Provance. Рассвет

      — Значит, я выиграл?       Из-под отросшей челки цвета пшеничного колоса меня сверлил взгляд глаз цвета высокого неба. Щеки цвета заката сегодня выглядели особенно выразительно, реагируя пурпуром на колючий ветер. Октябрь беспардонно задувал за шиворот, и я, бегло отмечая растрепанный внешне, однако на удивление собранный вид преградившего путь официанта, подумала о том, что нужно было мне не выпендриваться, а надевать шапку: небрежной укладке, с которой я возилась час, в любом случае уже пришел конец. Впрочем… Впрочем, лишь бы не полило, потому что тогда всё пропало. Ладонь крепче сжала ручку шоппера с самодельными сэндвичами, душа рвалась вперед в предвкушении, никто не ожидал фейсконтроля на входе и теперь сгорал от нетерпения. Повыше подняв воротник тренча, я стрельнула взглядом поверх Никитиного плеча. Тщетно: блики стекла обратили интерьеры и людей «Прованса» в россыпь слепых белесых зон.         Уголки моих губ дернулись. Наверное, я сейчас выглядела по-особенному глупо, может даже мерцала дурацкими радужными переливами влюбленности, иначе не объяснить Никитин оценивающий взгляд и тревожный зуд, им рожденный. Сегодня Никита был не солнечный мальчик. Сегодня Никита был хмурый инспектор. А я чувствовала себя так, словно во мне что-то ищут. С лупой.       — С чего вы взяли? — в смятении пробормотала я. Имитация недовольства далась препаршиво, ведь как изобразишь сердитость, когда хочется обнимать весь мир?       Убрав в фартук смартфон, отправив руки в карманы, мальчишка смешно поджал губы:       — Очень просто. Вы пришли. — Перекатившись с пятки на мысок, он задержался вниманием где-то на моем лбу, после чего с сожалением заключил: — Еще и днем. Еще и без шапки. Ая-яй.       Его традиционно непринужденный вид сегодня будто бы был принужденным, не соотносясь ни с поведением, ни с интонациями: со своего места Никита не двигался не на сантиметр. Я никак не могла понять, что не так…       — И-и-и?.. — озадаченно протянула я.       М-да. Закосы под дурочку мне никогда не давались. Я ведь нутром чуяла, куда клонил этот белокурый ангел. Без тени смущения Никита тыкал меня носом в дождливую ночь, когда мне был обещан рассвет, и в мое трусливое десятидневное исчезновение после. Что ж, с построением логических цепочек у младшего брата Мая проблем не наблюдалась: выводы он сделал верные. Да, я пришла. Потому что вижу занявшуюся зарю и рыжую горбушку солнца на горизонте. Потому что сдалась. Потому что надеюсь. Пришла. Этим всё сказано.       Мое преувеличенно небрежное «и-и-и» отлетело в меня неожиданным рикошетом: Никита преувеличенно насмешливо вскинул брови.       — А он вернулся ночью домой, светясь как пятак. Вот прямо как вы сейчас.       Правда? Ну все, я уже ничегошеньки не могла поделать со своим расплывшимся в улыбке ртом. Ночью Май снова предлагал меня подвезти. А я так испугалась, что явлю ему свою влюбленность во всей красе, что вновь отказалась.       — Вот только я что-то не чувствую радости, — разглядывая меня исподлобья, мрачно припечатал Никита.       Бах. И переливчатый пузырь зыбкого счастья разлетелся в водную пыль. Карусель недоуменных вопросов – «Что?», «В смысле?», «Разве не ты меня подначивал?», «Что стряслось? Чего я не знаю?» – завертелась в голове на угрожающем ускорении. О, за минувшую осень я каталась на этом аттракционе не раз. У него и название имелось: «Откровения лучезарного мальчика», такое.       — Почему? — опустив глаза, отозвалась я. Что? Траурный?.. Никита всегда носит разноцветные шнурки… Почему вдруг черные?.. И… Он же не пытается сейчас загородить брата от моих глаз?       Едва заставила себя отлепить взгляд от кед и вернуть его к официанту. Наверное, резкий перепад моего настроения отразился на лице, но от этого мальчишки я привыкла не прятаться, так что пусть. Никита смотрел на меня так, будто был разочарован нелепым вопросом. Так, будто это я здесь ребенок, а не он. Склонил голову к плечу в терпеливом ожидании моего озарения, однако губы мои упрямо слепились, не давая озвучить единственную пришедшую в голову версию. Колючий ветер, задувая в уши, пытался ее оттуда изгнать. Без толку.       Лишь бы вдруг не услышать, что я слепая дурында, наивно решившая, что люди меняются, а себе разрешившая шанс.       — Может, потому что пока он телился, я успел эгоистично вас присвоить, — наконец отозвался Никита. Терзаемая ветром кожа его щек цвела рваными пятнами алого, однако в синих глазах под пшеничной челкой плескалось вселенское спокойствие…       — Вы? — только и смогла промямлить я. Клянусь, на большее меня не хватило, этот юноша поразил меня, потряс.       Ответом меня не удостоили. Наверное, предполагалось, что я прочту его со лба. Но то ли лоб был надежно скрыт волосами, то ли я безбожно тупила, только прозрение все никак не настигало.       — Но это же… — Я растерянно уставилась Никиту. Слова не шли, ситуация казалась каким-то сюром, бредом, я ему фактически в матери гожусь… Это смешно! — Я не понимаю…       В ответ Никита лишь повел плечами и, освобождая путь, сделал шаг в сторону.       — Я знаю.

