XXVI. Не шутка

Где-то посреди августа

      — Кир!       Есин испуганный выдох и возникшее в хрупком теле натяжение вынудили остановиться – прервав дурачество, разжать сложенный вокруг бедер замок рук и вскинуть их вверх в немом «сдаюсь». После чего картинно оглядеться по сторонам в поисках угрозы. О двух ногах, мелкой такой, кучерявой пронырливой угрозы, способной, по мнению одной тут паникерши, как выскочить, как выпрыгнуть (пойдут клочки по закоулочкам) из-за любого куста или яблоньки в самый подходящий момент. Угрозы не обнаружить и вернуть внимание к напряженному лицу. Почувствовать, как распирает грудную клетку и как на собственной физиономии, вопреки попыткам выглядеть серьезней, проступает плутовское выражение и счастливой пружиной кривится рот.       Задохнуться от детской радости, от легкости в мышцах и мыслях, и удивиться тому, как доверчиво и бесстрашно распахивается навстречу душа.       Не удержаться – и заправить за ушко прядь влажных волос.       Не удержаться – и прижать к себе. Крепче.       Не удержаться – и, прикрыв глаза, медленно провести щекой по левой скуле. Левая особенно манит.       Не удержаться – и скользнуть ладонью по влажной коже предплечий, а вторую пустить под распахнутую рубаху, по острым выпирающим позвонкам, ниже… Ощутить реакцию собственного тела – мучительную, ноющую и закономерную. Ощутить, как, испытывая на прочность и способность сохранять ум трезвым, издевается исчезающее время. Как пламя одновременно охватывает тело, голову и сердце, как стремление касаться и держать мешается с желанием смотреть во все глаза, вдыхать запахи и слушать голос.       Любоваться. Обладать. Парить…       …Запрещать, запрещать, запрещать себе.       Учитывать, учитывать, учитывать все.       Считаться, считаться, считаться с чужими чувствами, затыкая, затыкая, затыкая собственные.       Читать в мягком, чуть укоряющем взгляде, что кое-кому тут не до веселья. Вот ей-богу. «И вообще».       — Нету его. Расслабься.       В край обнаглеть и мазнуть губами по виновато дрогнувшим губам.       На лице Есении – ну до чего прекрасное выбрала имя, а – отражались все сомнения мира, вместе взятые. Повертев головой по сторонам, словно какая-нибудь воришка, она выглянула за угол бани, где они, собственно, и обретались.       Ну?       — Никого, — наконец выдохнула Еся. Пустив пальцы по ребрам, осторожно прильнула к груди, а после, будто этого испытания было недостаточно, потянулась на цыпочках и неуклюже клюнула губами в подбородок. Прости, мол. И все его попытки остудить собственный жар в мгновение ока обратились пылью.       Спокойствие, только спокойствие. Держи себя в руках. Из-под полуприкрытых ресниц Кир с тающим смирением наблюдал за тем, как Есин затуманенный взгляд поднимается выше и застывает на уровне рта. Даже интересно, предпримет ли она что-то далее, или он будет мучиться вечность. Вряд ли предпримет: ее тело по-прежнему было сковано, а покаянный вдох – надо сказать, что с каждым днем звучал он все сокрушеннее – стал признанием в так и не содеянном.       Такова расплата… Мы ведь не этого хотим… Или этого?       Момент приглашал им пользоваться, и Кир бы пользовался, даром что в гостях, но Еся сегодня была сама сдержанность, и только все чаще вздымающаяся грудь и потупленный взор сообщали, что вообще-то ей не так уж и все равно, что между ними происходит. Не совсем все равно. Не до фени. Картину дополнял пылающий румянец, вполне способный составить конкуренцию алому закату, окрасившему небо в невообразимые тона. Румянец, впрочем, можно было бы списать и на высокие температуры, из которых они вот только-только вырвались в вечернюю прохладу, так что на этот счет Кир особо не обольщался. От их «как бы наедине, но понарошку» он успел порядком устать… Неделя пытки незримым присутствием племянника за спиной привела к тому, что сам себе он стал напоминать подростка, который допер пригласить понравившуюся девочку прямо в логово к родакам. И плевать, что дверь в комнату прикрыта – их глаз зорок, слух чуток, а замок не закрывается специально.       А разговоров у них с девочкой эти дни лишь о том, что с «родаками» нужно сплеча не рубить, то есть, подготовить почву. Абсурд. Детский сад. Атас. Он быстрее на пенсию уйдет. Потому что сначала почву надо избавить от токсичного мусора, потом нежно вспахать, задобрить удобрить (тонной объяснений), высадить семена (мыслей и установок), обильно поливать (но не перестараться, а то сгниет) и ждать, когда ростки праведных трудов взойдут и принесут плоды. Что ж, что-то Киру подсказывало, что именно в случае с племянником ждать ростков и впрямь придется до пенсии, ибо пока Ян должного понимания не демонстрировал, наоборот, с каждым днем взгляд его становился все недоверчивее, а сам он – все колючее.       В общем, честно говоря, по состоянию на сейчас Есины надежды больше походили на иллюзии, а интуиция вопила, что добром это не кончится. Однако всякий раз, когда он открывал рот заикнуться на тему, во взгляде напротив видел просьбу подождать еще немного… И еще немного… И еще. Совсем чуть-чуть.       В общем, башка не расслаблялась ни на секунду, и все место в ней было теперь занято расчетами рисков и проработкой стратегий.       В общем, даже влюбиться спокойно этот парень не дал! Никаких тебе курлык-курлык и мур-мур-мур. Бди!       — Я сказала Яну, что… — Еся качнулась вперед, но лица не подняла – уперлась взглядом в грудь и растерянно замолкла. Полы накинутой на плечи рубашки немилосердно разошлись, являя взору целомудренное декольте скромного купальника. Нет, он туда не смотрит. Эта пытка длилась и длилась, длилась и длилась. Напряжение шкалило и шкалило, превышало все мыслимые пределы, а в башке вместо мозга кисель. Сколько будет длиться это издевательство?.. Когда уже можно расслабиться? Каждое касание становилось игрой с огнем. А о затяжных поцелуях и говорить нечего – на такое немыслимое преступление Кир шел, лишь когда на сто сорок шесть процентов был уверен, что в обозримом радиусе нет угрозы. Например, когда Ян уматывал к дружкам. К слову, за минувшую неделю мозг высчитал время, которое требуется этому шпингалету, чтобы преодолеть расстояние от каждого из его друзей, магазина, Баржи или лесного шалаша до Аиста или до Еси – пешком, в припрыжку, на велике, считая ворон или бегом. Высчитал и свободно теперь этими данными оперировал.       Очнулся. К сегодняшнему дню Досье на Есю пополнилось следующим наблюдением: все, что касается непосредственно ее – ее чувств, переживаний и состояний – она запирает в себе. Ей проще промолчать, спрятать глаза или даже пойти на обман, чем честно сказать о том, что ее мучает. Но все-таки подтолкнуть бы ее как-то к продолжению мысли. Аккуратно приподняв пальцами подбородок, Кир заглянул в глаза. «Сказала Яну, что?..»       — Ну… Он спросил, почему мы теперь так часто друг к другу ходим, и, в общем… Я сказала, что... — зажмурившись, глубоко вздохнув, его (?) веснушчатая девочка выдала на одном дыхании: — Что-нам-тоже-интересно-вместе-вот-мы-и-подружились.       Подружились мы, угу…       Ну хоть так.       — Угу… — касаясь носом кончика носа, промычал Кир что-то нечленораздельное. Рот неконтролируемо вело во все стороны, а веки закрывались сами; солнечными бликами по сетчатке разбегались конопушки, и она превращалась в средоточие дразнящих запахов. В аромат березового листа, хвойного леса и будто навечно приставшего к ней загадочного цитруса.       Нравится. …Вести пальцем по скуле и, утыкаясь носом в макушку, ловить цедровый шлейф от кожи. …Бормотать в маленькое ухо бессвязную ерунду и впадать в восторг от того, как рдеют поцелованные солнцем щеки. …Видеть гармонию неба и времени, неспешный ход багряных облаков …Слушать, как учащается дыхание, как шумно она вдыхает… Как где-то хлопает дверь дома… Ощущать, как под тонкой кожей мгновенно каменеют мышцы… И продолжать держать.       Потому что врассыпную бросаться рано. Это у соседей. Если Кир правильно оценил обстановку, Ян со своей подруженцией как раз там – по наказу Татьяны помогает старушке лет плюс минус девяноста собирать уродившуюся вишню. Татьяна клятвенно заверяла их с Есей, что это надолго, потому что надо де знать Зинаиду Сидоровну и Владимира Петровича – «от Зинаиды Сидоровны и Владимира Петровича так просто не уйдешь». Татьяна клятвенно заверяла, что ежели деткам таки удастся побег с плантаций, они будут нейтрализованы на подлете. К бане. На пассаже про баню Еся мило, по-детски, краснела. Потом мило отмахивалась и мило бормотала что-то про то, что Таня вовсе им не мешает. Мешает! К счастью, та увещевания проигнорировала и со словами «Идите, а то совсем раскочегарится», слилась с глаз долой – не слышно ее, не видно. Да, пожалуй, шансы искупить грех предательства у этой дамочки все же имеются.       К слову, о бане: баню он терпеть не может – раз, еще и на чужой территории – два, но таки повелся. Во-первых, конечно же, – на перспективу хоть понарошку, но побыть вдвоем. Во-вторых, на надежду, что садо-мазо утехи с березовым веником помогут снять боль в пояснице, которую он заработал, выкорчевывая трухлявый пень на лужайке перед Аистом (старость не радость и все такое). Однако по итогу процесс обернулся тем еще изощренным испытанием: взгляд неотрывно следил за капельками на усыпанной веснушками коже (пара сотен в районе шеи, лопаток и груди?), нутро плавилось в огне, и судя по Есиному вечно потупленному взору, режиссер Станиславский ни на секунду не поверил бы в роль Приличного Мальчика, которую Кир честно пытался исполнять.       — Я поговорю, — прижимаясь в ответ, пообещала Еся в сотый, наверное, раз.       