вслепую и спустя пару мгновений уже лежал на газоне на спине, подтягивая себя под конструкцию, как автомеханик под днище автомобиля. И все это – в молочной футболке тысяч за много и в выбеленных джинсах, мама дорогая. Взгляд цеплялся за бурные реки вен на предплечьях, за разведенные колени, подвернутые штанины и оголенные косточки щиколоток, за белоснежные кроссы взамен тех, что он укокошил в канаве. А она подозревала, что к моменту, когда он оттуда выберется, ее уже будет не спасти.       Нет, не спасти. Всего пять дней назад эти жилистые руки уверенно притягивали к себе, эти карамельные глаза поочередно искрились озорным лукавством, пугающим раздражением и подкупающим дружелюбием, этот красивый рот нес гипнотизирующую чушь и произносил пьянящие слова о приручении. Эти теплые губы едва касались лба и расплывались в мальчишеской улыбке, и ухо обжигало дыханием, и внутри цвело желание остановить Земной шар немедленно! Всего пять дней назад она в изумлении глазела на этот четкий подбородок, не в силах оказать сопротивление. Прошло пять дней, как изводилась в нарастающей тревоге, и четыре, как получила-таки скупое объяснение и ревела потом в одиночестве над пижамой, беспрерывно перебирая в голове услышанное и пугаясь его пустоты, которую совсем нечем оказалось заполнить… Пугаясь тесноты в груди и обострения стертых чувств. Страшась черной дыры, что поглощает ее и неизбежно поглотит. Прошло три, как вторую жизнь обрела дорогая сердцу Баржа. Два, как ей снилось, будто волшебник в голубом вертолете прилетел и их у нее забрал. Меньше суток, как видела его бредущим вдоль просеки – навстречу наплывающему вечернему туману. На часах почти полвторого, солнце в зените, а она так в гусях и ходит, разве что футболку под низ надела и рубашку расстегнула, потому что в пижаме ей так, в пижаме ей – ближе. Потому что пижама – обнимает почти как…         Вылез. С видом победителя, лохматый, весь в сухой траве. Выверенным движением подхватил с газона очередную короткую черную палку, которая, проведя пять секунд в его руках, превратилась в длинную и гибкую, и тут же отправил в кармашек на сетке. Еще несколько мгновений – и поддетая сетка взлетела куда-то под небеса, и он, недолго думая, подхватил с земли следующую палку. А мелькнувшая идиотская мысль о том, что завидует куску пластика, вынудила крепко зажмуриться и призвать себя к трезвости. Она же обещала себе не приближаться! Ведь обещала?.. Сквозь темноту сомкнутых век проступили проведенные как по линейке черты и углы лица, ползущие в ироничной усмешке губы, охристая радужка, два бездонных кратера под ресницами, ниспадающие на лоб пряди цвета ореха, призрачные родинки вдоль по выпирающим шейным позвонкам… Раз. Два. И в животе, вопреки призывам разума, разлилось сладким предчувствием.         Может, тихо соскользнув на ступеньки и спрятавшись за распахнутыми створками дверей, занять наблюдательный пункт? Тихо сидеть, не отвлекать, смотреть… Казалось, она вечность готова на это смотреть. Уже видела себя – затаившуюся, с подпирающей подбородок кистью, с…          — Сеня! — дернули за руку, и глаза пришлось распахнуть. Его маленькая копия – ведь копия же, только на двадцать лет младше – удивленно распахнув ресницы, взирал на нее снизу вверх. — Тебе что, грустно?         — Нет, малыш, наоборот, — пробормотала Еся. Рот повело в бесконтрольной растерянной улыбке. — Знаешь, мне такое не могло присниться в самом счастливом сне.         — Тогда хорошо! Вот! Это тебе! — достал Ян из-за спины сложенный вдвое, слегка помявшийся лист. И застыл в ожидании. На нее смотрела она сама – усыпанная веснушками и беспардонно рыжая, зеленоглазая и густобровая, с внушительным лбом, по пять ресниц на каждом глазу. В окружении жизнерадостных ромашек и одуванчиков. А на развороте плясали неуверенные, как впервые выведенные буквы: «СДНЕМРОЖДЕНNЯ!» Никак нельзя плакать, когда только что сказала, что такой день не мог присниться тебе в самом счастливом сне. Только подбородок предательски дрожит, ходуном ходит рука, и разговоры ей сегодня, судя по всему, не дадутся.          — Тебе не нравится? — всматриваясь в лицо, расстроенно протянул Ян. Потому что кто-то здесь балда, не владеет собой и позволил тишине затянуться.          — Очень-очень нравится… — едва справляясь с эмоциями, прошептала Еся. — Какая я у тебя вышла… Красивая… Спасибо…         Просто воздуха дайте, кто-нибудь.         — Я целый час рисовал, — гордо вздернул Ян курносый нос. — А почему ты еще в пижаме?         Потому что. Потому что в ней хочется жить          — Потому что она классная, — вздохнула Еся, мысленно признавая: гуси взяли ее в заложники. — Если честно, совсем не хочется снимать.         — Да? Тогда пошли туда! — потянул за руку Ян. Взгляд мальчишки горел нетерпением, что понятно: прямо сейчас в десяти метрах от него завершали сооружение гигантской чудо-конструкции, а он толком и разглядеть не успел, не то что опробовать.          Еся аккуратно подтолкнула паренька вперед.         — Ты иди, а я попозже. В таком виде я не могу, нужно переодеться.         Однако вместо того, чтобы воспользоваться возможностью и улизнуть туда, куда манило разговевшееся любопытство, Ян задрал голову и, глядя на нее ясными очами, изрек:          — Кир сказал, что в день рождения нужно делать только то, что хочется. Он сказал, что, когда у меня будет день рождения, я смогу делать совсем все, что хочу. Совсем-совсем! Значит, если я захочу ходить в пижаме, мне разрешат ходить в пижаме. Вот! Пошли!         Во-первых, чересчур хорошо звучит для той, чье восприятие сформировано в парадигме «нельзя». Звучит, если честно, сказочно, и сердце протестует недоуменным неверием. Во-вторых, «Кир сказал». Ян вряд ли вообще хоть когда-нибудь об этом задумается, а Кир вряд ли хоть когда-нибудь обратит внимание на такие «мелочи», однако правда в том, что в глазах своего племянника он уже является достаточно авторитетной личностью, чтобы к его мнению хотелось прислушиваться. Заработал, и теперь, когда Ян говорит о своем дяде, его глаза светятся восторгом, речь захлебывается, а слова напитаны доверием. Знает ли Кир, что у него все получается? Видит ли?         Еся вновь перевела взгляд на собственную лужайку, констатируя, что в данный момент Кир сосредоточен настолько, что не видит, кажется, ничего. Смотреть на него сквозь стекло, будто олицетворяющее собой все ее преграды и все до одного запреты, оказалось тем еще испытанием, но явиться пред его очи в пижаме, в то время как сам он, как всегда, выглядит безукоризненно, казалось ей идеей даже не дурацкой, а попросту немыслимой.         — Кир! — выскочил на ступеньки Ян. — Сеня не хочет выходить, потому что она в пижаме и ей так нравится! Скажи ей, что в день рождения можно все!         Господи… Господи, Ян!         Вся кровь вдарила по мозгам в секунду, когда Еся осознала, что ее только что с присущей детям непринужденностью сдали. Ее спалили, рассекретили, направили прожектор на ее стеснение, и значит это только одно: деваться некуда – придется появиться. Вот в таком непотребном виде. Навстречу совершенству.         Ну, или с позором сбежать, подтвердив собственную уязвимость и неравнодушие.         Оставив в покое сетку, Кир повернул голову, прищурился и приложил к лицу козырек ладони. Солнечные лучи ложились на загоревшую кожу и хлопковые ткани, оставляя на них белесые пятна, а глубокая тень скрыла от глаз глаза. Она зачарованно следила за уголками губ, за расплывающейся кошачьей улыбкой, за...           — Иди сюда, Ян. Проверишь пару креплений, а то я что-то в них не уверен.         Вот так. Одна фраза, и мальчишку со ступенек как ветром снесло: спустя пару секунд он, раздувшись от чувства собственной важности, проворно подлез под батут, а еще через мгновение из-под батута зазвучали восклицания о том, что видят глаза. «Аккуратно, Ян. Подальше от них держись. Посмотри, белые клипсы на месте? Ничего на газоне не валяется?»         