***

Накануне

      …Глазами на затылке наблюдаю, как Никита сужает круги. Уже ни в какие ворота. Уже стоит за спиной и беспардонно пялится через мое плечо в исчерканный блокнот, на очередном развороте которого прямо сейчас специально для него я выведу эти строки.       Сегодня они у тебя кислотные, один салатный, другой розовый, я все вижу. Привет, шнурок.       Исчерканный – да, ненавистный – тысячу раз да. Но насколько же ровнее стали строчки. Они теперь не пляшут по странице в эпилептическом припадке – ложатся гладенько, одна к одной.       — Привет, — раздался за плечом громкий, ни капельки не смущенный голос. — Я это… Хотел узнать, может, вам что-то надо? А то я ухожу. А вы не собираетесь?       Взгляд невольно скользнул по часам, по барной стойке и двум непринужденно болтающим бариста, и с досады я до боли прикусила губу. И вовсе необязательно было так беззастенчиво меня палить.       — Нет, Никита, не надо, спасибо, я просто хочу наконец дописать…       А писать у меня получается только здесь.       Что правда и неправда одновременно. Правда в том, что дома я писать разучилась и что в момент, когда я задумываюсь о собственном будущем, меня накрывает панической атакой. Неправда – в том, что я хочу это дописывать. За месяцы реанимации в «Провансе» намерение выскабливать душу и ставить на себе жирные кресты испарилось напрочь. Я повстречала человека. Я хочу любить. Понимаете? Вы же понимаете, я знаю, каждая из нас хочет одного… Но что-то во мне не дает. От страха вновь ошибиться отказывает тело и язык, грудь давит, лупит озноб и возникает ощущение надвигающейся катастрофы. Только что я вывела в блокноте формулу здоровых отношений от Марины – она похожа на манифест, и сердце в ответ должно откликаться. Но молчит. Как читать молитву, когда перестал верить? Как любить, когда кто-то внутри запрещает?       А еще я со всей дури хочу жить, а необходимость прорисовывать портрет убийцы процессу выздоровления не помогают, сами понимаете. Выздоравливать помогает наш с Маем молчаливый диалог и шифры во взглядах, которых я не прочту, если буду «безразлично» пялиться в блокнот, будь он не ладен, я сожгу его, клянусь. Ненавижу. Меня мотает, как в центрифуге, я уже сама не понимаю, чего хочу. Убедиться, что его симпатия не иллюзорна. Дышать. Желать вставать по утрам. Оттянуть момент, когда придется поставить финальную точку в своей истории спасения от одного абьюза, потому что пока этой точки нет, у меня есть официальный повод сюда приходить.       Возвращаться за его мягкими, проникающими взглядами. Они стали долгими, я вязну в них, как в меду.       Понимаете, да? Я ненормальная…       — Ну да, — фыркнул официант. «Так я тебе и поверил», – вот как мое воображение расшифровало его фырканье. — Как там дела с автофикшном? Работает терапия?       Я покачала головой.       — Вы моя терапия.       Клянусь, всякий раз я сама пугаюсь искренности, которая выплескивается из меня на эту светлую голову. Но дело в том, что это была…       — Правда?       Я так отчетливо услышала надежду в голосе Никиты, что сердце сбилось с ритма. Интонация вопроса сотрясала опоры моих представлений о себе. Ведь когда-то я и мысли не допускала, что могу стать здесь кем-то больше постоянного посетителя.       — Да, — сдаваясь, выдохнула я. Пора признать очевидное. Помню, как в смятении наблюдала за попытками официанта меня заболтать и думала, ну куда ему? Думала, что он совсем еще ребенок, что вокруг него солнце и вся жизнь впереди, а вокруг меня тьма и все уже позади. Что он напрасно старается: ему де не хватит сил вытянуть утопающего из шторма – скорее уж я оплету его сетями упаднических настроений и утащу на дно вслед за собой. Но оглянись назад – ведь это именно он справился. Это он растормошил меня и вытащил, он перекинул мосты на сторону света, он протянул руку и повел. И провел, показав, что я нормальная, интересная и даже… Страшно подумать. Что могу быть нужной.       