К сему моменту в башке пел стройный хор сверчков, а оркестр кузнечиков и цикад им аккомпанировал, и так с ним случалось каждый раз в ее присутствии, так что кроме «угу» ничего дельного выдать он не мог – мозг сварился. Осознавал мозг одно: впаривать племяннику про «дружбу» – сомнительная идея, потому что, во-первых, так не дружат. А во-вторых, это введение в заблуждение. Не лучше ли будет объяснить Яну на пальцах, что ему же и выгоднее, чтобы у его дяди с его другом все получилось? То, что племяннику хватит соображалки признать факт, сомнений фактически не было, но главное ведь – желание, а вот здесь они упирались в глухую стену. За минувшую неделю они с Есей уделили мальчишке столько внимания, сколько среднестатистическому ребенку и не снилось. Впечатление, однако, складывалось такое, будто их усилия работали в обратную сторону – Ян лишь крепче цеплялся за каждого по отдельности, лишь больше капризничал и вел себя все эгоистичнее и требовательнее.       Западня.       — Скоро осень… — между тем неуверенно продолжила Еся. И вновь замолкла, поежившись от дуновения ветерка, а плечи под рукой напряглись. Мир тонул в звонкой тишине, вольные и невольные свидетели растворились в пространстве, словно тени в зените. Когда она замирала и обмякала в руках, Земля прекращала вращение и все становилось неважно. Никого нет… Стоять бы и стоять.       — Угу, — отозвался Кир. Взгляд блуждал где-то над ее макушкой, по инерции высматривая опасность, но вечер был до того спокоен, аж не верилось. Какой-то час назад, когда спустя вечность ожила переписка с его блудной, болт на него положившей подругой, он был уверен, что настроение испорчено до завтра, а сейчас... Красота.       — Сезон закончится, — раздалось гулкое в грудь.       Капитан…       Кир кивнул. Слух уловил дрожь в голосе, а тело – дрожь в теле. Удивительно, насколько мерзлявой оказалась его девчонка – ее же постоянно хотелось греть! Что до окончания сезона, не сказать, что он сам не возвращался к этим мыслям – возвращался, и еще как. Но сегодняшний день был слишком хорош, чтобы его отравлять.       Кажется, Сеня все-таки беспокоилась, по крайней мере, в наставшем робеющем молчании ему отчетливо слышался вопрос: «А потом?». И губы продолжали ползти в глуповатой счастливой улыбке, а внутри устроили пляски чертята. Все же ей было не совсем все равно. Вовсе даже не все равно.       — Что-нибудь придумаем, — тыкаясь подбородком в макушку, отозвался Кир. — Была не была… — Если ты, конечно, дашь мне свой номер.       Иначе я даже не знаю...       Собственному голосу Кир постарался придать беспечности, пытаясь скрыть, насколько задевало его то дурацкое обстоятельство, что номера нет и в помине, в то время как он свой чуть ли не на заборе напротив ее окон накарябал. Как парило его то досадное обстоятельство, что именно эту связь она упорно избегала создавать. Ведь ни разу, ни весточки, ни «Как дела?», ничего. Зато всю неделю на ее яблоне множились штрих-коды разноцветных лент. «Код красный» («Иди куда шел, приятель, подобру-поздорову»). «Код желтый» («Ну, рискни»), «Код зеленый» («Добро»). Система светофор, блин. Романтика level high. Он как первый раз «рэдфлаг» увидел, как уже с улицы расслышал капризный голос Яна, так сразу и связал дебет с кредитом, и прочесал мимо. В общем, всю неделю он считывал Есино «все сложно» и чувствовал себя немного в детском саду (ладно, допустим, девочке внутри его девочки действительно нужно время, чтобы к нему привыкнуть). Зато его шифр не менялся никогда – день ото дня он держал калитку распахнутой настежь. Но разве не было бы проще сигналить буквами – в смс? А еще классно бы было желать ей спокойной ночи и скидывать смешные ролики.       — Смешно, — задрав голову, пробормотала Еся растерянно. Невидимый кулак снес с ног, и сердце беспомощно забарахталось в пустоте. В смысле? Ему нужна пояснительная бригада, ибо недоуменный, укоряющий взгляд под красивыми сведенными бровями рождал смутное подозрение, что его готовятся отчитать. «Не шути так», — в таком духе. «Даже не думай», — в таком. «Ты еще не понял? Забудь».       Третий, блядь, раз. Это не учитывая всех имевшихся возможностей. Рот открылся было возразить, но мнительность блокировала связки. Поднимая нутро на дыбы, один на другой громоздились вопросы, и Кир не успевал от них отмахиваться. Это точно третий отказ? А то ведь по ощущениям уже тридцать третий. Идея кажется Есе дурацкой? Тогда зачем ей все оно в принципе? И к чему тогда все эти вбросы про осень? И при чем тут тогда чувства Яна? А его чувства считаются? Да нет же, наверное, она что-то другое имеет в виду. Или ей просто нравится, когда за ней бегают? Вот как тот несчастный, о страданиях которого он случайно услышал с крыши.       «Тише, тише, братиш… Оставь свои загоны в школе»       Хрен там       Не складывался в башке этот пазл. Но от противоречий, вопросов, вброшенных в сознание динамитных шашек и взбаламученной тины мозг взрывался, и рот закрылся. Он уже и не помнит, когда последний раз чувствовал себя таким потерянным, беспомощным и незначительным. Точно в школе. Может, все это время он был слишком податлив, вот Еся и решила, что кому тут все равно, так это ему? Может, переборщил с ребячеством, и она теперь за клоуна его считает? Думает, он тут просто с ней забавляется по несерьезке? Или все еще проще – и на самом деле ему одному это надо? А что, многое бы объяснило… Отказ оставлять номер – в первую очередь. Оттягивание разговора с Яном – тоже. Даже вот это ее «ладно». «Ладно, уломал, побуду пока с тобой».       В голове и душе разладилось в одно мгновение. Маленький человечек в его черепушке, нарезая круги, вопил: «А-а-а-а-а!»: Есины закрытость и нежелание подпускать ближе сводили с ума. А какой беззаботный был вечерок.       «Она не умеет чувствовать. Она холодная и пустая… — Сука, неправда… — Вот этого всего она не оценит. Пополнишь коллекцию лохов», — любезно зафиналило нутро предупреждением от ее бывшего.       Черт знает, что за гримаса перекосила его и без того перекошенную физиономию, да только в недоумевающем Есином взгляде проступил испуг. Кое-как нашарив за спиной ручку, Кир дернул дверь в злосчастную баню. Его резко потянуло внутрь, туда, где у стен нету глаз, где закипает кровь, темнеет в глазах и заходится сердце. Однако положа руку на это самое сердце, Еся и без высоких температур умудрялась вгонять его в то же состояние.       — Похоже, что я шучу? —  нависнув над ней, прохрипел Кир. На дне ее глаз он не видел ни да, ни нет, одну лишь припыленную страхом растерянность. Пальцы сжимали детскую ладонь, и выходило до безобразия грубо, и грудь кольнуло сожалением о несдержанности, но внутренний жар требовал выплеснуться и передаться током по сообщающимся сосудам. Что смешного в желании сохранить дорогое в своей жизни? Внутренний зверь его жрал. — Думаешь, я прикалываюсь над тобой всю дорогу? — Что я шут гороховый?.. Что смешного в желании быть с тобой?.. Ты так мне мстишь?.. — Мы больше не в школе, Есь…       — Я… Нет… Кир… Ты не понял… Я же те…       — Да понял, — выдохнул он в лицо.       Ничего он не понял, во-об-ще, но эмоции уже уничтожили, пространство уже расплылось в смазанной черноте, а рой подозрений изжалил нутро. Все угрозы – мнимые и реальные – исчезли где-то на фоне, а в фокусе осталась одна, самая главная: Еся и ее голова, заглянуть в которую он не мог, как ни пытался.       Но он не шутка. Она для него не шутка. И все, что у них происходит – для него не шутка. Может, для нее.       Подавшись раздраженной тяге, деревянная дверь распахнулась. Хлопнула. А следом распахнулась еще одна – в саму парилку. Идея спрятаться от мира в Аду показалась ему годной, а тугие врата в Ад – надежной защитой от любопытствующих. Горячий воздух обжег остывшую кожу и легкие, а те как парализовало – то ли от огня, то ли от досады. Дальше черт знает что, помнит влажный блеск ее глаз. Злое свое «что?!» и робкое «Кир, я не это хотела сказать».       К черту!       «Я отправляла тебе сообщение»       Да ну? И где же оно? Потерялось на подлете? Из Омска ты тоже в двенадцать переехала…       От жара деревянной лавки задницу спасали бермуды, а вот голые лопатки от торца верхнего яруса не спасало уже ничего. Перед внутренним взором сверкало и плыло, и когда Еся наконец очутилась на его бедрах, всякий контакт с реальностью был похерен окончательно. Секс в бане – идиотская затея, чреватая перегревом, обезвоживанием, травмами и, в конце концов, тупо инфарктом, однако тело требовало вендетты и немедленной разрядки, тело требовало передать послание, сообщившись сознаниями. Обхватив лицо ладонями, тяжело, сбивчиво дыша, она бормотала кто-то неразборчивое про дурака, а он царапал ее губы своими. А в башке «Я не шучу с тобой, ясно?» и «Не надо со мной шутить» закручивались в безумное, хаотичное торнадо. Башню сорвало в секунду, прямо как в их первую грозу, и все, чего ему удалось достичь за это лето, готовилось вот так же, в единственную секунду, пойти коту под хвост… А как еще донести, что она ему нужна? Признаниями в любви спустя неделю? Она лишь укрепится во мнении, что он несерьезен.       Еся сдалась шептать (бесполезно) и стала совсем беспомощной и совсем покорной, руки проскальзывали по мокрой спине и бретелям купальника, пальцы терялись во влажных прядях, легкие схлопывались и горели, язык рушил барьеры, и друг о друга стирались губы.       Проникнуть в нее. Везде. В сознание и душу.       Стать осязаемым. Человеком из плоти, крови и чувств. Не шуткой и не шутом.       Стать для нее раз – и навсегда.       Идиотская затея.       Идиотская…       Идиотская…

