Агнец

Here in the garden, let's play the game

I'll show you have it's done

Here in the garden, stand very still

This'll be so much fun...

Выжигающая, казалось, всё живое, включая сетчатку задымлённых глаз, лампа. Обшарпанный бетон, холодящий и без того замёрзшие ступни. Саднящие колени после «мягкого» пробуждения. Чёрная рубашка, скрывающая нагое тело и служащая единственным напоминанием, что это не сон. Ноги пристегнуты металлическими зажимами. Лёгкое головокружение не даёт трезво оценить ситуацию благодаря заботливо вколотому блокатору. В голове — абсолютная тишина. Какое покушение? Разве не он вчера всецело признавался ей в любви, вроде как совершенно добровольно? Интересно, в чём ещё её благоверный успел поучаствовать. За железной дверью послышались глухие постукивания, а позже — и чьи‑то голоса. В помещение вальяжным шагом, сопровождаемый звонким лязгом железных набоек, вошёл он. Всё то же лицо, выкованное из камня; всё тот же величественный стан, перед которым склоняются в всепрощении; все те же чёрные дыры вместо глаз, но сейчас в них нет места ни жалости, ни нежности. Как человек, желавший сделать для свободы граждан всё, превратился в его жалкую пародию и пал ниже тех, кого ненавидел? Возможно, будь Лу в другом положении, её бы это даже позабавило. Фигура, облачённая в чёрное, плавно, с присущей грацией, опустилась на стул напротив. — Начнём? — будто предлагая приступить к трапезе, начал Приор. — А с чего начинать? Всё кончилось на моменте моего покушения на тебя и ещё много чего, в чём я «участвовала». Мозги у меня всё ещё работают, понимаю, что за это грозит. — Всего лишь хочу разъяснить пару моментов. Например, о твоих злополучных друзьях. Ты серьёзно считала, что с имеющимся уровнем охраны то письмецо от "Йонаса" действительно могло бы до тебя дойти? Внутри что‑то хрустнуло. Казалось, это было что‑то важнее костей. Надежда. Крупица, дающая веру в то, что с близкими всё хорошо, пусть и без неё. Какую же силу имеют слова, если одной фразой можно разбить созданную этими же словами иллюзию. — Где они? Где мои друзья?! — Без понятия. Возможно, сдохли на одном из карьеров. Хоть так они послужат на благо общества. — Почему они? Почему не я? — Ты уже получила своё наказание, улетев с мотоцикла. Стены давили не столько из‑за мысли, где она находится, и даже стяжки, сжавшие конечности добела, не ранили так, как осознание услышанного. То, с какой лёгкостью и обыденностью в голосе некогда самый родной и близкий человек рассказывает о том, как планомерно разрушил всё, что ей дорого, приводило в ужас. Вопросы роились в голове, словно в улье. А знала ли она его? Все те жесты — а могли бы они быть притворством? Настоящим его видели те, чья шея была в петле. А действительно знала ли? Он, безусловно, знал о ней всё: от длины волос до детских тайников девушки в Ле Лож. Если так подумать, Лу знала чуть более расширенную биографию из первого попавшегося сайта, приправленную мыслями и рассуждениями. Стал бы он делиться личным с человеком, которого в скором времени отправит на виселицу? — Только это или были ещё способы по воспитанию во мне покорности, попытками убийства? — В повторении заказа я не видел смысла, благо ты весьма доходчивая. Не делай из меня монстра, Лу, я бы ни за что не лишил тебя жизни. — Ты — нет, а вот кто‑нибудь из твоих цепных псов по первому зову наставил бы на меня автомат и чуть позже бы гнил в камере за убийство церковной единици. — Любопытно, — мужчина вальяжно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Лицо его приобрело более резкие и заострённые черты — может, это и было освещение, а может, именно сейчас псионичка увидела его истинное лицо. — Ты всегда отличалась незаурядным умом. Всегда подмечала мелкие детали. По одной лишь фотографии догадалась, что к чему, самостоятельно вышла на