Внезапное желание всмотреться в этого розовощекого ангела заставило вновь поднять голову. Спрятав руки за спиной, посветлев лицом тона на два, Никита – сама непосредственность – беззаботно перекатывался с пятки на мысок и обратно. На мгновение взгляд его, потянув следом и мой, метнулся к брату. О чем-то они друг с другом успели молча переговорить, потому что отвернулись оба – нахмуренные.       — А потом? — Его голос вдруг звякнул дрожью.       — Что «потом»? — уточнила я.       — Ну, потом. Когда вы закончите. Не будете больше к нам приходить? А о чем книжка?       Снова тысяча вопросов не в бровь, а в глаз. Сердце ушло в пятки, и я с шумом захлопнула блокнот. Да кто ты такой, Никита? Что за черт? Ты читаешь мысли? Видишь страхи? Обсуждал меня с ним? Я с тобой слишком болтлива? Знакомо вам чувство, что до тех пор, пока проблема не озвучена вслух, ее будто и нет?.. Только что Никита усилил мою тревогу десятикратно.       — О том, к чему приводит жизнь с абьюзером, — ловя на себе раздраженный взгляд помощницы Мая, сглотнула я. — Такое… познавательное чтение для милых дам.       — И к чему же? — Никита прикинулся, что заинтригован. Ну-ну. Сейчас я тебя разинтригую, малыш.       К стиранию личности. Буквально.       — К смерти.       Буквально. Это не вы его измените. Это он вас. Уничтожив.       Ответ, продравшись сквозь стянутое горло, прозвучал отнюдь не так беспечно, как хотелось бы, чтобы звучал. Кажется, Никита таки озадачился: рот его приоткрылся, а в глазах проступил немой вопрос: «Ну, вы же сидите здесь…» Сижу, и что? Может, это моя оболочка, в то время, как я… Заметавшись, взгляд зацепился за Мая, Май в ответ легко подмигнул, чем тут же вогнал в краску, а Ксения, упершись ладонями в столешницу, с нескрываемым недовольством закатила глаза к потолку.       — Мы закрываемся. Брать что-то будете? Или как? — вопросила она от стойки. Видели ли вы когда-нибудь продавщиц в сельпо? Так вот – у тех манеры приятнее. Впрочем, спустя недели наблюдений должна признать, что с остальными посетителями эта девушка вела себя куда обходительней, вся ее надменность почему-то доставалась мне. Никак не могла простить мне забракованный лимонад.       — Не закрываемся, — возразил Май мягко. — Иди, о Марте я позабочусь. И еще – больше любви, Ксень. А если и за этим не к тебе, то хотя бы уважения.       — А то что? — закусив губу и изогнув бровь в открытой провокации, Ксения уставилась на человека, в отношении которого я питала надежды (или иллюзии?) и которого теперь отчаянно ревновала к любому, кому посчастливилось близко наблюдать движения уголков его губ и появление солнечных лучиков у самых глаз. Ксении в этом смысле несказанно везло, а я планомерно сходила с ума. От каждого ее якобы случайного касания, каждой его реплики или взгляда, от этих его выманенных или искренних улыбок и этих ничтожных сантиметров. Происходящее между ними разжигало в груди костры, на которые я всходила. Мне казалось, что... Признаваться вам в таком стыдно, ведь повода вроде как нет. Но эта паранойя родилась не на пустом месте. Мой бывший высмеивал мою ревность, утверждая, что у меня нет к тому ни малейших причин и обвиняя в вопиющим недоверии. Он был столь убедителен в роли оскорбленной добродетели, боже мой. Я мучилась подозрениями и виной, а потом спокойствия ради выбрала ослепнуть, а чувства научилась душить. И так в этом навыке поднаторела, что до сих пор не могу показать их другим. Но знаете, что самое смешное и горькое? Он врал мне в глаза.       — А то поставлю в первую смену, и в семнадцать ноль-ноль будешь заканчивать, — сладко улыбнулся Май своей протеже. Пока между ними искрило и коротило, замыкание уже случилось. Внутри меня. Мне чудилось, что с секунды на секунду она накинется на него и покажет, от чего он отказывается. Она же в его вкусе, если похожа на бывшую… Голова закружилась, подкатила тошнота. Следом возникло желание немедля спасаться, куда-то бежать. Марина учила: дышать медленно, вдыхая животом на четыре счета и выдыхая на шесть. Марина учила: «заземляться» через органы чувств – найти пять предметов, которые можно увидеть, четыре – потрогать, три – услышать, два, которые можно почувствовать на запах, и один – на вкус. Марина учила умываться холодной водой. Чему Марина не учила, так это трезвомыслию.       — Сучка, — едва слышно пробормотал Никита, и я поперхнулась остатками воды, которыми отчаянно пыталась смочить внезапно пересохшее горло. — Целыми днями его окучивает. А кто такой арбузер?       Вдох. Раз. Два. Три. Четыре.       — Вы отлично знаете, — вновь вцепившись в блокнот в твердом намерении пересидеть эту рыжую выскочку, просипела я. — Иначе бы не коверкали.       — Ладно, знаю, — хмыкнул официант. — Это мой брательник, когда я дрыхну до обеда. Чисто тиран. А как назовете? А выпустите под своим именем? А где? Хотите еще водички?       Выдох. Два... Четыре… Шесть… Мир больше не размывался, я не бредила, я вновь была здесь… Здесь, звучал запах кофе и свечи́ с ароматом тыквенного пирога, ее приветливый, уютный треск. А еще тихая перепалка бариста и дыхание Никиты, где вкус горечи прошлого навечно остался на языке. Паника потихоньку отпускала. Куда еще ей было деваться под пулеметной очередью вопросов? Честное слово, любопытство, энергия и беспардонная легкость, с которой этот молодой человек вел любые, самые бестолковые и пустые, беседы, поражали. Но… Отвечать на его искренний интерес можно было лишь искренностью. Он делал меня значимой. Живой.       — Выберу дурацкий псевдоним, типа Георгина Октябринова, — кое-как вернув себя в состояние хрупкого равновесия, ворчливо отозвалась я, — а рассказ назову… — вскинула глаза на замершего официанта. Дыши, Никита. Теперь ты. Дыши… Отомри! — «Прованс».       — «Прованс»? — не пытаясь скрыть удивления, просиял он. — А почему?       Все почему да почему. Потому что история одного абьюза превратилась в историю о том, что сильнее: страх или надежда. Потому что здесь мне вернули желание вылезать по утрам из-под одеял и подарили причину ждать новый вечер. И эпиграф. Потому что я живу и ощущаю тепло солнца левой щекой.        Мазнув мимолетным взглядом по Маю, я уставилась на потрескивающий огонек свечи в стакане на моем столике.       — Наверное, потому что победила надежда.       Уже победила.

.

.

      На часах одиннадцатый час, я упорно высиживаю на месте, прикрываясь дневником, а на деле едва в состоянии сосредоточиться на процессе. В голове сумбур, в висках, шугая мысли, отстукивает пульс, и все вокруг – предвестие грядущего начала: интуиция нашептывает, что сегодня непременно что-то произойдет.       Потому что на часах одиннадцатый час. Полчаса назад нас здесь было четверо, пять минут назад – трое, а теперь за барной стойкой «Прованса» лишь хозяин заведения: ему таки удалось донести до своей помощницы, что ее рабочий день окончен, а у него еще «дела» – и отправить ее восвояси. О, между ними состоялась дух захватывающая перебранка, где каждая оброненная им фраза фонила усталостью и нежеланием продолжать, а каждая ее – кричала о том, насколько она глуха.       О чем ему кричало мое здесь присутствие в такое время суток, лучше не думать. На фразе о делах в пятки ушло сердце, и я затылком ощутила враждебный взгляд. Будь воля Ксении, она бы давно меня выставила (и больше не пускала), но Май не дал. Будь ее воля, глаза б ее меня не видели, но Май не позволял ей меня игнорировать. Она бы… Я совершенно точно успела впасть к ней в немилость, и вовсе не потому, что забраковала лимонад.       Ладно, вот я и нашла, чем заняться, пока он приводит стойку в порядок. Наверное, пора кое-что вам рассказать. Многое пролетело мимо листов, я возненавидела свой блокнот, он мне опостылел, опротивел, живот крутит спазмом, стоит открыть его и начать вчитываться в написанное. Но теперь, когда я высиживаю тут в ожидании знака или чуда, и делать все равно нечего, и надо изображать творческое погружение, чтобы не палиться так уж откровенно... Ладно, попробую, пусть в душе вакханалия и все, о чем я могу сейчас думать, это – да не могу я думать: склонив пустую голову, имитирую письмо, а на деле на листах пышно цветут георгины, в душе пышно цветет надежда, и всем вниманием своим я за баром и дверью «комнаты для персонала», куда оскорбленной в лучших чувствах пробкой вылетела Ксения.       