.

      Идиотская. У него и защиты нет (и в голову не пришло). Только та, что на плечах. Тормозить…       …от черт       Где-то очень далеко, будто не по-всамделишному, прорывая плотный шум в ушах, голосил Ян. На ресницы ручьями струился пот, и сквозь водную взвесь Кир видел ходуном ходящую грудь в спортивном раздельном купальнике. Пальцы жадно впивались в ягодицы, тело давно все показало, она стремилась навстречу, вжимаясь бедрами, и от такого неприкрытого желания перед внутренним взором плыли звезды. Только-только ее губы бродили по его векам, бровям, скулам, подбородку и губам, а теперь, тяжело переводя дыхание, обвив руками шею, она уткнулась лбом в лоб в ожидании его выбора. Как будто ему оставили выбор.       Проверить, что там… Таня же…       Кто-то точно испытывал его на прочность. Пульсирующая венка под мочкой уха звала коснуться губами, манила крошечная родинка, примостившаяся у бьющейся венки, и капельки воды, что торопливо срывались с усыпанных веснушками острых ключиц по покатой груди. Надежда на то, что авось как-нибудь обойдется, разбивалась об угрызения совести, как штормовая волна об утес.       — Пойду проверю, — убирая руки с талии, пробормотал Кир раздосадовано. Черт, черт, черт! Все их наедине так и останутся «наедине понарошку», и перерастающий в жалобный рев крик со двора был тому тревожным (или просто издевательским) подтверждением.        Раздался рваный выдох, а после кончик ее носа скользнул по виску. Разрумяненное лицо и смущенный взгляд она спрятала, уткнувшись носом в шею. Но он-то видел…       — Я с тобой, — отозвалась Еся глухо. Она звучала, как пьяная, и обмякла, как пьяная, и, как и в первую ночь, как и вчера, и позавчера, и всегда, он осязал мелкую дрожь хрупкого тела: озноб бил ее даже в пекле ада. Теперь она прижималась просительно, словно искала тепла взаймы, но что за ересь? Греть ее он был готов просто так, до скончания веков, пока смерть не разлучит их и тэ дэ и тэ пэ.       Как стать ей нужным?       — Не стоит, — пробормотал Кир. — Он нас таких красивых и мокрых увидит, и у него возникнет сто пятьсот вопросов, что это мы тут делаем и почему без него. А я что-то не готов к допросу.       — А если увидит только тебя, думаешь, не возникнут? — отстраняясь и осторожно сходя на пол, криво усмехнулась Еся. Кажется, она была разочарована исходом не меньше его, а он... Тело отзывалось предсказуемой неприятной болью. Где чертово полотенце? В таком виде выходить к людям противозаконно.       — Таки шансов поменьше… — поднимаясь следом, резюмировал Кир. Пытаясь унять считанное с лица беспокойство, клюнул в нос. Нет, все-таки не все равно, не совсем. — Не будем человека нервировать…       Искомое обнаружилось в предбаннике. Наскоро пройдясь по влажной коже и обматывая теперь маскировку вокруг бедер, Кир думал, что выглядеть глупее, отправляясь в гости, сложно, но прямо сейчас выбора и впрямь нет. Или так, или никак.       — Кир, по поводу шутки… — раздался за спиной неуверенный шелест. — Я не это хотела сказать. Я отправляла тебе… Я тебе писала.       Верю       Кончик полотенца надежно зафиксировался под плотной обмоткой, и Кир раздосадованно поморщился. Может, и писала, да только по неведомым причинам тот цифровой голубок по адресу не долетел. Ростелеком подстрелил? В который раз вспомнился «переезд» в Москву. Вот зачем ей снова перед ним унижаться, зачем выдумывать? Однажды ведь не выкрутишься.       — Ты мне даже ответил, — волновался ее голос, а ему подумалось: «Ответил? Еще лучше…» — Пять минут.       Что пять минут?       Кир хмуро глянул на Есю. Что бы это ни значило, он бы запомнил, если бы она написала. У него, конечно, беды с башкой, но не настолько, чтобы не заметить события, которого он ждал больше, чем оффера в Дубай. Может, ей приснилось и теперь она путает сон и явь? Может, это ласточка болезни?.. Причем, на самом деле, еще непонятно, чьей. Может, они оба того-этого – ку-ку.       — Ребят! — раздавшийся голос Татьяны заставил Есю шарахнуться от него с таким испугом, будто она не на ногах своих прямо сейчас стояла, а по-прежнему восседала на его коленях в недвусмысленной позе. Боги, ну как же не вовремя все у них происходит! Видимо, там действительно что-то серьезное. Видимо, с сердцем его тоже. Он, видимо, крепко влип в свою Весну, если в ожидании ласкового мая готов покорно сносить метели и оттепели переменчивого марта и апрельские заморозки.       — Давай попозже, Есь…        Ну Ян! Снова всю малину обломал!

.

      Как выяснилось через минуту, обломал – это, во-первых, в прямом смысле, а во-вторых – мягко сказано. Тимов егоза умудрился свалиться со стремянки, с которой обдирал чужую вишню, прямехонько в малиновые кусты. На беду, из соседских бабульки и дедульки уже песок сыпался, участок они подзабросили, так что одной малиной не обошлось – неподалеку от малины Яна поджидал коварный пышный куст крапивы (словами Зинаиды Сидоровны, «на суп»), в который он угодил, выбираясь из исцарапавших его кустов. Таня, Танькина Соня и сами пенсионеры расстроенно квохтали вокруг племянника, но все попытки его утихомирить разбивались о рев во все горло.       — Не дает ни вытащить иголки, ни обработать, ни промыть, — посетовала Зинаида Сидоровна сокрушенно. Внешний вид растрепанного, переводящего дух Кира словно бы ничуть ее не смущал. — Вопит, что только вам разрешит.       Надо же, какое доверие. Хотя…       Ян глядел на него поблескивающим от злой воды взглядом волчонка. Мог бы быть и порасторопнее, мол. «Я тебя зову-зову, а тебя все нет». «Плевать тебе на меня, да? Конечно, ты выбрал ее», – примерно вот таким. Подумалось, что оставить Есю на Танином участке идеей было правильной.       — А почему ты такой мокрый? — поинтересовался племянник сквозь слезы.       — Мылся, — загребая влажные волосы рукой, пояснил Кир сквозь зубы. Странная смесь эмоций в нем завихрялась. С одной стороны, смотреть на расцарапанного малиной, ужаленного крапивой Яна было физически больно: алая кровь мелкими капельками собиралась на исполосованной, разодранной коже, уже успевшей взбухнуть розовыми волдырями. И вместе с тем, Кир и сам ощущал нарастающую злость – по той банальной причине, что вынужден был мало того что прерваться прямо посреди искры-бури-безумия, так теперь еще и объясняться за потребность в личной жизни перед каким-то… Перед кем? Перед вот этим шкетом? Оправдывайся не оправдывайся, Ян его жертвоприношение не оценит.       — И красный тоже поэтому?       — В бане жара… — парировал Кир не моргнув глазом.       Инспекторский взгляд скользил сверху вниз и назад, расстреливал вопросами и рождал ощущение беспокойства. К тому же, Киру совершенно не ясен дальнейший порядок собственных действий.       — А зачем тебе в баню? — зашел мальчишка на новый круг. — А где Сеня?       Много будешь знать, плохо будешь спать       — Я же уже старый, забыл? — не без яда в голосе процитировал племянника Кир. — Спину ломит, голова болит. Все, кончай зубы заговаривать. Пошли лечиться.       В ответ парень яростно замотал головой. Можно подумать, не он только что шантажировал окружающих, голося во все горло и призывая ктулху. Пристально разглядывая насупившегося, заартачившегося вдруг мальчугана и вынужденно вспоминая себя самого, на мгновение, на единственное мгновение Кир прозрел. Как никак, а свалиться с такой прочной, устойчивой стремянки точно в кусты малины, а потом еще и в крапиве искупаться – это надо было очень постараться.       Мог ли этот ребенок принести себя в жертву специально?       А вот хэ его зэ. Ручьи слез, которыми Ян умывался, свидетельствовали сразу за и против такой версии.       — Сильно больно не будет… — рассматривая усыпавшие кожу волдыри и множественные царапины от малиновых кустов, процедил Кир. Враки. Он прекрасно помнил, каково это – угодить в крапиву. Это все равно что на секунду прислониться нежной задницей к раскаленной сковороде. А когда придется обрабатывать перекисью разодранную кожу, это что ж начнется? Нарочно Ян устроил свое феерическое представление или нет, парня становилось все жальче: похоже, внутри ему было больнее, чем снаружи. Это насколько надо распереживаться, что твоему дяде и твоему другу интереснее друг с другом, чтобы додуматься и пойти на подобное?       А далеко за спиной разыгрывалось отдельное шоу: Татьяна, под шумок улизнув с участка Зинаиды Сидоровны, теперь излишне громко радовалась «чудесной компании, которая сегодня у нее собралась». Все указывало на то, что ставилась эта сценка для единственного зрителя – кучерявого и кареглазого. На пару секунд затихшего и вновь жалобно захныкавшего. Может, не так уж она и плоха – Таня эта. Что он, в сущности, о ней знает, кроме того, что когда-то она предала их с Есей дружбу, а теперь костьми готова лечь, чтобы вернуть Сенино доверие? Он тоже предал и тоже готов. И не похоже, что у него получается. Они с Таней, походу, в одной лодочке гребут.       От осознания данного факта Таню вдруг тоже стало немного жаль. Дэшку. Не сильно.       — Ума не приложу, как он мог свалиться, — причитала меж тем Зинаида Сидоровна. — И ступеньки тут широкие, и устойчивая она. Володенька делал на совесть. И держался ваш парень крепко.       — Я его держала! — в подтверждение воскликнула Соня. — Вот здесь! — схватилась она за ножку стремянки. Кир перевел на Яна инспекторский, вопрошающий взгляд.       Все-таки, наверное, Ян нарочно, а то ишь чего дядя удумал – на дорогого друга позарился. В нутро проникал мертвенный холод, который никак не удавалось стряхнуть. В голове включился голос, только в этот раз принадлежал он вовсе не Тимуру, а отцу, который, как-то исподлобья наблюдая за слезами младшего сына, которые тому не удалось сдержать, заявил матери, что если она поведется на эту манипуляцию, то вырастит не мужика, а нюню-кукловода. Но Ян не виноват. Не виноват. Парень просто ищет внимания важных людей, как и он сам. Ян не виноват, ему лишь семь. И прямо сейчас ему нужен тот, кто протянет руку и разделит с ним боль. Точно нужен, знает.       Как бы ты поступил, Тим?..       «Просто. Заодно и злость сольешь».       — Крапиву видишь? —  сделав несколько шагов в сторону местами поломанных, но все еще пышных зарослей, Кир повернулся к Яну. — Чтобы тебе было не так обидно страдать одному, я тоже сейчас в нее упаду. А ты дашь убрать с тебя крапивные иголки и обработать раны. Договор?       Ян замер и недоверчиво уставился на дядю. Даже слезы в огромных карих глазах высохли, причем высохли в одно мгновение: раз ­– водопады, два – два исчезающих оазиса-миража. А рот приоткрылся.       — Ну так что? — берясь за уголок полотенца, повторил Кир вопрос. Пляжные шорты, на которые он его намотал, спасением будут слабым. — Но чур по-честному. Я даю слово пацана, ты – тоже. Я падаю, ты лечишься. Слово пацана, — глядя на Яна, твердо произнес он.       — Слово пацана, — как загипнотизированный повторил Ян. Две пары глаз – карие Яновы и синие Сонины – распахнулись вместе с двумя маленькими ртами. Нет, сказать: «Не надо, дядя». Кажется, этот шкет не верил, что родственничек у него настолько отбитый, что добровольно полезет в терновый куст. Что ж, фокуса не будет.       Охнули бабулька, дедулька и зрительницы на соседнем участке, дети хором заверещали, а Ботан в Кире хладнокровно фиксировал, как тысячи мелких, состоящих из оксида кремния волосков коснулись кожи сразу везде, как впрыснули в эпидермис муравьиную кислоту, холин и гистамин, как от макушки до пят тело охватило резкое жжение и зуд. Ботан в Кире услужливо напоминал, что эти ощущения переносимы и прекратят мучать его минут через десять-пятнадцать. Что он покроется волдырями с ног до головы и станет еще красивше, чем был в момент, когда Еся отказала ему в номере телефона, и что следы от ожогов крапивы проходят бесследно за пару часов. А пока…       Ян всего этого не знал. Над головой за сердце хваталась Зинаида Сидоровна (жалела, видимо, свой несостоявшийся суп), метрах в десяти в стороне Татьяна, тараторя, как заведенная, изображала Василия Уткина, кожа немела, локти саднило… Лежа в крапиве плашмя, Кир, наблюдал за калейдоскопом эмоций на моське озадаченно склонившегося над ним племянника и задавался вопросом, что такое совесть и как ее воспитать. Наконец смятение в глазах Яна сменилось сочувствием и смущением.       — Разве тебе не больно? — пялясь на то, как дядя «преспокойно» загорает в крапиве, протянул он.       — Больно, — продолжая лежать и разглядывать усыпанные вишней ветви, признал Кир. Кожу жгло повсеместно – от мизинцев на стопах до затылка. — Но зато тебе будто уже и не очень, да?       Если только внутри. Если что, это называется совесть, парень. Надеюсь, она у тебя есть       Озадаченный, Ян продолжал с круглыми глазами тыриться на своего дядю. Да уж, еще чуть-чуть, из этих кустов он поднимется одним ходячим волдырем. Но наконец младший Аверьянов сделал то, чего Кир от него и ожидал – протянул руку:       — Пошли лечиться.