Вот так. Одной фразой Кир дал ей карт-бланш, и, глядя на его расслабленный вид, Еся заподозрила, что, закончив с батутом, он просто возьмет и уйдет. Как взял и пришел. Ведь считает, что «в день рождения можно делать все, что хочется», например, не показываться никому на глаза. И если в девять утра так поступить она и собиралась, то сейчас… Сейчас ей хочется совсем другого. Хочется ближе. Хочется вдыхать этот день.          Глубоко вздохнув, обхватив себя руками, Еся сделала пару шагов к порожку, еще пару – и явила себя миру как была – в пижаме поверх футболки, с абы как заплетенной косой. Ласковый теплый ветерок обдул кожу, попутно сообщая, что погода сегодня, вообще-то, и правда чудесная. Никто не обращал на нее внимания: Ян лазил под батутом в поисках каких-то белых клипс, доставщик-курьер-сборщик, вытирая пот со лба, собирал инструменты, а Кир обходил конструкцию, проверяя прочность креплений. Если пойти на него, то встретятся они в районе крыжовника. Если пойти следом, то может статься, не встретятся никогда. Вот он притормозил, нагнулся и сорвал приютившуюся под гроздьями красной смородины ромашку. Вот разогнулся и снова двинулся намеченным маршрутом.          Из головы повылетало абсолютно все. Она же хотела навстречу, но вместо этого замерла как вкопанная на бетонной дорожке, не в силах решиться.         — Симпатичная пижамка, — раздалось вдруг, и Еся поняла, что за нее уже решили. Сам застыв в паре метров, Кир лукаво смотрел на нее. — Даже сказал бы – улетная, — Конечно, улетная. Это же ты выбирал! — С днем рождения. Пусть будет улетный год.         Пожалуй, давненько она не чувствовала себя глупее. Пожалуй, давненько ей было настолько не все равно на собственный внешний вид. Успокаивало лишь одно: подкупающая улыбка на лице человека напротив. Нет, он над ней не потешался, если только чуть-чуть. Он потратил целое утро, чтобы смотаться в Чехов и в Серпухов за облаками шаров, и эта огромная штука на ее лужайке – тоже его рук дело. А еще... Еще она вот-вот утонет в пробирающем – обжигающем! – взгляде.               — Спасибо… — растерянно развела руками Еся. — И за батут, я… В шоке. Это… Не стоило, Кир.         Кир округлил глаза точь-в-точь, как в тот раз, когда она пыталась поблагодарить за браслет. И читалось в них то же выражение притворного замешательства, то самое: «Кто?! Я?..» – которое она однажды уже слышала. Те же удивленно вскинутые выразительные брови, те же фейерверки под ресницами, тот же все выше ползущий уголок рта, перекат с пятки на носок, с носка на пятку. «Даже не знаю, что тебе сказать…»          — Цветочек ей подари, — усмехнулся он, доставая из-за спины руку с зажатой меж пальцев садовой ромашкой. — Вообще-то, я собирался бессердечно ее ободрать, гадая, выйдешь ты или нет. Но ты ее спасла.          Собственная рука потянулась к ромашке, на полпути замерла, передумала и, вспорхнув до плеча, стряхнула с рукава молочной футболки сухие травинки. Сама не поняла, почему вдруг так захотелось сделать именно это, но ведь в день рождения можно делать все, что хочется? Он же так сказал? Скосив глаза на ее кисть, Кир лишь ухмыльнулся обкусанными своими губами. Она сама его коснулась, по нестерпимой потребности души, а мир стоит. Она стоит. И он стоит. А сердце пляшет.         — Кого ободрать? — высунулся из-под батута Ян.         — Красавица, мы закончили, — захлопывая ящик с инструментами, уведомил пусть-будет-Вахтанг. — Принимай работу.         — Если появится настроение, приходи на чай. По такому случаю – даже с тортом, — буднично предложил ей Кир. — Уверяли, что он съедобный.          — Чай можно и у меня, — глядя на то, как, отправляя руки в карманы, Кир оглядывает конструкцию и одобрительно кивает сборщику, и понимая, что счет времени пошел на секунды, на одном дыхании выпалила Еся.         — М-м-м… Может, и мангал у тебя можно? — покосился на нее Кир. — Есть у тебя мангал?         — Ну, я тогда поехал, — послышался то ли вопрос, то ли утверждение.         — Спасибо, Вано, — две руки схлопнулись в крепком рукопожатии. — Годная хрень.          — А что такое мангал? — раздалось снизу.         Есть. Мангал. Пьянящее головокружение. И непреодолимое желание отметить.    