Не знаю, с чего начать, и не знаю, поймете ли вы меня с учетом всего, что я успела поведать. Миллиметровыми шагами, а я все-таки двигаюсь к свету: все чаще мне удается одолеть ужас перед прошлым и будущим. Это движение началось, когда я со всей отчетливостью осознала, как порчу все сама. Когда занявшаяся было заря погасла, потому что, вновь струсив, я выбрала отмотать стрелки назад, в февральскую тьму, и скрыться в темноте вечной ночи. Я поняла, что гроблю все своими руками. Точнее, ногами, потому что тогда я бежала от самоуверенной протеже Мая сверкая пятками. Ничего не успело случиться, а эта любительница лимонадов уже победила – потому как я уже все себе придумала. Но ведь это же маразм. Это маразм, скажете вы! И будете правы. Так не могло больше продолжаться. В свое оправдание скажу одно: обжегшись на молоке, дуют на воду. А я в молоке сварилась, как тот сказочный царь.       В общем, вечером после побега меня приложило глыбой собственного опыта, а сверху – панической атакой. Мне казалось, катастрофа неизбежна и я вот-вот умру: задохнусь, потеряю сознание и уже не вернусь в этот мир, что сойду с ума, бесповоротно утратив контроль над разумом. Это длилось порядка получаса, порядка получаса я смотрела на себя со стороны, уверенная, что погибаю. Но знаете что? Страх перед смертью оказался слабее жажды жить. Эта глыба не раздавила росток влюбленности. А результатом стали мокрая от пота футболка и четкое осознание, что однажды оно победит, обязательно победит, ведь я сдаюсь без борьбы.       Не стану в подробностях описывать эмоциональную мясорубку той ночи и перечислять весь арсенал обрушенных на себя внушений, но на следующий день я вернулась. Налетела на полный высокомерия взгляд Ксении и поймала лучезарный – Мая. В тот день Небо вознаградило меня за храбрость: Май оставил бар и подсел ко мне на глазах у целого мира. Достал из кармана фартука маленький лавандовый молескин и со словами «Это тебе, в новый день» положил на стол прямо перед моим носом. Тогда мы проболтали порядка получаса, и я не замечала, как мимо нас носились закипевшие от нагрузки официанты. Если честно, я так мало помню – звон в ушах и сердцебиение, раздражение на физиономии Ксении и внезапную озадаченность на лице Никиты, любопытство завсегдатаев и что то и дело отвечала невпопад. Помню извинения за то, что накануне втянул меня в ту «дурацкую игру». «Я думал, что больше тебя здесь не увижу» – помню. «И ведь даже не знаю, где искать». И как сказал, что в его жизни не так много людей, которых он хотел бы сохранить, совсем почти никого. Что уже проклял мой блокнот. «Давай сожжем». Какой счастливой я вернулась домой, знали бы вы… Выбранной, понимаете? За полчаса он не повернул от меня головы, он вел себя так, словно мы вместе пришли и вместе уйдем, так что и стафф, и посетители могли в полной мере оценить наши несуразные отношения. Лежа ночью в кровати, я наконец думала не о несправедливости мира, а о том, что если благодаря помощнице он теперь может отлучаться от бара, то я заставлю себя с ней смириться.       Уже через пару дней Май разыграл целую сцену перед постоянным, между прочим, посетителем. Этого молодого человека я видела в заведении с десяток раз и все это время не замечала с его стороны ни малейшего интереса к моей неприметной личности. А тут он вдруг нагло упал на свободное кресло напротив, обронив в полете: «Скучаете?» Возможно, скучал он, но не я – я, вообще-то, прикидывалась, что читаю, и до этого момента была уверена, что прикидываюсь убедительно. Мотнув головой, я повыше подняла раскрытую книгу, а потом и вовсе попробовала стечь под стол. Вместе с книгой, разумеется. Оттуда-то я и услышала ироничное: «Малыш, твой кофе. Без молока, как ты любишь». Возможно, Маю этот перформанс и казался невинной шалостью, в глазах его читалось «Подыграй», а мне вся кровь в лицо бросилась, только и оставалось надеяться, что книга мои пунцовые щеки прикрыла. Все, что я из своего укрытия могла, так это проблеять нечто нечленораздельное, должное звучать как: «Спасибо, милый, как вкусно пахнет», а прозвучавшее как: «М-м-м…» А вот выдержать этот лукавый, со смешливой искринкой, взгляд оказалось выше моих сил. «Настолько интересно, что даже на меня не взглянешь?» — жизнью в его голосе можно было запитать электростанцию. А наигранной нежностью – уничтожить. «Не оторваться», — окончательно сползая под столешницу, пискнула я. Строчки перед глазами плыли и мешались. Надо ли говорить, что посетитель передумал знакомиться с этой неадекватной, а стафф «Прованса» стал не просто косо на меня смотреть, а и многозначительно ухмыляться.       