Жана‑Франсуа, даже сейчас размышляешь, почему ты ещё жива. Но у меня один вопрос: как столь внимательная и проницательная девушка могла годами не замечать совпадения побочек водоросли, неоднократно обсуждавшейся при ней, да и вместе с ней, со своими собственными? В ушах зазвенело, мозг отказался воспринимать услышанное. Как? Действительно, как? Все эти бесчисленные приёмы, совещания, встречи — и лишь один вопрос на обсуждении. Ведь слышала, дискутировала, анализировала, но не сростила. Возможно, просто не хотела, не хотела верить, не придавала значения. «Это может быть с кем угодно, но не со мной». «Её любимый Иво никогда бы так не поступил, он любит её, зачем ему это?» Оказалось, очень даже поступил. Тут нет любви, возможно, когда‑то и была. Сейчас есть место лишь холодному расчёту, не более. — Зачем? Ты знал последствия, не поверю, что не знал, — на место язвительности и злости пришло отчаяние. Ему ничего не стоит избавиться от неё. Чем быстрее, тем лучше. — Понимаешь, ты бы стала отличным примером человека, принимающего препарат. В наилучшем исходе горожане, смотря на тебя, последовали бы твоим действиям. А так мы ещё раз убедились в воздействии водоросли на человеческий организм. В допросной повисла тишина. Мартен неотрывно всматривался в искажённые болью черты лица напротив. В попытке найти там что‑то ещё, что теперь навсегда исчезло, или пропечатать на сетчатке образ девушки, сидящей в его рубашке. Раскусывающая губы, не находящая мостов для отступления — их нет, он сжёг все до единого её руками. — Сейчас тебя переоденут и отправят пешком до периметра. Публике это будет представлено как акт самопожертвования во имя великой цели. Ты не умрёшь сразу: водоросль хоть разрушает твоё тело, но иммунитет к внешним аллергенам всё же даёт. Попробуешь дёрнуться — и центральные больницы взлетят на воздух. — К чему этот цирк с переодеванием в мессию? Викария не хватило? Ты мог избавиться от меня сразу после переворота, прикрыв это нападением манифеста, и при этом остаться героем. — Ты была выгодным вложением. Псионичка пошла против своих, всячески содействовала КСовцам, минимизировала жертвы. Так ещё и с подвешенным языком — раз советники соглашались с твоими словами. Люди не могли всецело доверять Церкви и Инквизиции после того, что случилось. А ты буквально сошла на них с небес, подарила веру в светлое будущее. Ещё из доштормовой истории известно, что церковь — инструмент для управления народом. Считай, ты им и была, и даже после смерти им останешься. Добровольцы, пожелавшие повторить твой подвиг, найдутся, возможно, даже из Термитника, что, безусловно, на руку. Вся картина мира нещадно рушилась, затягивая с собой всё глубже. Всё это время она, да и вся агломерация, тонули во лжи. Жан‑Франсуа вместе с предшественниками бы восхитились подобным результатом. И всё‑таки жизнь циклична, как бы сама Лу этого не отрицала. — Если вопросов нет, предлагаю закончить. В двенадцать состоится твоё выступление, — Иво уже было встал и направился к двери, не оборачиваясь, но тихий голос, раздавшийся из‑за спины, будто возвёл стену между ним и дверью. — Один вопрос. Неужели всё то время, что мы были вместе, ты видел во мне лишь инструмент и ничего более? Неужели, даже когда говорил, что любил, ты врал? За весь диалог Лу впервые смотрела точно в глаза. В них не было злости или обиды, лишь скорбь, что читается в глазах людей на похоронах, но не слёзы. Светло‑голубая радужка всё больше сливалась с цветом зрачков. Казалось, белые пятна исчезли, и Мартен вновь видит перед собой ту девушку, что кинулась за ним под пули. — Когда‑то давно, возможно, в другой жизни, но не в этой, — с этими словами инквизитор покинул помещение. Удаляющийся стук подошвы о плитку смешивался со стуком сердца девушки. Одинокая слезинка упала на глянцевую поверхность стола.