***

        Ну а что? Будто и неплохой вышел день, будто справились и все довольны. Будто. Изнуряющая жара сходит, сменяясь живительной вечерней прохладой (ждешь ее, как манны небесной), солнце плывет к горизонту, на прощание окрашивая сады и домики в изумительный желто-розовый, армия комарья жаждет крови, но пока никто не пытается намекнуть, что пора и честь знать.            Наоборот.         Визг стоит на всю округу. Ян со своей подружкой наглядно подтверждают аксиому о неиссякаемости детской энергии. Точнее, красочно иллюстрируют значение фразеологизма «шило в жопе». Если они не носятся друг за другом по участку под лай Жужи, то скачут на батуте, если не на батуте, то в мяч, если не в мяч, то мыльные пузыри пускают, или в прятки играют, или докапываются до взрослых, коих тут внезапно собралось аж трое.         Эта ее бывшая тоже. О, ее появление – по-своему любопытная история, за которой он искоса наблюдал, маринуя курицу на импровизированном столике, роль которого исполнила плоская крышка колодца. От забора раздалось: «Есь!» — и друг Сеня, за секунду до этого бодро шинковавшая лук в маринад, дернувшись, чуть не оттяпала себе палец. С ничтожного метра расстояния обдало охватившим ее смятением и рассмотреть вмиг изменившееся выражение лица удалось во всех деталях. Да уж, гостей и впрямь не ждали. Потерянный, просвеченный истинным недоумением взгляд подтвердил сделанные на скорую руку умозаключения. На немой вопрос в глазах только и оставалось прошептать, что от калитки ее прекрасно видно.          Дальше стало совсем уж интересно. Его решившаяся на пижамную акцию протеста девочка (ей идут эти гуси!) как была последовала на зов, а он не без волнения проследил, мало ли. Понятия не имеет, что там у них теперь за отношения, Еся толком ничего и не рассказывала, кроме того, что Соня – Танина дочь, что Ян с Соней подружился (он и видит) и что сама она вновь начала общаться с когда-то лучшей, а потом переметнувшейся в другую компанию подругой. Что прежних отношений не вернуть, но что-то в ней стало медленно заживать. Таня эта по-прежнему не вызывала у него доверия, несмотря на устроенный соседке разнос, отказ оставаться частью Милиной своры и мешок лекарств, подогнанный болезным по доброте душевной. Так вот, он не имеет понятия, как могут выглядеть отношения с бывшей-лучшей-подругой-предательницей, но там, за стареньким облупленным забором, развернулась целая драма. Соня вручила Есе пышный букет красно-желто-фиолетовых люпинов, а Таня – подарочный пакет. Именинница сунула нос внутрь, резко вскинула голову… С такого расстояния не вышло разглядеть выражение лица, зато вышло заметить, как она уменьшилась в и без того смешных размерах. Как стала такой неустойчивой и хрупкой, что возникло желание немедля бросить мясо, бросить все и попытаться поймать ее и удержать, пока она не рассыпалась и не развеялась по ветру парашютиками одуванчика. Еще спустя пять минут на участке прибавилось народа. Он сказал, что с маринадом закончит сам.          И теперь дети играют в салки, в воздухе вальсируют радужные пузыри, сам он, типа, следит за углями, а девушки, оставив попытки отвлечь его от мангала, устроились на раскинутых цветастых покрывалах и вновь и вновь перебирают подношения. Вблизи видно: в пакете оказалось несколько совместных детских фотографий, с десяток кривоватых фенечек из бисера (включая именные), колода карт (потрепанная и заляпанная), книга с ворохом спрятанных меж страниц сухоцветов, какие-то пластиковые бирюльки и заколки, целая куча записок и прочей девочковой ерунды. Вид у Еси стал какой-то уж совсем надломленный, а может просто в дыму ему режет глаза и мерещится всякое… Нехорошее. Дары дрожат в слабых руках, записки складываются одна к одной (она еще и собственные из дома принесла, и теперь они пытаются восстановить хронологию), голова склоняется все ниже и ниже, Таня говорит громко, а она – едва различимо. Периодически до ушей доносится всякое... Интересное. Про Милу, «Ромку» и про то, что в клубе блондинок очередной «минус один»: якобы теперь компанию покинула некто Лиза. Надо же, не показалось. То-то у соседки стало значительно тише, а зырканье ее стало значительно неприятнее. «Осталась при Милке только Дашка, но Дашка ее в одно лицо не выдержит». «Дашка всегда, где Лизка. Если Лизка вышла, значит, и Дашка скоро отвалится». Стало быть, поднятый на корабле бунт разгорелся, и почему-то Кир не был этому удивлен. А финал истории предсказуем: останется старушка у разбитого корыта. Финита ля комедия, се ля ви.         «Ромка у меня справки о тебе опять наводил. Узнал, что мы немного общаемся».         А не пошел бы «Ромка» на хер?                 «И о друзьях твоих».         Друзья и сами могут – причем не только рассказать, но и показать, так, чтобы все вопросы, актуальные и вероятные, отвалились. Вместе с «Ромкой». Сто пудов, тот чувак, что безостановочно ржал и пялился на нее, как изголодавшийся хищник на кусок мяса. У него прямо на роже написано, что он «Ромка».         Периодически ловит на себе Танин пристальный взгляд, после чего дамочка приходит в себя, всем телом подается к Есе и нормальная речь сменяется невнятным бормотанием. Задорное потрескивание поленьев мешает расслышать хоть слово, и только и остается, что искоса наблюдать, как Еся как одурелая мотает головой, краснеет, бледнеет, беспокойно ерзает и выдавливает из себя то ли виноватую, то ли защитную улыбку. Науськивает ее? Рассказывает, как повстречала это хамло на дороге и от него огребла? Хамло делает вид, будто ему глубоко, что называется, до фонаря, что там эта неугомонная с таким пылом ей втирает – и это несложно, ведь «делать вид» ему не привыкать. Если началка чему его и научила, так это убедительно прикидываться слепоглухонемым. Пока класс зубрил «жи-ши-пиши-с-буквой-и», он постигал азы актерского мастерства. Зарытые таланты раскрылись в средней школе, а выпускался он со школьным «Оскаром» в руках.           Хамло делает вид, но чувствует, что с секунды на секунду треснет от одолевшего его любопытства. Если мысленно глянуть на себя со стороны, то обнаруживается сходство с волчарой-подъярком. Шерсть на башке топорщится во все стороны, нос настороженно принюхивается к запаху настроения, а уши навострены. В случае, если эта болтушка даст лишка, волчара готов и оскал явить, а впрочем, уже почти приручен. А, еще. Последнее время на луну выть охота.          Дети выволокли на улицу охапки воздушных шаров, он обмотал ленты вокруг парочки кирпичей, и теперь у них тут типа совсем праздничная атмосфера. В разноцветном фольгированном наполнителе поблескивает закат, шары постукивают друг о друга, клонятся к земле, и порой девушки подскакивают на своих пледах от неожиданных хлопков. Он и сам вот-вот лопнет. Впрочем, попытки отвлечься на идентификацию голоса гундосой твари с аудиозаписи и слежка за каждой проезжающей мимо участка машиной помогают чересчур не зацикливаться на происходящем. Когда она рядом была, поднялся ветер и нагло растрепал ее волосы, и он поднял глаза и заметил у маленького уха едва различимый шрамик, и все стало понятно, и только-только уснувшее осиное гнездо вновь растревожилось, и догадки жалят, и в тот момент хотелось его, вечно спрятанного, коснуться, а теперь зудит выяснить, не дело ли это рук ее ублюдка, и если окажется, что да, уточнить адрес, навестить и завершить не завершенное.         Сам гаденыш так и не явился. Очень хорошо. Жаль. Выместить бы перелившуюся за края ненависть к гнусавому. Принял бы самодовольное чмо прямо у калитки.         Шрамик не дает покоя, полчаса назад Ян, высунув язык, старательно отсчитал нужное количество прихваченных в Серпухове свечей, и их оказалось двадцать-мать-вашу-восемь. И теперь, помимо бледного шрамика, гугнявой гнуси и мимо проезжающих авто, его тревожит осознание, что они – ровесники. Площадь поиска сократилась, он вяло ворошит кочергой прогорающие поленья и там, в мерцающих язычках огня, в какой по счету раз пытается разглядеть то лицо. Но как тогда сказала Аня: «Ты еще попробуй вспомнить всех, с кем на горшке в детском саду сидел. А потом переключись на роддом. Вдруг она в соседней люльке лежала». Может, и лежала… А если и правда лежала?.. Анька сложилась пополам и угорает, а Тимур лишь понимающе усмехается, всем своим видом (триумфальным) сообщая: «Смирись, братиш, это оно». Спорить с ним что-то больше не хочется, но, если откровенно, их приятная прозрачная компания наряду с отдающимся в ушах гнусливым тембром и навязчивыми мыслями – повод обратиться к профильным врачам. Вот уж где абсолютно точно «оно».         Сумасшествие.  

.