Надо ли говорить, как сильно я вляпалась?       После был его отъезд в Питер и бесконечность моей тоски. За стойкой хозяйничала Ксения, Никита плавал хмурой тучей и в конце концов проболтался, что Май поехал улаживать проблемы с партнером по закрытому бизнесу в лице – сюрприз – его бывшей. Бесконечность тоски смешалась с чадом тревоги. После было его возвращение. Мое просиявшее лицо в момент, когда я обнаружила Мая за баром, должно быть, сказало обо всем за меня. Был неуемный бой в груди, трепетные моменты переглядок и тысяча случайных смертей. Сомнения, сомнения, сомнения, осознание полной перед ним беспомощности, разговор с зеркалом, череда самовнушений и витающее в заряженном воздухе признание. И вот на часах одиннадцать вечера, автобусы пока еще ходят, в «Провансе» нас двое, под локтем лежит давно дочитанная книга, кисть отсохла писать, и я пялюсь в чистую страницу блокнота, точно зная – он прекрасно понимает, что, точнее, кого я тут забыла.       И когда слух цепляется за скрежет ножек кресла по паркету, сердце начинает колотиться так, словно знает, что это последняя минута его жизни.       — Правда интересно? — раздался высоко над макушкой насмешливый голос. — Или это уже другая? Не успеваю следить за твоей библиотекой.       Я зачарованно наблюдала за тем, как Май приземляется напротив. Сегодня он делал это с дружеской непринужденностью, не спросив разрешения. Залегшие под глазами тени контрастировали с благожелательной улыбкой, и дорвавшаяся душа пустилась в ликующую пляску.       — А где Ксения? — тут же сдала себя я. Вы скажете, что отвечать вопросом на вопрос невежливо, но ей-богу, мне сейчас было не до этикета. В голове зашумело, а уголки губ задергались сами. Ноздрей коснулся едва уловимый травяной аромат: это Май, упершись предплечьями о столешницу, слегка наклонился вперед.       — Ушла черными тропами, — прошептал он с заговорщицким видом.       Сделал круглые глаза. И примиряюще улыбнулся. Лучики бросились по вискам врассыпную, озарив уютную полутьму.       Знаете, сколько ночей я провела, ворочаясь с боку на бок в фантазиях о том, каким он окажется, Май? Сбилась считать. Знаете, каким количеством достойных качеств я успела его наградить? Лучше и не знать, вы будете смеяться, потому что таких людей попросту не существует. Но я наградила, и это, положа руку на сердце, напрягало, ведь получалось, что я его придумала. Это напрягало, ведь не хватало мне сейчас очередной драмы. В то время как самое надежное средство от драм знаете какое? Не питать иллюзий. Самое верное, и жизнь извозюкала меня в этом носом, – суметь разглядеть человека, а не придуманный в горячечном бреду образ. И вот наконец к фантазийному сияющему образу добавилась довольно неожиданная, очень настоящая и мгновенно купившая меня черта:       этот серьезный с виду, молчаливый молодой мужчина умел дурачиться. Это у них с Никитой оказалось общим.        — А ты? — замерев, выдохнула я. За полсекунды расстояние между нами сократилось до едва ли приличного, и теперь мое бедное сердце, не выдерживая, отстукивало SOS в горле.       — Что я? — не сводя с меня глаз, Май комично поджал губы.       — Ну, у тебя ведь дела?       — А, да. Как раз ими занят, — улыбнувшись краешком рта, кивнул он. Воздух пьянил, а опора куда-то исчезла. Должно быть, на моем лице отражался весь ворох вопросов, потому что Май мягко дополнил: — Нет, я никуда не тороплюсь. Кажется, и ты.       