***

Проповедник Гране заунывно разглагольствовал о чём‑то светлом и чистом. Обычно на его месте стояла Рид, но сегодня явно её день. Хоть перед смертью не заставят читать проповедь и биться в духовном экстазе. Вместо белоснежной рясы, расшитой рюшами и бисером, на Лу мёртвым грузом висела откуда‑то взятая не по размеру недо‑роба или недо‑пижама. Оно и ясно: зачем тратить ресурсы на отработанный материал? Все эти праведные изречения, вся эта демагогия. Хочется помыться. Смыть с себя всю эту грязь, даже если для этого понадобится снять с себя кожу, достать до последней клеточки, но отмыть все грехи, полученные от таких разговоров. Люди, стоящие там внизу, — будь то новорождённый, казалось, совсем невинное дитя, или глубокий старик, опирающийся о какую‑то девушку, — все они, каждый, погрязли во лжи: друзья, знакомые, семья, правительство, а главное — от себя. Пока человек не захочет — никогда не увидит обман. На этом и построен их город, теперь и Лу это видит. — …В реалисте вера не от чуда рождается, а чудо от веры. Если реалист раз поверит, то он именно по реализму своему должен непременно допустить и чудо. Апостол Фома объявил, что не поверит, прежде чем не увидит, а когда увидел, сказал: «Господь мой и Бог мой!» Чудо ли заставило его уверовать? — доносились обрывки из доштормовой книги. Сегодня и она станет чудом. Великой мученицей на благо человечества. — Сегодня воистину значимый день для дальнейшей истории! Заслуженный аколит Корпуса Содействия, свет, ведущий нас из тени сомнений и страхов. Лу Рид подарит свой свет и согреет холодные мёртвые земли за Периметром! Она проложит нам путь к очищению своим примером бесстрашия! И вот все взгляды направлены на неё. В толпе прошла волна шёпотов. Кто‑то смотрел с восхищением, кто‑то понимал плачевность положения, а кто‑то просто смотрел вдаль. Вскоре кого‑то из них будут также восхвалять на этом пьедестале, словно куклу на витрине. Натянутая, лучезарная улыбка в последний раз вырисовалась на измождённом, но всё ещё прекрасном лице. Так надо: себя ей уже не спасти, а вот людей она ещё попытается. Даже если это очередная ложь, пусть хотя бы перед собой девушка останется чистой. Крепкая рука легла на плечо. Раньше она давала опору, защиту, сейчас — только напоминание о провале и холоде. — Спускайся, — процедил спокойным, но источающим опасность и мороз голосом. Неизменная невозмутимостью маска закона. — Время пришло. Надеюсь, ты помнишь, что будет, если решишь не подчиниться.