        Из бесконечного погружения на дно Марианской впадины вырвал в двадцатый раз за вечер заданный вопрос:         — Кир, а когда уже будет торт?         Вот неймется тебе, а!         — Сначала ужин, потом торт, — как попка-дурак повторил Кир озвученное неоднократно. — Где-то через часок.          На поляне меж тем началось движение: Соня таки утянула друга Сеню к батуту, и сейчас последняя, имея выражение лица самое озадаченное и даже смущенное, стояла напротив внушительной конструкции. Киру подумалось, что понять ее можно: сам он предпочел бы, чтобы свидетелей его нелепых кувырков собралось не пол-участка.            — Ты как папа, — предсказуемо надулся Ян. — Ошибаешься… — А можно я тогда сам воткну свечки? Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!         — Валяй, — отозвался Кир, не сводя глаз с приковавшей взгляд картины. Отвлечь его сейчас было не способно ничто, включая громкие спорные сравнения. Помешкав еще немного, Еся все же забралась внутрь, крадущейся кошкой прошлась по полотну и, сделав несколько неуверенных па, озадаченно развернулась к зрителям.         — Давай, не бойся, — обнимая дочь, подбодрила с покрывала Таня. —  Это просто. Просто прыгай.          Если верить Вано, который батутам посвятил десяток лет, данная модель данного производителя – лучшая из представленных на рынке. Четыре метра площади позволяют дать волю энергии, а расположение амортизаторов обеспечивает высоту и плавность прыжков и помогает сохранять контроль над движениями. Кроме того, эти батуты признаны самыми безопасными, имеют множество точек отскока для равномерного полета, эстетичны на вид и устойчивы. И бла-бла-бла, все в том же духе. Короче, продал. По старой дружбе – со скидкой, однако после такого вдохновенного пиара Кир готов был брать без всяких скидок, тем более, что касается именно этого конкретного аттракциона, то «выгода» в десятку на фоне общей стоимости вообще не ощущалась.          — А прямо сейчас – можно? — раздался поблизости вкрадчивый шелест.         — Угу… — откликнулся Кир, пристально наблюдая за развитием событий. О, там было на что смотреть. Поначалу робкие, «детские» прыжки становились уверенней, свободнее и выше, сетка улавливала ее, амортизировала и возвращала в центр батута, волосы разлились пламенем в пронизанном лучами вечернего солнца воздухе, а спустя еще пару минут глаза видели перед собой лишь мечущееся вверх и вниз, влево и вправо пионово-белое пятно и полы рубашки вразлет. Раз – и эта Чума осмелела настолько, что выполнила сальто вперед… Неуклюжее, однако же он бы на ее месте вообще не рискнул. Два – шлепнулась на попу, и над участком разнесся чуть смущенный, но радостный смешок, который мозг не раздумывая записал в слуховую галлюцинацию. Отказывался поверить в реальность происходящего и не верил. Три – вскочила на ноги и вновь взлетела. Приземлилась, отпружинила… На глазах изумленной публики прямо на полотне выполнила колесо. Пять – откинулась на спину и распласталась звездой. Шесть – подскочила и сбросила с себя рубашку, оставшись в кроп-топе. Взлет! И ликующее «Ю-ху!» где-то в вышине. Оторвать от зрелища взгляд оказалось попросту невозможно, попытки смотреть куда-нибудь еще проваливались, и он перестал над собой измываться, а нутро возликовало. Эти эмоции стоили мучительного мыслительного штурма, стоили всех денег.         Восемь, девять, десять… Остановите землю.         — Кир, смотри!         Ян появился в поле зрения с тортом, из которого, напоминая ежика, вкривь и вкось торчали длинные свечи, и – все резко изменилось. В очередной раз приземлившись на попу, Еся уставилась на Яна, замерла, перевела слегка осоловевший взгляд на него, вновь на Яна… Низко склонила голову, поспешно выбралась наружу и торпедой скрылась в доме. Только и успел подумать, что повреди она себе что, на таких скоростях бы не передвигалась. Недоуменно обернулась через плечо Таня, а спустя мгновение ее красноречивый кивок в сторону дома намекнул, что время расслабляться вышло.         Кто? Я?!         «Ну не я же», — отчетливо читалось на лице предательницы.         Да почему?.. Я-то ей кто такой?..         Посыла он не понял – блондинка продолжала сверлить его требовательным, если не негодующим, взглядом.         — Ян, побудь пока здесь, — поднимаясь со стула, пробормотал озадаченный Кир. Есина гостья, подорвавшись с пледа, сообщила, что за шашлыком и детьми последит сама.                    Дом встретил звенящей и потому пугающей тишиной, и он застыл на пороге, пытаясь решиться переступить черту. Непросто! Ни единой мысли ни по поводу причин внезапного побега, ни по поводу последующих действий голову посетить не удосужилось, все пространство в один миг будто в вакууме схлопнулось. Погруженные в холодный сумрак комнаты глядели на него пустыми глазницами распахнутых настежь дверей, и ведь где-то там от мира, от них всех, пряталась Она. Пряталась. В противном случае уши различили бы звуки хоть какой-то деятельности, но ведь ничего!         