.

      Вновь остаться вдвоем получилось лишь спустя минут сорок – и вновь в бане, и вновь благодаря Татьяне, которая вовлекла окрестную ребятню в игру в вышибалы на пятачке за забором и всеми правдами и неправдами затащила в эту вакханалию Яна. Подобрав под себя ноги, прикрыв ресницы, Еся наблюдала за мистером Волдырем с верхней полки, а он зеркалил ее с нижней. От адова пламени, в котором Кир горел час назад и успешно продолжил, окунувшись в крапиву, остались лишь жжение и зуд, и теперь в воздухе висели пар и неловкое молчание. Ощущение уязвленности никуда не делось, а еще, похоже, она за дурака его держит, однако за собственную несдержанность теперь было неудобно (пусть кое-кто и был не против), а за внезапную вспышку злости – так и вовсе стыдно. Как-никак, своих тараканов в чужие головы на выпас не водят. Дурной тон, если угодно. Нашло что-то…       — Ты сумасшедший, — наконец подала Еся голос. — Зачем?       Кир приоткрыл закрытые было глаза. Знал бы он зачем. Точнее, он-то как раз знал. Ведь над желанием избавиться от раздражения, воззвать к совести и преподать урок довлела очень конкретная потребность. Но стоило ли грузить Есю лишними подробностями из собственного детства? В прошлый раз она не очень-то его слушала, а потом так и вовсе про домики лисичек задвинула.       — Чтобы понял, что не один, — хмыкнул Кир. — Мы же фэмили.        Еся улыбнулась, а слово осело на языке привкусом пластика и беспокойно завертелось в мозгах. Что-то давно уже с ним было не так – со словом этим.        — Мне кажется, после такого в баню не стоило, — не без скепсиса заключила она.       Права. Но зато он снова был с ней, укрытый от целого мира. Ради этого можно все что угодно вытерпеть.       — Зато здесь нас никто не достанет… — ответил Кир без обиняков. — И я могу смотреть на тебя сколько влезет.       Смутившись, Еся потупила взгляд в коленки. Он ведь и правда вечность готов был ею любоваться, дал бы кто такую возможность. А еще все в нем требовало разговора – на миллион тем, включая запретные – о чертовом номере телефона и о потенциальной болезни, о смене имени, булинге и предательстве, о времени, когда они ходили по одним коридорам и сидели за соседними партами. О них. Последнюю неделю Кир копался в воспоминаниях с одержимостью золотоискателя, и теперь она присутствовала на каждой школьной картинке – зажатая и непринятая тихоня, как и сам он в началке. Как ее прощупать? Как убедить открыться? Как донести, что он больше ее не оставит? И что лучше говорить правду? Как стать нужным конкретно ей? И как, в конце-то концов, понять, неплохо у них все или безнадежно?       «Ладно», — в тысячный раз процитировал он Есю мысленно. «Ладно». «Ладно, пока не убегу, побуду пока с тобой».       «Ладно», поменяет хромую козу на слепо-глухо-немую (на тему номера телефона накладывается вето до конца сезона) и попробует подкатить с другой стороны.       — Постоянно думаю про началку, — вновь прикрывая ресницы, решился Кир. Сердце ускорилось, предвкушая падение. Когда им удавалось урвать друг друга у мира – по вечерам на прогулках с Яном или днем, когда племяш улепетывал к друзьям, – они говорили о разном: чаще о Яне, порой – о пустом, по касательной – о чувствах (ее явно смущала эта тема, она терялась), и никогда – о школе.       — Да? О чем?       Обманчивое спокойствие в Есином голосе больше не могло его обмануть. Приоткрыв один глаз, Кир за ней подглядел. Уткнувшись подбородком в колени, обхватив ноги руками, Еся внимательно смотрела на него.       — О разном… — набрав полную грудь воздуха, признался Кир. — О том, как они тебя зажали, а я стоял, смотрел, понимал, что будет, и ничего не сделал… А еще – как нашел в шкафу твою сменку и вместо того, чтобы отдать тебе, перепрятал. Я тогда еще не до конца одуплял, каким хочу быть… Помню, что чувствовал себя белой вороной и что меня тошнило от внутренних противоречий. — Да, в третьем классе — Прости. Оправдания звучат дебильно.       Правда – дебильно. Язык не поворачивался врать, говорить «Меня заставили» или «Боялся огрести следом». Все это нелепые, тупые, постыдные отмазки. А признание, что в тот период он еще надеялся стать своим, так и вовсе обернется приговором.       А потом они это с ней сотворили, и все в его мироустройстве разрушилось, пересобралось и зацементировалось на местах. Он тогда навсегда понял, каким быть не хочет.       — Знаешь, от чего было больнее всего? — буравя подбородком колени, задумчиво протянула Еся. В обреченном ожидании вердикта Кир прикрыл глаза. Он ведь так и не услышал от нее, что прощен. — Не от издевок. А от равнодушия. От того, что всем все равно. Тогда ты понимаешь, что ты одна. Никто не утешит, когда ты убежишь реветь в туалет. Думаешь: «Вот вырасту, стану красивой, всего добьюсь, и тогда…»       Замолкла. Похоже, эта махонькая глыба полетела в его огород. Кто мог подумать, что счет на оплату за ошибки детства поступит спустя двадцать лет? Выходит, жизни все равно, когда его выставлять – и оплатишь ты не то что без скидок на возраст, а еще и с процентами.       Где-то на улице слышались приглушенные крики детей. Судя по всему, им надоело играть в вышибалы и теперь они схлестнулись в войнушку. Кто-то вопил: «Сдавайся, трус, я взял тебя в плен». Кир поморщился. Он давно уже сдался.       — Но знаешь что? — только что Еся явно пересилила себя. Голос ее звучал отстраненно, но обиды в нем будто и не было, что дарило надежду на лучший исход. Вновь такая далекая…       — М-м-м?.. — промычал Кир, вытягивая ноги.       — Мы вырастаем и ничего не меняется. Красивые и добившиеся, мы боимся того же. Равнодушия и одиночества, — Точно… — Непонятности, отверженности… Мы перестаем им верить…       ...Такая близкая и понятная.       — Угу… — согласился Кир, не открывая глаз. — В какой-то момент – После тебя – мне стало плевать на толпу, но было важно, чтобы понимал один.       И ничего с тех пор не поменялось…       — А еще знаешь что? — в Есином голосе вспыхнула вдруг озорная искорка, и уголок его рта, реагируя на резкую смену температур, невольно потянулся вверх. — Что? — Я помню твоего брата…       Резко вскинув голову, устремил на нее помутневший взгляд. Тимура? Когда? Еся улыбалась – странной, блуждающей улыбкой.       — Высокий худой парень с хвостом. Прямо жердь… Помню, как он подошел в столовке к столу и заставил Ревякина давиться соленым чаем… Бедняжку потом весь урок рвало в туалете.       На мгновение Кира как обухом по голове огрело, но вскоре попустило. Сидя на верхней полке с подтянутыми к животу ногами, Еся следила за ним из-под полуприкрытых ресниц, а он, прислонившись к перпендикулярной стене, тоже странно – растерянно и глупо – улыбаясь, пытался представить того Тима, каким Еся его помнит. К теплой волне благодарности за то, что она сохранила Тимура в себе, примешивалось легкое смятение: это ведь был его чай с пудом соли. Помнит разъедающий вкус первого глотка в гло́тке, как едва сдержал рвотный позыв и как наотрез отказался допивать. Как Ревякин пытался его заставить. Этот шум Тимура и привлек. Значит, вот таким задротом он в ее памяти и остался. Классно. А сама АлЕся тогда еще храбро ходила с ними в столовку и сидела за самым краешком стола – на расстоянии от остальных. Но ближе к зиме стала носить из дома бутерброды и выбирать для трапез подоконник в женском туалете.       Вдох, вы-ы-ыдох, вдоо-о-ох… Сухой жар и намешанная со смятением детская радость оседали в легких. Будто им снова по девять и на пустыре за школой они нашли зарытый клад. Драгоценный лично для него.       — А еще знаешь что? — не давая опомниться, вбросила Еся очередную бомбу. Теперь Кир слышал улыбку и, не открывая глаз, улыбнулся в ответ. Все пытался представить себе жердь, какой она запомнила Тима. Ну да, верно – в толпе шмакодявок брат выделялся ростом, а волосы тогда носил длиннее, собранными в низкий хвост или пучок. В общем, сводил с ума девичью половину средней школы. Парней тоже сводил: назначенная Тимуром стрелка гарантировала его обидчику визит в травмпункт. И это в лучшем случае. Все знали, что подписаться на разборки с Аверьяновым – все равно что подписаться на самоубийство, а потому всячески старались до них не доводить. В средней школе, классу к шестому-седьмому, уже при Аньке, Кир принял и понес это знамя. И заслужил свою кличку.       — М-м-м?.. — с опозданием отозвался он на Есино молчание. Парилка совсем разморила, шевелиться не хотелось, ностальгия растеклась теплом в ватных мышцах и, уколов сердце болью, осела комом в горле. Защемило в груди.       — Ян говорит, что ты очень похож на его папу, — кажется, улыбка ее становилась все шире. — А ты говоришь, что на него очень похож Ян. Значит?.. — Еся вновь многозначительно замолчала, видимо, предлагая продолжить параллель.       Уже звучавшее спорное утверждение, что значит, они де с Тимуром похожи, будто и не особо сюда вписывалось: сбивала с толку вторая часть фразы. Но мозг отказывался поработать еще немного и разгадать загадку самостоятельно.       Не томи…       — Если Ян так похож на Тимура и ты так похож на Тимура, — читая озадаченность с его лица, смилостивилась Еся, — значит, Ян похож на тебя, а ты на него.       «Он твой, а ты – его, — вот что Кир услышал в ее улыбке. — Вы – не фэмили, вы семья».       «Ян – это ты…»       Это я…       А Она тогда кто? Непостижимое. Весна и Шепот души. Долгожданная аритмия сердца, сбитый пульс его жизни. Она – это желание любви, вопросы без ответов, заскорузлые страхи и укромная, трепетная тишина. Солнце, звезды и луна в необъятной стертой массе бытия.         — Знаешь что? — попытавшись скопировать интонации с хитринкой, пробормотал Кир. Он так хотел уязвимой близости, так хотел, чтобы Еся ему наконец доверилась, так хотел не быть для нее шуткой, а быть кем-то важным и однажды назвать семьей. Так хотел, что готов был пойти поперек запретов и непреложных правил. В сущности, перед ней он всегда был слаб.       — Что?       Ты официально чокнулся – вот что. Не говори       — Все указывает на то, что я влюбился.       «Поздравляю».