***

По улицам пустого термитника мерно шагает девушка. Будто ветер, Лу рассеивалась в воздухе, сливаясь с прахом своего города. Где‑то последние жители этого района сопротивляются задержанию. На тротуаре лежит, Единый знает сколько времени, труп молодого парня — это мог бы быть и Йонас из‑за схожести телосложения, но ей всё равно. Ступая голыми ступнями по ледяным дорогам, она не чувствует ни холода, ни боли. Сейчас по Нью‑Пари проносится лишь призрак той яркой и бойкой девушки, что так яростно спасала себя и всех вокруг. Лу Рид умерла ещё тогда, на задержании в Реакторе, ну или, по крайней мере, полностью исчезла именно там. Этот процесс начался, казалось, задолго до её рождения. А всё‑таки было удобно думать, что всё хорошо и ничего не происходит. Уже вечер, она пересекла черту города — впереди бесконечная дорога. Даже не будь она под прицелом, это ничего бы и не изменило: псионичка бы не дёрнулась в свой блок в попытке спастись. Нет, ей больше это не надо, сейчас всё так, как и должно быть. Она получила за все свои деяния: агитации на приём губительного препарата, одобрение казней невиновных людей, участие в пытках. Когда‑то Иво сказал ей: "Незнание не освобождает от ответственности, и ты должна это понимать. Так принимай последствия". Что ж, в чём‑то он был прав. И всё‑таки время — это самое жестокое оружие. Мадмуазель Сарду была права: лететь вниз действительно больно. Раньше она и не догадывалась, как же на самом деле мучительно быть "падшим ангелом". Не зря она пошла в КС когда‑то давно, вроде как ещё до Мартена, или нет. Не каждый осилит дорогу в холодный ноябрь от Термитника до поста у периметра, ещё и босиком, но как же насрать. Наконец‑то Лу почувствовала утраченную лёгкость, словно от мотоцикла. Это не радость, не облегчение. Лишь зияющая дыра где‑то в груди или голове, а может, и в спине. В каждой ступне находились осколки стекла, пальцы приобретали багровый оттенок. Ей больше не больно. Совсем скоро она увидится с отцом, расскажет ему о своём мотоцикле, который распотрошили где‑то на свалке, о маме и её бизнесе, о верных друзьях. Совсем скоро она увидит Тома и Тину, расскажет о новых видах животных, искусственно восстановленных, расскажет обо всём, что произошло. А ещё извинится за все грехи, что совершила, не осознавая. Возможно и Йонас будет с ними. Пейзажи сменяли друг друга, словно кадры на плёнке. Ле‑Лож, Тулуза, Лаграс, теплицы Ирмы и Томы, второй интернат — теперь это всего лишь слова и места. У поста её встретила целая делегация, состоящая из Приора и его свиты, даже Жоньсер изявил желание явиться. Не обошлось и без Кея. Его лицо не выражало ничего, кроме одного ненавистного Лу чувства — жалости, того мерзкого чувства, с которым на неё в последний раз смотрели близкие. Иво же, в своей обычной манере, возвышался над ней каменным изваянием. Его лицо не выдавало ни единой эмоции, но в обожаемых ей ранее чёрных дырах, назло их обладателю, мелькало что‑то помимо равнодушия. Это было нечто мимолётное и неуловимое. Хотя и это уже не важно. — Лу Рид, сегодня вы станете для всего нового мира наглядным примером неповиновения. Есть ли последнее желание? — Верни мне мои сигареты, я знаю, что они у тебя, — несколько опешив от такой просьбы, Приор всё же протянул из внутреннего кармана увесистую пачку. — Благодарю, месье Мартен, хоть где‑то вашей чести не занимать. Сказав свои последние слова, которые услышит этот мир, псионичка направилась к периметру. Страха не было, он отступил ещё когда её поставили на пьедестал. Было ощущение выполненного долга. Её встретила лишь выжженная трава, покрытая льдом, и столь же уничтоженный самой природой лес. Интересно, как единая экосистема уничтожила сама себя, аки человеческий организм умирает из‑за созданной им же раковой опухоли. Определённо, у Лу с ними есть схожесть. Вот, спустя пять лет, на закате своей жизни, она закуривает такую долгожданную и смертельную палочку. Не так уж палочка и смертельна, если подумать, от чего девушка умрёт. Вот она, мнимая свобода — то, за что она так долго боролась. Даже забавно, как она в начале всего этого стирала язык, доказывая себе, что отношения с влиятельным человеком — это плохая идея. М‑да, как выяснилось, мозги ей отрубало знатно. Теперь это не важно, ничего больше не важно, скоро псионичка обретёт долгожданный покой. Начался снегопад. Девичий силуэт неспешно скрылся между крон аллергенных деревьев. Заледеневшие кроны приняли своё дитя, словно ждали её с самого момента рождения. Под ногами хрустел снег, припорошивший корки ледяных глыб. Только после нескольких поворотов по замёрзшим щекам покатились еле заметные слезинки. Тихо, чтобы даже природа не увидела её боль, что уж говорить о людях за Периметром. Сигарета уже истлела до фильтра, обжигая пальцы. Пепел упал на злополучный выженый крест. Он навсегда стал ее частью. Её провожали лишь пара чёрных глаз. Никто не посмел сказать ни слова. Чтобы работала система, нужно топливо. Щелчок предохранителя. Раздался выстрел. Первые хлопья снега упали на неподвижное тело.

And isn't that cruel? And aren't I a fool to have

Happily listened, happy to stay

Happily watching her drift

Drift

Drift away