Шаг – и старая доска жалобно скрипнула под поступью, выдавая чужое присутствие.         — Сень… — тихо позвал он. — Раз-два-три-четыре-пять… — Все, ты выиграла, я сдаюсь, выходи.         Дебильная шутка, но гениальные на ум не шли, зато шмыганье из дальней комнаты подсказало единственно верное направление. А рассохшиеся половицы подсказали ей: покоя не жди.         Она стояла там, лицом к окну, спиной ко всем, безмолвный сгусток нервов с трясущимися плечами. И Кира охватила всепоглощающая растерянность: он ведь неотрывно следил за ней не менее десяти минут и мог поклясться чем угодно, что в эти минуты небо над ее головой было высоким и безоблачным.         Это нюансы. А в целом – представший взору кадр отозвался в груди внезапной резью. Вошел раскаленным лезвием аккурат в солнечное сплетение.         — Что случилось вдруг? — привалившись к косяку, поинтересовался Кир. Без грамма иронии, впрочем: шок от увиденного сковал язык и мешал определиться с ролью. Это – уже было. Такое он точно видел. Точно видел… Совершенно точно.         — Извините… Я… Я сейчас вернусь, просто… — запнувшись, Еся шумно втянула носом воздух и крепче сжала вокруг ребер кольцо рук. Голос ее звучал сдавленно, подбородок опускался все ниже. Сжимаясь пружиной, она пряталась, и внутри все обрушалось. Ведь было. Было! — Стало холодно, и я решила переодеться, и… Задумалась.         Должно было стать жарко, вообще-то… Врушка         Упрямые попытки скрыть от него не столько лицо, сколько эмоции отзывались неизъяснимой тревогой. Было. Было! С ним! Хуже – он и сам делал ровно так, почти полжизни так делал. Давишь чувства, как кусачих клопов, засовываешь поглубже, закапываешь и прижимаешь могильной плитой молчания. Стыдно их показать – зияющие пробоины своей «брони», – все внутри детонирует и полыхает, но наружу ты выдаешь нихуя. Так ты защищаешься, не разрешая себе слабость чувствовать, иначе какой-нибудь Тузик учует запах твоей крови и разорвет тебя, как истлевшую тряпку. Так что притворяешься дохлым. С переменным успехом. Однажды взрывы внутри прекращаются и становится индифферентно. Тиму понадобился почти год, чтобы вытряхнуть из тебя эту индифферентную дурь: ее сорвало с нутра пробкой из-под игристого, и вся гниль хлынула наружу забродившей вонючей пеной. Вся закупоренная досада и обида, и страх, и ярость, и ненависть, и отчаяние, и граничащее с омерзением презрение к своему ничтожеству. А в ней что? Что там засело?       И какие, к черту, роли?         — Ну да… — прохрипел Кир, не сводя глаз со съежившейся фигурки. Гребаное несносное дежавю. Ему казалось, еще немного, чуть-чуть – и сознание расщепится, и отнесет его туда, в сгинувшее в забвении место и время, к потерянной ей. Но кто-то словно над ним издевался, заперев в тесной клетушке настоящего. Что это? «Без окон, без дверей, полна горница (безликих) людей». Его прогрессирующая амнезия. — Давай еще раз, но начистоту. В двух словах, если сложно в пяти.         О, иногда и двух не найти. Иногда душа отвечает на вопросы в лоб мертвенным молчанием. Рот ее залеплен потому что – герметичной пеной, и наружу раздается лишь невнятное шуршание. Когда вдруг это осознаешь, становится жутко: ты ведь думал, это в тебе штиль, оказалось – это в тебе кляп. Оказалось, долгие-долгие годы ты не слышал настоящего себя. Чужой тебя поглотил.         С дрожащих губ именинницы скотч так и подмывает содрать. Давно уже! Все лето! Он пытается.         Еся шмыгнула носом и, сглотнув, с усилием провела ладонью по щеке.         — Всё коне́чно.          Что?.. Да, так и есть…         Всё конечно – правило жизни номер раз, с которым не выходит примириться с февраля. Оно мучает, продолжая звучать, раскрываясь на новые и новые лады, высекаясь в камне скрижалями. Всё конечно…Все.          — У меня не было обычного детства… — помолчав, сипло продолжила Сеня. — Вот этого вот всего… А вы подарили… Сегодня… И вообще…          …Потому что мы вспыхиваем и сгораем в безбрежном полотне времени, и вдруг понимаешь, что каждый день нужно жить как последний. Успеть не только взять, но и дать, чтобы, когда ты погаснешь, в небе остался хотя бы блеклый отсвет метеорита. Пусть бы хоть чья-то улыбка при мысли. Хоть чья-нибудь… Но лучше – пылающий след. Такой, что много шире, ярче и долговечнее дырявой человеческой памяти.          — Как будто что-то вернули мне… — продолжала шептать Еся сдавленно. — Что-то важное… И теперь она проснулась внутри и орет…         О, он знал, он прекрасно знал, как они могут – эти запертые, заткнутые сущности. На разрыв аорты. Навзрыд. Безмолвно. И слушать их вой в одиночку порой не хватает душевных сил.         