.

.

      Что отличает август от июня? Например, свет и тени. В июне Северное полушарие сильнее наклонено к солнцу, а в августе угол наклона оси Земли относительно плоскости эклиптики уменьшается, солнце опускается ниже к горизонту, ночи становятся холоднее, свет – мягче и желтее, а тени удлиняются. Самые короткие тени в день летнего солнцестояния. Этот июньский праздник торжества света давно остался позади.       Что отличает твой август от июня? Буйство красок и душистых запахов. Жар в груди, желание смеяться, пьянящий серотонин и честная готовность любить весь мир. Возможность взять ее ладонь, вот как сейчас, когда вы возвращаетесь домой в тусклом свете луны, и левая рука уже отыскала холодные пальцы, а правая, онемевшая, придерживает за ноги Яна. Яна ты взвалил на плечо, Ян ушатался и теперь упоенно сопит в шею, а значит, можно творить «беспредел».       Август – это ее рука в твоей руке, это твоя толстовка на ее плечах, это одна на двоих тайна и одна на двоих тишина. Это мокрые от росы кроссовки и семейство ежей, что перебегает дорогу немного впереди; серенады кузнечиков в траве, ароматы ночной фиалки и горящих веток. Кто-то жжет костер, уши слышат далекий треск, в окнах горят огоньки, где-то закрылась дверь, под ногами шуршит гравий. Ветер навел шороха в листве. Над головой рассыпались звезды. Лес напустил на дачи тумана, а сам стоит торжественно притихший. Тебе упоительно хорошо, тебе дышится! Прислушиваешься к той, кто молча идет рядом, лениво пинаешь гравий, внутри горячая щекотка и не хочется расставаться, а хочется тягучих поцелуев под куполом ночного неба, под метеорным дождем с романтичным названием Персеиды.       На плече сопит Ян.       В кармане робко, словно извиняясь за вторжение, тренькает телефон. В такое время это может быть только Анька, с которой, как ты думал, на сегодня вы уже наболтались. Ну, поскольку у Аньки концерт, написало там сейчас или «Это разъеб!» или «Это провал». Третьего не дано. Еще треньканье... Да что ж ты будешь делать? Отпускать наконец согретую ладонь ты не готов, прочитаешь потом.

.

23:43 От кого: Егор Чернов: Привет, это Егор. Добыл у Самойловой твой номер. Как у вас с малым дела? Привет ему. Помощь нужна? 23:46 От кого: Егор Чернов: Насчет Аньки ты был прав. Жаль, что я так поздно узнал, до такого бы не дошло.       До какого еще такого?.. 23:50 От кого: Аня: Один из нас выиграл. Прости. Я очень виновата.