Представлял ли он, как близок к истине был? Сейчас мне казалось, предложи он, и я соглашусь провести с ним вечность, и сгину в глубине его глаз, и погибну. И вместе с тем после его возвращения меня преследует странно-острое желание не медлить и во всем признаться, а в эти минуты оно, чувство это, стало нестерпимым: словно не соберись я с духом сейчас, поезд уйдет. Потому что Вселенная попросту замучается создавать мне условия. И создаст их, например, Ксении. Присутствие Мая будоражило и успокаивало одновременно: в конце концов, здесь меня всегда понимали и принимали.       — Да. Но мне очень страшно, — выдохнула я. И холодно.       — Почему? — не изменившись ни в лице, ни в тоне, лишь медленно отклонившись чуть назад, спросил Май ровно. — Чего ты боишься?       Его локоть теперь упирался в подлокотник кресла, подбородок умостился в чаше пальцев, а серо-голубые глаза смотрели открыто, приглашая довериться. В них мне чудилось обещание дома. Дома, где будут ждать руки, в которых я найду утешение.       — Замерзнуть в пустоте, обжечься о чувства, — упершись взглядом в рельефные костяшки, выдрала я наружу. — Выжженной земли.       Мертвой души.       Помедлив, подняла глаза в надежде на понимание. Май хмурился.       — Обезжиренной жизни… — чуть погодя продолжил он. Вопрос звучал в его голосе, но не в глазах. В глазах читалось: «Поэтому ты приходишь сюда».       — Да. Стерильной…       Май кивнул. Где-то, заставив вздрогнуть, хлопнула невидимая дверь. Он и бровью не повел.       — Если бояться всего, такой она и станет, Алеся, — возразил он мягко, и я вздрогнула вновь – на этот раз от перелива собственного имени на его языке.       Да, такой она и станет. Пресной, предсказуемой и скучной. Одинокой. Я знаю.       — Зато не будет больно, — просипела я. В горле встал пресловутый ком, и все во мне вопило, умоляя: пусть ему удастся меня убедить. Пусть он победит, пожалуйста. Пусть.       — Лучше пусть больно, чем пусто, — вполголоса отметил Май. — Лучше пусть страшно, чем мертво.       Да. Да! Все правда!       Моя выскобленная до полого душа орала, что хочет лететь и во всем с ним согласна. Не выдержав испытующего взгляда, я кивнула и уставилась на вернувшуюся на стол кисть, а она вдруг раскрылась навстречу, являя взору четкие линии сердца и жизни. Май протягивал мне ладонь.       — Давай вместе проверим?       — Серьезно? — растерялась я. Он успел подняться из кресла, а в моей голове за это время не возникло ни единой догадки о том, что он замыслил. Сознание совсем захмелело, но нутро умоляло согласиться. Умоляло: «Скажи да, иначе я окоченею».       Май лишь улыбнулся: говорить ему было незачем, ответ читался в прямом пробирающем взгляде. Раскрытая ладонь выглядела обещанием лучшего, а в висках стучало его «вместе». Он ведь понимал, о чем говорил… Понимал, потому что уже прошел?.. И собственная рука поднялась навстречу наперекор страху.       Ведь вспышка метеора в холодной тьме лучше вечной тьмы. Правда? И пусть свет погаснет быстрее, чем к тебе вернется способность дышать, зато будет что вспомнить на старости лет. Да?       Я так хорошо помню жар его руки и ободряющую полуулыбку на сухих губах, и так неважно помню, как все было. В темноте прикрытых век, щекой к плечу, меня несло и уносило. Мир схлопнулся, став осенней кофейней посреди Ничего и музыкой над головой, деликатным нажимом ладони на лопатке, дурманящим запахом кожи в ноздрях... Ее горячим атласом, средоточием тепла. Биением пьяного сердца и пульсацией воспрянувшей надежды. В напевах я слышала, что Бог в меня верит.       Пусть лучше больно, чем пусто. Пусть лучше страшно, чем мертво. Пусть лучше вспышка длиною в миг, чем вечная тьма.       Лишь вспышка… Подними лицо… Дай ей себя ослепить.       Дыши. Живи.       Я нашла себя пригретой и размякшей – слабой девчонкой в руках сильного. Дурман опутал сознание, а отстраниться и заглянуть в глаза было страшно. Ну, потому что… Что бы я в них узрела? Отеческую заботу? Я могу понимать все неправильно… От одного допущения тело немело.       — Снова сбежишь? — усмехнулся Май в макушку, однако рук не разомкнул, и наше, теперь немного скованное, кружение продолжилось.       — Может…       Я нерешительно застыла на месте, уткнувшись носом в плечо. Объятия ослабли, и по моему телу прокатился его глубокий вздох. Наверное, оно все Маю сказало, потому что Май не сказал ничего, лишь уперся подбородком в затылок. Так мы и стояли посреди Ничего, я жмурилась и слышала в ушах стук сердец, а в их стуке – слова. Каким законам они подчиняются? Как выбирают, кого любить? Вот, значит, каково это… Никогда прежде внутри не сжималось так сладко, не трепыхалось так безысходно и не порхало так высоко.       — Впервые не понимаю, как себя вести, — раздалось над головой. — Отпущу тебя – ты уйдешь. Не отпущу – уйдешь и не придешь. Как мне быть?       Пронеслась пугливая мысль, что он ласково-теплый, как и положено маю, и что солнечный, пусть солнце и скрывается в облаках. Разбег над пропастью был взят, и за метр до края я всем своим существом понимала, что тормозить поздно и что вариантов теперь лишь два: рухнуть в бездну и разбиться о пики страха или взметнуться к небу – и, возможно, сгореть до тла. «Рожденный ползать летать не может», но я выбирала второе…       — На завтра обещали хорошую погоду, — зажмурилась я в рубашку. Совсем сошла с ума, совсем сошла… На завтра обещали зиму. Сердце замерло, легкие замерли… «Безумству храбрых поем мы песню». — Можно прогуляться. В парке…       Летит. Сердце.       Я или умалишенная, или необучаемая. Это раз. Но прямо сейчас я трепыхалась беспомощной бабочкой, пришпиленной к доске намертво. Всё было кончено. Или начиналось.       Никита только что честно выиграл свой отгул. Это два. И придется честно ему об этом сказать.       Что Май обо мне подумал? Почему молчит?       Ничто не тянет жилы мучительней, чем неизвестность. Отлепившись от плеча, я все-таки медленно подняла глаза. Под пшеничными ресницами стелился туман задумчивости, но уголки рта неуловимо тянулись вверх. А главное – заветные лучики. Вот они… Мои любимые… Губы раскрылись…       — Тогда с меня пунш, — констатировал Май буднично, так, словно мы с ним целыми днями только и делали, что наматывали круги по нашему парку.       Он что, согласился?.. Назад дороги нет?       — А с меня…       Я зависла. Потому что не могла с собой совладать. Потому что а с меня ­– если честно, с меня было хватит: я и так нарушила все клятвы свои и запреты, сердце сбоило, нервная система не справлялась с осознанием грядущего, а захмелевший мозг безжалостно тупил.       Май раскрыл руки:       — Просто обещай прийти, — подсказал он негромко. Под бездонным пронзающим взглядом сгорало намерение дать себе время еще раз хорошенько все взвесить.       — Обещаю.       Его подбородок опустился на грудь, а в глубине глаз проступило сомнение. Май пристально меня разглядывал, не торопясь верить мне на слово. Сама виновата…       — Обещаю, — с трудом отрывая взгляд от сухих губ и пряча его в плюще, тихо повторила я.       Он словно видел и мой страх, и желание, и замешательство, и бугристые, уродливые, едва зажившие шрамы, и потребность во времени. Каждый сантиметр проделанного пути он способен был заметить и оценить. Прав был Никита, сказав, что его брат – как китаец на берегу реки. Невероятно терпеливый китаец.       Которому хотелось сдаться.       — Договор, — кивнул он. — Мята? Смородина? Апельсин? Имбирь? Чего тебе хочется?       — Мята.       — Так и знал.       Подушечка указательного аккуратно коснулась кончика моего носа, лучики рассыпались, разбежались по вискам, сердце ухнуло, заплясало, взметнулась душа – и солнце взошло.

.

.

Манифест

Теперь есть мы. Мы вошли в жизнь друг друга и стали частью одной истории. Мы равны. Друг для друга мы – ценность. Мы относимся друг к другу с уважением, заботой и доверием. Мы умеем слушать и слышать. Мы умеем говорить и умеем молчать, понимая друг друга без слов. Принимая такими, любыми. Мы замечаем чувства друг друга и обещаем с ними считаться. Мы готовы подставить другому плечо и прикрыть его спину. Мы поддержим друг друга, когда тяжело, и порадуемся успехам друг друга как своим. Мы вдохновляем друг друга расти, мечтать и двигаться вперед. В своих решениях мы помним о нас. В своих поступках мы выбираем нас. Мы умеем беречь. Мы умеем прощать. И быть рядом. Каждый день, снова и снова, мы выбираем друг друга. Мы не ищем побед друг над другом – Мы ищем друг к другу путь. Потому что теперь есть мы. Мы любовь.