Кир инстинктивно подался вперед, пусть лично его нутро прямо сейчас выдвигало ультимативное требование соблюдать очерченные границы, угрожая необратимыми последствиями в случае попытки ослушаться голоса рассудка. Его и так уже пустили дальше некуда. И не стоит нарываться. Нарываться себе дороже…         — Почему орет? Кто? — еле слышно уточнил он все же. Мало ли… Мало ли – вдруг показалось.         — Девочка. Ей понравилось… — Еся упорно отворачивалась, разговаривая с закатом и с видавшим жизнь тюлем, а ему чудилось, что она жмурится там. Он бы и сам так делал: прятал лицо, хмурился и терзал губу. —  Понравилось летать и чувствовать себя нужной, кем-то важным...  Для кого вынесут торт со свечами… И купят шары… У меня такого не было… Только папа…         …Только Тимур…         Шаг. Шаг. Еще два, Господи, остановите его кто-нибудь. Некому.          — Ну, а плакать-то зачем? — наконец оказываясь рядом, обхватывая ее за плечи и притягивая к себе, прошептал он над макушкой. — Это разве не повод радоваться?         Против собственных правил и доводов, напролом сквозь прозрачные неприступные стены той, кто возвел их, ограждаясь от неизбежной боли. Ближе. И если ему сейчас влепят красную карточку за вопиющее нарушение, поле он покинет в убеждении, что не мог иначе. Что должен был поступить именно так. А арбитры – а что арбитры? Бесполезно с ними спорить.         Вздрогнув, она вся съежилась, но высвободиться пока не пробовала. Прозевали всё арбитры, иногда даже хорошо, что реальной жизни не положен видеоповтор. Очень плохо. Он бы отмотал на три минуты назад и всматривался в ее поникшие, подрагивающие плечи в попытке понять, откуда. Он бы включил замедленное воспроизведение, гонял бы туда-сюда, сюда-туда… Он бы поставил на паузу здесь и сейчас.         — Это от счастья, — пробормотала она. — Но оно конечно.          Даже не «горчичник»…         Чувствовал, как намокает футболка, как крупно сотрясает плечи и грудную клетку, как кривятся безмолвные губы. И крепче сжимал. Однажды она сведет его с ума. Запахом цитруса, дрожью голоса, хрупкостью своей, ломкостью. И беззащитностью перед обыденным. Способностью видеть дальше и глубже, покорностью, с которой замирает перед уродливой гримасой неизбежного, и безудержным стремлением к раненому сердцу. Общим на двоих. Раздражающим, околдовывающим, кружащим голову чувством дежавю – ее верным спутником. Ощущением, что растает прямо в руках, вновь оставив в пустоте. Яростным огнем в глазах, закрытостью и неподатливостью, что питают желание приручить. Загадочным светом, возможно, давно погибших звезд далекой галактики. Об этом не хочется…  Хочется, чтобы звезды жили.         — Если бы счастью не было конца, люди были бы несчастны, — пробормотал Кир, скорее, чтобы хоть что-нибудь сказать. Мысли сдувало порывами ураганного ветра, глушило стуком сердца в ушах и душило в ее беззвучных рыданиях. Здесь – конец и начало. Извечный февральский холод отступает, гонимый Весной, что вступает в свои права, и льды тают в ее ласковых лучах. Неизбежно. Смена времен неизбежна. А впереди… А что там? Апрельская капель? Августовский звездопад? Тоскливое уныние ноября? Неизбежно.         — Почему? — тихо спросила Еся в плечо.         — Не знаю… Пресытились бы быстро, не дорожили бы моментом… Тем, что у них есть и что обрели, всякими мелочами… — утыкаясь подбородком в макушку, прошептал Кир. — Черствыми бы стали… Мне так кажется… Так что пусть оно будет конечно. Наверное, так лучше. Когда это понимаешь, начинаешь ценить секунды.         Эти самые секунды.         Нахлебался нежности. Топило и тянуло тронуть душистые волосы губами, коснуться шрамика у уха, на скуле. Держать и не отпускать, никуда, никогда, навсегда. Уши улавливали сбитое дыхание и сдерживаемые всхлипы, и Танино: «Потерпи, сейчас они выйдут», – и торопливый топот, скрип половиц под поступью детских ног. Кто-то замер на пороге, получив возможность по достоинству оценить представшую взору картину.         — Сеня! Соня сказала, что ты плачешь!         Ян. Если ему еще и перед мелочью придется объясняться, он не выдержит, честное Аверьяновское. Как пить дать – его вновь ждут допросы с пристрастием, ревнивые взгляды и капризы без повода.         — Сеня, не плачь! В день рождения нельзя!         Все можно в день рождения…         Маленькая ручка обхватила ногу, а вторая, вестимо, тоже обхватила и тоже ногу, только не его. Ян уткнулся носом где-то между ними, стиснул крепче и застыл. Чувствовал, как ее рука наощупь нашла тощее, воробьиное плечико.         — Это от радости, солнышко. Потому что у меня есть ты… Вы.