***

Шестью часами ранее

      Я?       Упав на обтертый сотнями задниц диван гримерки, Аня уставилась в потолок и в тысячу первый раз задала себе вопрос. Звучал он тревожно: «Кто должен быть первым?» А ответ сегодня настигал ее всюду: кидался со стен и пола, с дверей, и окон, и глубины коридора. Ответ был начеркан даже на лицах застолбивших первые ряды фанатов. Вот разве что на потолке она не искала.       Уже поискала. И там тоже она видит последнюю букву алфавита. А в переборах струн верной акустики еще ее и слышит.       Черт. Не таким Аня представляла свое положение меньше, чем через полгода после их с Костей разбега. Разве могла она, выпроваживая его вон, подумать, что однажды обнаружит себя караулящей его возвращения под дверью собственной квартиры? А вдруг придет? И извинится за то, что в ней усомнился и наговорил тогда, в машине. И признается и про операцию, и про дом. И в любви.       А время было с ним в сговоре, еженощно оставляя ее с пониманием пустоты пройденных дней. Не придет. И не признается, пусть козыри в его рукаве нечем крыть. Костя выразился ясно, и очередь хода отныне за ней. Но эта чертова-чертова гордость… Запрещает скулить и поджимать хвост.       Ульяна – уже округлившаяся – здесь, жена Женьки – здесь, и Сашкина – здесь, и Игорька – тоже! И мужики ее все такие заряженные, а она… Господи-какая-же-дура. А Кости нет…       «Ты определись, милая. Разберись в себе. Я не могу за тебя понять, кого ты любишь и чего хочешь. И не стану валяться в ногах, пока ты день за днем выбираешь другого».       Она разрешила иллюзиям застить себе глаза, разрушилась сама и растеряла их всех. Костю, который с зимы терпит от нее столько боли, сколько не терпел за всю их семейную жизнь. Чернова, который отстранился внезапно и без объяснений, и лишь смутное подозрение, что она таки успела наговорить ему что-то спьяну, объясняет ей его странно-напряженный холод. Даже друга. Кира в ее жизни тоже больше нет, хотя формально Кир есть. 18:45 Кому: Кирюша: Я или он? 18:46 От кого: Кирюша: Ты.       Это все? Даже не интересно, о ком речь и на что именно ты меня подписал?       Взгляд сверлил настенные часы, телефон затих, а по позвоночнику струился неприятный холодок: прошло уже две минуты, как Кир хранил равнодушное молчание, а в иные времена успевал за эти же минуты разразиться десятком иронично-саркастичных комментариев. Если уж переписка затевалась, то игнор был абсолютно не в его духе. 18:48 Кому: Кирюша: Занят? Как дела? 18:50 От кого: Кирюша: Думаю, ответ «нормально» сэкономит твое время. Нормально.       Холодок добрался до сердца и заковал его во льды. Ну все, пиздец. Приплыли. Он же, кажется, стучался тут намедни (только когда?), спрашивал, как дела, а ее мучало такое жесткое похмелье, что даже написать «хуево» сил она в себе не наскребла. В общем, то ли забыла, то ли забила… Затрясшиеся пальцы проскроллили переписку наверх, и внутри все с грохотом обрушилось. Так и есть: все сообщения Кирюши за последние недели остались в лучшем случае отмечены реакциями – и только. А нет, вот здесь, в ответ на вопрос, где ее носит, она самозабвенно врет, что на базе, в то время как в такое время суток последний месяц носит ее исключительно «вертолет». 18:51 Кому: Кирюша: Эй, ты чего сегодня такой бука?.. :)       Палец тапнул по кнопке «Отправить», и Аня, содрогнувшись, прикрыла веки в ожидании приговора. В груди, ровно посередке, закручивалась воронка черной дыры, а под треснувшей маской проступали части уродливого лица. Нет-нет, ты не хочешь его видеть.       А придется. Смотри – это ты. Из тебя не только ужасная жена и коллега, но и подруга тоже говно. 18:55 От кого: Кирюша: Ну как тебе сказать, солнышко? Про дела пальцы отсохнут писать. Я безработный. Я чуть не присел за убийство. Я мечтал, как его совершу. Спал и видел, прикидывал варианты, даже положил в карман нож. Я оговорил человека в надежде, что его кончат в колонии, и готов повторить на детекторе лжи. Пока не звали. Пусть сдохнет, гнусь. Он убил Тимура и должен гнить в земле. Был у меня брат, помнишь? Наверное, да. Хотя не уверен. Что еще? А, точно, меня без меня сделали отцом. Удаляю не глядя все предложения о работе за бугром, подождут. Яну пора в школу, пойдет в нашу, представляешь? Будет бегать по нашим коридорам. Надеюсь, Гитлера лишили допуска к детям. В сентябре оформлю постоянку. Еще? Я вспомнил Есю. Прикинь, она пока не сбежала (хотя в глазах временами читаю, что подумывает). А я подумываю, что жить вместе не такая уж и галимая идея, как мне всегда казалось. Я в слабой позиции. Мне нравится ковыряться в саду. А одиночество уже нет. Сюрприз. Оказывается, интроверта во мне меньше, чем я всю жизнь думал. Сюрприз номер два. Еще? Не могу найти лп, не выходит на связь. Мимо тебя не пробегала? Вышлю на нее ориентировку, расклей, плиз, по столбам. Последний раз мы разговаривали на даче. Была одета в кожаную куртку, накануне нажралась в хлам, в разладе с собой. Чего это я? Сам не знаю, накатило. Нормально все. Заебись.       Сука, Кир! Со всеми запятыми! Аня читала, перечитывала и вновь перечитывала. Каждая «новость» звучала хлесткой пощечиной и каждая ею была. Они и правда последний раз нормально говорили в те роковые выходные, когда она привозила на дачу Черновых, но вроде говорили больше о ней, а после того уикэнда ее лучшим другом стал не Кир, а винишко и что покрепче. Так что фактически все, о чем Кир сейчас писал, прозвучало для нее настоящим сюром. Одно из двух: или она перепилась настолько, что попала в параллельную реальность или, по крайней мере, из этой выпала с концами. Так или иначе, в обоих реальностях больше нет прежнего Кирюши, а о том, который есть, она ничего не знает. На месте более или менее складной картины о его делах Аня, к своему ужасу, обнаружила белый лист. 18:58 Кому: Кирюша: Мы можем увидеться? 18:58 Кому: Кирюша: Я хочу реабилитироваться. 19:00 От кого: Кирюша: Мы вернемся в Москву в конце августа. Надо заниматься опекой и школой. Давай тогда. 19:00 Кому: Кирюша: Почему не сейчас? 19:01 От кого: Кирюша: Ты все равно два месяца сюда ехать будешь. Еще и прихватишь кого-нибудь с собой. А мне там делать нечего, походу, я следакам больше не нужен.       С-сука! Злопамятный, но справедливый. Не поняла – каким еще «следакам»?! Во что там Кир влип? Это связано с той записью, после которой он еле пришел в себя? С Тимуром? Кому предназначался нож?.. Хороша же лп. 19:01 Кому: Кирюша: Не злись, пожалуйста. Да, я знаю, что жопа, но все равно тебя люблю. Может, хотя бы видеосозвон, как раньше? 19:02 От кого: Кирюша: Может быть. Отожги сегодня. Ответ «ты».       Его это «отожги» ошпарило не хуже раскаленной кочерги. Значит, он-то в курсе ее дел, значит, следит за соцсетями и знает, что, вопреки всем планам на летние каникулы, «Мамихлапинатапай» сегодня на сцене. За то спасибо Новицкой, с которой затишье резко перестало таковым быть, сменившись чередой выступлений на летних верандах Москвы и подмосковных городков. Аня думала, это она борзая, думала, это она наглая и упертая, готовая для группы хоть луну с неба, хоть жемчуг со дна океана. Так вот, по сравнению с Новицкой она великий тормоз.       К черту Новицкую. К черту себя! Кирюша стал последним звоночком: ей остался лишь шаг до срыва в пропасть, где тьма поглотит ее с концами. Один шаг – в петлю разрушения или назад, в руки, которые примут, лишь попросись.       Ведь ответ слышен… Она слышит его, глядя в бездну прямо под своими ногами.       Один шаг – гордый шаг сильной и независимой, в пустоту. Или шаг-спасение, шаг-отступление от края – придушив в себе гордость. Позвонить просто так – рассказать, как дела. Щебетать как ни в чем не бывало, словно и не поселилось в груди никакой дыры, словно у нее все лучше всех, как обычно. Так, будто он не видел ее на дне. Сообщить, что у них сегодня солянка и в зале аншлаг. А потом, между делом, – что осознала, что была не права, желая сделать малыша, а из малыша – пластырь на гангрену. А потом – что решила вступить в программу наставничества и взять шефство над ребенком из детдома. Это странное желание, возникнув в измененном бессонницей сознании, преследует ее теперь денно и нощно, она уже и программы успела посмотреть, и анкеты, – и от каждой воет душа. Всем этим детям нужна рука, опора, защита и помощь в холодном мире. Должен от нее хоть какой-то толк в этой жизни быть?       А Костя тогда ответит, что давно уже сделал операцию. А она тогда спросит, почему он сразу не рассказал. А он скажет, а как тебе рассказать, когда ты носишься со своим гитаристом? А она тогда… Она тогда… Она тогда попросит прощения и позовет на чай. И скажет, как скучала.       Скользнув по шершавой обивке продавленного дивана, пальцы добрались до отброшенного телефона. Руки тряслись как у запойной алкоголички, гулкий стук сердца в ушах перебивали длинные гудки. Если он сейчас не возьмет, если Костя сейчас не возьмет, она не знает что… В это время суток он не занят.       Гудки.       …Он специально ее игнорит. Мстит ей.       Гудки.       …Пустил пыль в глаза, а на самом деле она больше ему не нужна, вот и затухают, не успев начаться, их переписки.       Гудки.       …Так и есть. Все, что он сказал в машине, было сказано лишь для того, чтобы оправдать собственное бездействие.       Черт возьми! Еще один дозвон – и все…       …А закладки в истории браузера давно протухли. Что там было-то? Форум «Строим сами»? Статья «Как класть полы»? На нее он клал…       Гудки.       …Господи-ну-почему? Суббота, вечер, где ему быть? Она больше ему не нужна. Он в ней разочаровался. Он ей не простит… Нет рук, которые ее спасут…       …А если он там с кем-то? Кто-то ее Мишку прибрал. Так и есть! А-потому-что-не-хер-разбрасываться-людьми.       Гудки.       …Знала, что не хватит у него сил ее возвращать! Что никакой из него рыцарь!       Иди к черту!       Что телефон отправился прямиком в обшарпанную стенку, Аня осознала, лишь когда машинально пригнулся возникший на пороге Чернов. Вот это реакция… Врезавшись в косяк в десятке сантиметров от его головы, гаджет с грохотом обрушился на пол под массивные берцы и, кажется, издох. Несколько секунд Егор равнодушно изучал бездыханное тельце искореженного смартфона, а после прикрыл дверь и уставился на нее, истеричку, в терпеливом ожидании пояснений. На лбу застыли густые широкие брови – предмет зависти многих, истончилась линия рта, еще резче стали впалые скулы, а его рука повернула было замок, но уже мгновение спустя передумала и вернула его в прежнее положение. Грудь сотряслась в конвульсивном всхлипе, еще и еще, и наплывшая пелена скрыла от нее мир. Не хватало еще, чтобы Чернов стал свидетелем того, как ее корежит. Из-за них всех!       «Уже был… Неоднократно» — подсказало агонизирующее сознание.       — А г-где все?.. Г-де Ульяна? — пряча лицо, шмыгнула носом Аня. Не хотела, чтобы он ее такой видел, но куда от него деться, не знала. Вот бы на другую планету. Куда-нибудь, где отшибает память и природа его не придумала.       В руки к Косте, господи, как же ей не хватает ее тихой гавани. Где он, когда так нужен? На худой конец – под бок к Кирюше, он ведь ее всегда понимал, даже когда справедливо дулся. А вот этот – этот всю кровь из нее выпил. И вроде как собирался продолжить: в звонкой тишине замкнутого пространства раздалась тяжелая поступь. А потом, над самой головой:       — Самойлова, какие к херам все? — Журнальный столик напротив дивана жалобно скрипнул под его весом. Послышался вздох, очень близко, поток теплого воздуха коснулся ее кожи и погнал мурашки по спине. — Все, где надо. Уля с Новицкой в зале. Парни на перекуре. Ну, что мне с тобой делать, а? Анька?       «Мне». «С тобой».       От ничтожного расстояния заштормило не по-детски. Чернов всегда выдерживал полметра-метр, но сейчас она слышала его бесшумные вдохи и ощущала щекотные выдохи на щеке. Принюхивается? Пытается понять, бухала опять или нет?       — А ты чего тут? — ниже опуская лицо, попробовала перевести тему Аня.       — Тебя искал. Малой из башки не идет, вспомнил, что хотел взять у тебя номер Кира этого твоего. Свой я ему оставил, а его взять не допер... Что-то мне за них неспокойно. Но, по ходу… — За взвесью слез разглядела, как Чернов обернулся за плечо, на трупик телефона. Даже Егор – даже Егор! – и тот думал о том, как там у Кирюши с Яном дела. А она думала только о себе. Вот и получила, что заслужила. — По ходу, терпело и еще потерпит, — смиренно заключил он. — Что у тебя опять?       «Опять».       От него пахло ее разбитыми надеждами, ее отчаянием и одиночеством – и этот запах был неистребим. А еще от него пахло семьей. Которая была и у нее и от которой она по собственной дурости отказалась.       Ну почему?       — Пиши, — уткнувшись носом в ковш ладоней, просипела Аня, — Девять два семь… семь… восемь пять ноль семь… во-восемь -с-семь. — Какой бы задницей она ни была, кем бы не выглядела сейчас в глазах тех, кто ей дорог, а это – один из трех номеров, которые она помнила наизусть. Второй был Костин. А обладатель третьего сидел сейчас перед ней. — И-иди уже. Она т-там т-точно т-тебя… Точно по-потеряла.       Господи, как выступать в таком состоянии?.. Где мой джин?..       В мерзлой тишине гримерки Аню пробрал озноб. Чернов и не помышлял исполнять просьбу – уже минуту в схлопнувшемся до квадратного метра пространстве не раздавалось ни шороха. От него пахло растерянностью, сигаретным дымом и стеной в небеса. Иллюзией идеала. Лишь иллюзией. Просто иллюзией, разрушившей ее жизнь!       — Анька, тебе нужна помощь… — наконец пробормотал Егор. Звучал он до того категорично, что Аню затошнило от презрения к себе. — Мне за тебя уже страшно. Давай в отпуск тебя выпрем. На полгодика. Займешься собой.       От него пахло слепотой. А от нее слепотой разило. Господи-ну-какая-же-дура. Нет, никогда Егор не увидит ее и не поймет. Никогда. В их отношениях эта опция исключена по дефолту. Не нужна ей его жалость, и отпуск ей тоже не нужен. Дайте ей крепких объятий. И чтобы отключили время, погладили по голове и поцеловали в лоб. Чтобы усмирили воющий хор ее демонов и рассказали, что все точно-точно будет хорошо. Чтобы поняли. В глазах напротив она хочет видеть любовь, а не сожаление.       Где Костя?.. Почему не берет?..       — Какой на хер отпуск? — обессиленно прошептала Аня. — Я боюсь оставаться одна….       Я не знаю, что могу с собой сделать…       — Поэтому всех избегаешь, — раздалось над головой преспокойное. — Охуеть логика.       Истерика вскидывалась к горлу и возводила внутри баррикады, плечи сотрясались. Господи, как бы она ни любила людей в своей жизни, но, пожалуйста, нельзя ли сделать так, чтобы у нее вновь случился выкидыш? Выкинуть бы Егора не только отсюда, но и из головы своей, и из сердца. Выкорчевать бы из памяти те чудесные дни и те чудовищные, когда он отверг ее без всяких причин и свою искалеченную влюбленность она абортировала сама. Без наркоза. Годами. Будь ее воля, она бы… Она бы… Ну зачем он ее мучает?..       Да проваливай! Да иди ты к своей Ульяне! И свои фокусы проделывай с ней! А меня оставь в покое! Я же тебя не достойна! Да плевать! Боже, какое жалкое зрелище… Я тебе сейчас все скажу, все!       Вот и рот уже открылся, и все, что накопилось в ней за годы молчания, приготовилось исторгнуться наружу. Она из себя выскоблит этих мертвых эмбрионов зарожденной любви, чего бы ей это ни стоило. Аня оторвала ладони от зареванного лица – и замерла: убранные со лба вихры, грозовой взгляд, нос с горбинкой… Она видела его настолько близко, словно не было между ними девяти лет, словно не было месяца отчуждения. Сидя на журнальном столике, упершись предплечьями в колени, Егор подался вперед и исподлобья наблюдал за тем, как она размазывает слюни, сопли и тушь по щекам. И ощущение, что на нее смотрят, как на неведому зверушку, сливалось с подозрением, что он видит ее насквозь со всеми ее черными мыслями.       Он же видит…       От него пахнет ими. Исцелением от мук. Реинкарнацией…       Нет-нет-нет… Это лишь очередное заблуждение… Он не умеет видеть! Ничего ему от нее не надо, это Вселенная ждет сигнала, чтобы стереть в пыль руины ее жизни. …Очнуться, пока не поздно… Пока она не наломала дров и не испортила не только свою жизнь, но и…       Но сам черт качал ее навстречу, готовя к распаду в пепел, а Егор не двигался – застыл в заданном положении, ероша волоски на теле и мурашки под кожей. За отсутствие сил противиться тяге Аня себя презирала. Как Земля ее носит?.. Как не было всех этих лет, сантиметры... Нутро глохло от завывающей сирены, сердце вылетало в страхе перед той собой, которую она не знала, невидимые руки оплетали и держали, она тыкалась носом в фантомную грудь и просила помощи, но жажда понять оказалась сильнее. Вот и он – ее последний шаг в бездну. Будь что будет, черта пройдена – та, в кого она превратилась, не нужна ни Косте, ни Киру – никому. Остался лишь Егор… Пусть объяснит почему! Пусть покажет, что помнит, что она не абы кто, что была важна, что чего-то стоит… Что и ею тоже он дорожит… Что она не ноль, что он помнит… Как же запуталась… Это иллюзия... Она ему не нужна... Нужна... Похоже на одержимость... У него есть Ульяна... Тьма поглощала.       …Не могу… Нельзя… Костя… Дверь… Уля…       Болезненный, спазматический вдох разрушил застывшую тишину, и отшатнулись оба: она – в ужасе от себя, а Егор – вестимо, от нее. Она – монстр. Почему небо до сих пор не рухнуло ей на голову? Следом пришло липкое осознание: так вот чем Чернов занимался. Пока она готовилась шагнуть, читал мысли в ее зрачках. И теперь сожаление под его ресницами мешалось с прозрением. Он все понял.       — Пиздец, — пробормотал Егор потрясенно. — Че я сразу ему не поверил?..       Кому? Косте? Кому?.. Он с тобой говорил?..       Звучал он ошеломленно, меж бровей залегли глубокие складки, а на синюю даль набежали тучи разочарования и расстройства, там, далеко, в глубине, сверкали зарницы ужаса от увиденного. И Ане стало дурно – так стало, будто вердикт уже вынесен, и она присутствует при начале конца.       — Так, ладно, все поправимо, — хлопнув себя по коленям, Егор отлепился от столика, поднялся и достал из кармана пачку.       — Что ты хочешь сказать? — не сводя с него глаз, пролепетала Аня. В голове ее грохотала жесть, а в ушах – собственный шкалящий пульс.       Он все еще исподлобья за ней наблюдал. А она как в тумане следила за дергаными движениями длинных узловатых пальцев, за тем, как, плевав на все предупреждения, запреты и штрафы, он закуривает прямо в помещении, как становятся беспросветными его глаза, а лицо застывает непроницаемой маской.       — Что-что, Самойлова? Развод и девичья фамилия, — в два вдоха втянув половину сигареты, отозвался Егор сквозь зубы. Он вновь обрел контроль над собственным голосом, будто и впрямь успел нащупать решение и им успокоиться, а она продолжала глядеть на него во все глаза. Где-то в пьяной пустоте черепа плавало слово «развод». В смысле, развод? Егор предлагает ей развестись с Костей? Говорит о собственном? Да он просто прикалывается, точно. Он шутит, потому что это невозможно… Ничего ведь не было! Они даже кончиками носов не соприкоснулись! Он шарахнулся от нее, как черт от ладана.       Чернов и есть черт. Ее личный дьявол.       — Я… Я не… Нет, я… Я не готова… — проблеяла Аня. — В смысле, развестись?       Егор смотрел на нее так, словно спустя десятилетие наконец обнаружил, что веселый Арлекин – не более чем маска грустного Пьеро. А под его собственной маской проступали прискорбие и досада, и сердце охватил мучительный стыд. Что угодно, только не это. Только не это… Не…       Что я наделала?..       Сердце безумствовало, она точно что-то наделала, потому что Егор, внешне спокойный, явно был не вполне в себе. На это указывал высосанный за полминуты и отправленный под берец окурок. У него же какой-то пунктик на чистоте, сколько раз она слышала от него фразочки типа: «Хватит засирать мир, он и так засран» и прочие в том же духе, сколько раз воочию видела, как, не обнаружив в окрестностях урны, он складывал бычки в карман.       — Анька, ты же трезвая как стекло, я проверил, — размазав несчастный бычок по полу и про него забыв, резюмировал Егор мрачно. — И вроде как не обдолбанная, хотя тут как раз уверенности нет. Соображай. В смысле, нам с тобой развестись.       Вообще перестала что-либо понимать! Что?! Смотрела на него теперь как баран на новые ворота, отказываясь вникать в суть.       — Третий раз никто даже не удивится… — достав вторую, пробормотал Егор растерянно.       Снаряд над макушкой разорвался с оглушительным треском, сознание вынырнуло из вакуума, и Аня наконец отчетливо услышала страшный монолог в Егоровой лохматой голове. Он снова намылил ласты на выход. Опять. Опять!       — Егор, не надо… — умоляюще протянула она. Если Чернов снова уйдет, для группы все кончится, потому что в ней нет больше сил на борьбу. Она себя не может спасти. — Я это выдержу…       — Слушай, не гони… — теперь Егор мерил шагами комнату. Аня как загипнотизированная следила за хаосом его движений, за тем, как, упав на корты в углу гримерки, он запустил пятерню в шикарную свою шевелюру, мгновенно превратив уложенные было пряди в торнадо. — Ты в зеркале давно себя видела? Это что, выходит, правда? Вот эта вся херь – из-за меня? Хуета эта вся, Костян, депрессия и пьянки твои? Я снова тебе жизнь испоганил?.. Блядь… — простонал он, поднимая на нее взгляд затравленного зверя. — Ну ведь нормально же все было… Ань?       А что она могла на это сказать? Да, было. Было! Было, пока он не стал бессовестно счастлив с кем-то еще, заставив ее ощутить свою ущербность. Пока любовь не преобразила его до неузнаваемости и не высветила ее дефициты. Было, пока идеализация одного не забрала у нее другого.       И пробки сорвало, и полилось водой:       — Я п-просто вам завидую. Ей. Вот и… Дело не в тебе… — пряча лицо в ладонях, простонала Аня. — Просто глядя на вас, я... Ну что со мной не так? Что у нее есть такого, чего нет у меня?.. Хотя... Что это я?.. — засмеялась она в кулак, а потом до боли его укусила, пугая себя и, наверное, Егора. Плевать. — А вообще ничего, я зеро. Даже Косте я не нужна. Даже Кирюше. Тебе. Никому! Но я вот такая. Вот такая! Такая! Меня нельзя любить?.. Я не заслуживаю?..       Егор глянул странно, а затем опустил голову – он продолжал высиживать, переставляя пачку с ребра на ребро на невидимой поверхности прямо перед собой.       — Блядь, я жестко облажался, Анька. Прости. Откуда я знал?..       Аня яростно замотала головой, однако возразить оказалось нечего: внутри родилась пустота, с которой у нее больше не было сил тягаться. Пустота ее победила.       — Слушай. — Егор хмыкнул из своего угла, но прозвучало его хмыканье удручающе. — Ты вообще ни при чем. С тобой-то как раз все было и есть так, даже слишком… Ну, как тебе объяснить… — с сомнением взглянул он на нее. — Короче, у меня фобия – я боюсь людей. Боюсь привязываться к ним, боюсь начать что-то испытывать и стать уязвимым. Я их к себе не подпускаю. Это детское, с… — Егор запнулся, поднял лицо и прищурился, будто пытаясь прочесть мысли в ее голове. А Аня сидела, не шелохнувшись – страшась спугнуть его неосторожным вдохом или лишним движением. Услышать от него хоть какие-то объяснения она уже и не чаяла, но небо решило над ней сжалиться. — В общем, не важно, — кивнул Егор себе. — Друзей у меня нет и не будет. Мне похуй на людей и их чувства. Плевать, понимаешь? — Неправда… — Я пользуюсь ими, они мной. А потом я их выкидываю. Никто не приблизится ко мне, не залезет в душу и там не потопчется. Никто, понимаешь? И ты тоже, — вновь подняв глаза, он смотрел теперь в упор, так, словно желая убедиться, что до нее дошло наверняка. — Короче, это мои тараканы. Эксклюзивные, если хочешь. Ты не виновата, ты замечательная, чуткая, какая надо, Костяну твоему повезло. И он это знает. Это я не оценил. Точнее, как раз оценил, струхнул и поступил как обычно. Но ты ж тогда вроде схавала, и я решил, что все нормально, жить и работать можно, и… Все с тобой так, Самойлова. Просто попался тебе мудак.       Тиски, что годами давили сердце, медленно, по миллиметру, отпускали, и оно реагировало болью. Одно объяснение! Одно сраное объяснение! И наконец Чернов его дал! Это он ненормальный. Не она. С ней все в полном порядке. Она в порядке! По глазам видно – он не придумал, а действительно сказал, как считает. Только… Последняя деталь мозаики не хотела вставать на отведенное ей место.       — А… А как же Ульяна? — прошептала Аня.       Как всегда, при одном лишь упоминании Ули лицо Егора светлело:       — От нее я тоже пытался сбежать, и по итогу чуть не сдох… — криво усмехнулся он. — Потому что оказалось, что она – это жизнь и есть. Я ней с восьми и слишком много в нее вложил, она стала семьей. Моим домом и смыслом здесь оставаться.       Мозаика сложилась. Глядя на Егора, его слушая, Аня ощущала, как с души сходит оползень и она, душа, проверяет побитые крылья на готовность лететь. Получается, у Ульяны с самого начала не было конкуренток, потому что эту уходящую корнями в детство связь не разорвать. Вот и все. Это не с Анечкой Самойловой что-то не так, с Анечкой, наверное, так… Более того, у нее ведь тоже есть Дом, и она тоже медленно подыхает без того, кто дарил ей мир в обмен на поцелуй. Долгожданный ответ стал лекарством – и осветил ее тьму.       — Давай забудем, — поднимая глаза, протянула Аня жалобно. — Все будет, как прежде.       — Не, Анька, так это ни хера не лечится, — угрюмо усмехнулся Егор. Он наконец перестал терзать пачку и смотрел теперь прямо на нее, не пряча сожаления в глазах. — Но есть одно надежное средство с запатентованной формулой, называется «С глаз долой – из сердца вон», — Егор, не смешно… — Проверено, эффективность девяносто девять из ста. Я, конечно, мудак, но по-братски почти тебя люблю и желаю тебе добра. Пора выздоравливать, сестричка.       «Почти»… Их у нее было трое важных. Один «почти» любил ее «по-братски», один – «по-дружески», а еще один – «по-мужски». Каждый заботился о ней, как умел. Теперь их у нее – ни одного: плутая в своих лабиринтах, она растеряла их всех. Ну-какая-же-дура… Какая дура… Эгоистичная дура с туманом в мозгу, от которого избавит лишь секира. Самое горькое, что это ведь тоже такая форма заботы. Он уходит – она остается. Потому что «сестричке пора выздоравливать».       Вот только группа, их группа… Мамихлапинатапай осиротеет без своего харизматичного лидера, а осиротев, потеряет запал. И дрюкать этих лаботрясов будет некому, и писать песни. Группе придет конец.       — Значит, решено? — обреченно прикрыла Аня веки. Она пыталась дышать и не давать слезам срываться вниз: им вот-вот выходить. Раз-два-три-четыре-вдох-раз-два-три-четыре-выдох. Сколько клубочку ни виться, а конец у ниточки будет. Дважды судьба пыталась их развести, и дважды она шла этой старушенции наперекор. Оказалось, старушенцию не провести. — И чем займешься?       Егор наконец улыбнулся – светло и открыто, так, будто принятое решение вовсе его не тяготило.       — Семьей.

.

.

      Семьей       Они завершали сет, и весь сет Аня не могла думать ни о чем, кроме причин, по которым Костя не взял трубку, и услышанного в гримерке. Расплывались лица людей, которые пришли их слушать – тех самых людей в первых рядах, каждого из которых она знает по имени и каждому из которых не по разу оставляла автограф. Тех самых, от которых зайцем в полях улепетывал Егор. Вон девчонка, которой он наплел про триппер, – смотрит на него все с тем же слепым вожделением, а Ульяна – почему-то не на бэкстейдже или в VIP-зоне, а ровнехонько рядом с этой грудастой – усиленно делает вид, будто еще не оглохла от ее надрывных воплей. На лице же Егора то просветленное, умиротворенное выражение, какое можно увидеть только на сцене. Чернов, его гитара и его слушатели друг для друга созданы. Чернов, его гитара и его слушатели сливаются в экстазе, и ничего в поведении ее гитариста не сообщает миру о принятом решении. Неужели он и правда готов принести эту жертву? Ведь без него «Мамихлапинатапай» не «Мамихлапинатапай». Егор – это задорное, хулиганское настроение их музыки. Егор качает зал и разбивает слабенькие, неподготовленные к такой энергии сердечки. Егор на сцене – это нагая честность. Егор на репбазе – это зануда и перфекционист, без которого группа деградирует, уже проходили.       Осознание, что эту жертву он приносит, чтобы ей задышалось, врезалось в сердце проволокой. Он ведь покидал группу дважды, и оба раза его уход был связан с близкими и личной болью, а разворачивать эту мысль дальше – опасно. «Сестричка…» Егор, конечно, без музыки не проживет. Чем черт не шутит – может, и в продюссирование подастся. А скорее в преподавание – об этом он как-то заикался, ему нужен его инструмент. Или сколотит новую группу, но точно на месте сидеть не станет.       В носу щипало. Какое счастье – сейчас был его черед петь, а ей оставалось лишь низко клонить голову, перебирать струны и прятать упрямо набегающие слезы. Ничто в выражении лица ее гитариста не указывало на сожаление. Она не смогла дозвониться до Кости, вся ее жизнь, казалось, лежала в руинах, она едва понимала, как переступить через гордость и исправлять, как искупать вину и просить об еще одном шансе? А Егору все было очевидно, все ему было просто: он уходил, чтобы дать ее ранам зажить и заниматься семьей.       Ответ лежал на самой поверхности.       Игорек эффектно завершил соло, музыка стихла, зал взорвался ликованием, команда переглянулась в немом диалоге, и Аня покачала головой, сообщая тем самым, что на бис без нее. Понимающе кивнул Егор. А уже спустя секунду в его глазах проступила решимость, от которой бешено заколотилось сердце и в крошево разлетелось нутро. Так быстро? Неужели конец?.. Уже?..       Нет же. Нет. Не сейчас! Не надо!       — Минуту внимания, народ, — дрогнувший голос известного своей немногословностью Чернова разнесся под потолком, став неожиданностью для каждого в этом зале. Даже Ульяна – и та озадаченно воззрилась на Егора, и вся группа поспешила взять с нее пример. Удивляться было чему, ведь так уж у них повелось, что в словах благодарности перед уходом со сцены всегда рассыпалась Аня. — Есть новости.       Замолчав, Егор обвел взглядом зал.  И галдящее людское море тут же затихло, обратившись в слух. Что ни говори, а их аудитория Егора любила. Уважала. Их аудитория от Егора фанатела и на Егора ходила, потому что Егор обладал уникальной способностью им отдавать. После его проходок с гитарой к краю сцены, после его сольных выкрутасов, после его вокальных партий люди светились праздничной гирляндой на елке и впадали в безумие и транс. Понимал ли он, что сейчас двумя словами, без предупреждения и подготовки, рубанет выключатель, что сейчас елка погаснет и зал погрузится в темноту? Понимал ли, сколько сердец разобьет?       Он «почти любит ее по-братски», поэтому так решил, а она тоже любит – как умеет, пусть ее важные люди, наверное, этого и не чувствуют… Она любит, и ее огромной, неказистой, изувеченной, гордой любви хватит на всех, так что будет иначе.       — Егор, можно, о них сообщу я? — пробормотала Аня в микрофон. Людское море заколыхалось и тревожно загудело, во рту пересохло и на несколько мгновений в сознании погас свет. Как? Как им объяснить? Речь она не готовила.       Почему-то взгляд то и дело цеплялся за Ульяну, которую это явно нервировало. Казалось, с Ули сошло лицо, а может, это просто свет так неудачно падал, или подкатила беременная тошнота. Пара пронзительных ярко-голубых глаз смотрела в упор. Ульяна ее видела. Ульяна понимала. И на бледном лице проступали, чередуясь, страх и ревность, беспокойство и нетерпение, неверие и усталость неведения. Что ж, и это тоже было объяснимо: выходки Анечки Самойловой были у всех на слуху, чего ждать от Анечки Самойловой, не знал никто, но еще ни разу Анечка Самойлова не причинила вреда их семье. И уже не причинит.       Вернула вопросительный взгляд к Егору и встретила все тот же недоуменный. Их молчаливый диалог затянулся, беспокоя не только тех, кто наблюдал за группой снизу, но и наблюдающих со сцены. Игорек нервно крутил в пальцах палочки. Олег застыл было в полразворота к Чернову, а теперь воззрился на нее и в глазах его читалось: «Бля, не томи». Женька вытянулся в лице – кажется, тоже что-то понял. Еще бы – чтобы Егор затевал разговоры с залом без веского повода? Да ни в жизнь. Даже техники на бэкстейдже – и те будто понимали, что отнюдь не новую песню группа собралась анонсировать. Наконец Егор кивнул, отступил в глубь сцены и склонил голову в покорном ожидании реакции зала.        — Друзья, — попробовала начать Аня. — Мы… Я всегда стремилась быть с вами открытой, потому что вы моя семья. Я точно знаю, что для Егора в каком-то смысле тоже. Для всех нас.       Голос совершенно перестал ее слушаться, садился и неукротимо дрожал, слова путались, а Ульяна стала совсем белой: кажется, Егор не успел сообщить ей о своем решении. А море между тем одобрительно шумело, подтверждая, что чувствует доброе к себе отношение.         — Я знаю, как вы его любите и как ловите каждое слово. Так что простите, что отобрала у него микрофон, но лучше я… — Где вода? — Так будет гораздо честнее. В общем… Я заболела, — Аня прикрыла глаза, пытаясь спастись от Улиного взгляда. — Еще в январе я чувствовала себя счастливым человеком, у которого есть категорически все, о чем можно мечтать. В феврале чужое счастье застило мне глаза, разбудило моих демонов, и я решила, что мне все не так. К марту мои демоны ослепили меня и оглушили, в апреле нашептали мне дурное, к лету я увязла в иллюзиях по шею и к августу нашла себя в пустоте. Я растеряла тех, кто мне дорог. Фактически всех, всех… — прошептала она. Протолкнув ком в горле водой, кивнула в сторону группы. — Это шоу кончится, а я продолжу терять. Я потеряла любимого человека, решив, что он плохо для меня старается. А он старался, просто не так, как мне хотелось! На его месте я бы никогда больше мне не верила. Я теряю друга – я выбрала страдать и совсем не думала о его проблемах. А они чудовищные, я отвернулась от нашей дружбы. Я потеряла себя. Я смотрю на себя в зеркало – это не я. Та я осталась в январе, — расплывшийся взгляд сфокусировался, обратился к застывшему Егору и вновь поплыл. — Я потеряла тебя... Не тебе расхлебывать мою кашу, твое место здесь. Спасибо, что открыл глаза, ты прав, и я желаю вам счастья. Вы останетесь моей большой семьей. Все вы. Но я должна попробовать спасти свою. Себя... — связки ей уже совсем не подчинялись, но главное до сих пор оставалось не сказанным: — Может, уже слишком поздно… Потому что он не хочет брать трубку. Простите все, я вас очень-очень люблю. Но дальше, ребят, без меня.       Зал погрузился в тягучую тишину – потрясенную или равнодушную, а было ли это так уж важно? Важно, что среди десятков и сотен лиц она искала родное лицо. А его там не было. Кости не было.       — Ань, ты че? — протянул Игорек ошалело. — Где такую траву дают? Мне тоже надо.       — Замолкни, а, — расстроено пробормотал Женя. — Я еще думаю, че Рыжий такой смурной вернулся. А вон че.       — Не, ну так мы ж подождем, Ань. Да, народ? — обратился Игорек к залу. Толпа подхватила и загудела, подтверждая готовность ждать. — Спасешься и назад. Да? Сколько надо подождем, — закивал он в подтверждение собственных намерений.       Сердце печалилось, уже зная ответ, и затянутый влагой взгляд, вновь скользнув по Уле, вернулся к хранящему молчание Егору. На его лице – единственном – проступало понимание, а больше ей ничего было и не надо. И губы невольно растянулись в прощальной, наверное, все же чуть виноватой и грустной улыбке. Любовь многогранна и многолика, и кто над ней властен? Никто. Ни боги, ни время. Как запретить сердцу любить? Никак. Этот человек навечно останется в ее сердце – и она всегда будет с благодарностью вспоминать тот сложный путь длиной в девять лет, что они прошли вместе. Егор многому ее научил, а напоследок открылся, сделав подарок, который она уже не чаяла получить и который поможет ей залатать пробоины и отпустить. Девять лет знакомства дают основание думать, что он переступил через себя – в этом она почти уверена. Хочется надеяться, что и она тоже смогла что-то ему дать. Как ни крути, а все-таки она очень старалась, чтобы в его жизни все наладилось, и честно радовалась, когда наладилось.       Значит, вот так оно все задумано? Вот где должен закончиться их общий путь? Только так теперь и кажется единственно правильным – измотанное нутро согласно, у сердца не осталось вопросов. Конечно, однажды она обязательно вернется.       Но не сюда. Не к нему. Ему вести «Мамихлапинатапай» к звездам. Ей – чинить свою жизнь. Он указал ей путь.       Туман наползал на глаза и сознание, гул голосов нарастал, кто-то в первых рядах начал скандировать ее имя, и толпа понесла имя в небо. И подхватила группа, затопали ноги, раздался подбадривающий риф. Игорек, внезапно расчувствовавшись, оставил установку и секунды спустя загреб ее в охапку. Руки, руки кругом – ее вдруг обхватил десяток крепких рук. А душе стало легко-легко. Вздрогнув, освободившись от цепей, душа взлетела ввысь и понеслась над городом в поисках потерянной души.

.

00:35 От кого: Мишка: Я на вызове, вообще нет связи, кругом леса и болота. У тебя все в порядке?       Ты вернулся в отряд?.. 00:36 Кому: Мишка: Теперь да. Прости меня. Я очень-очень скучаю.