Часть 1

      Отец опять считает, что если мы музыкалку усердно не посещаем, то слуха у нас с Лёшкой нет в принципе. Поэтому свой командный голос понижать даже не пытается.       — Нет, Таня, музыка сразу отпадает. Если бы это было его призвание, то он не отлынивал бы от занятий на фортепиано. А никаких гитар я в нашем доме не потерплю. Миша и так остро нуждается в дисциплине, а в консерватории вообще вырастят из него непонятно кого. Алкоголика и тунеядца. До Моцарта он явно не дотягивает, а одного Высоцкого мы уже похоронили. Вполне достаточно. И никакими художествами Миша тоже заниматься не будет. С его аккуратностью сводить пятна с его формы опять потом придётся тебе. На электрика бессмысленно отправлять учиться, он ротозей. К технике равнодушен. Пойдёт для начала на юриста или экономиста, потом перепоступит в военное. Или сразу начнёт через армию. И не качай головой, здоровые двухметровые лбы уже вымахали. Должны мужиками расти, а не пиликать серенады. В строю будет песни петь, если понадобится.       А, может, мне просто сразу пальцы переломаете, а, отец? Чтобы точно ни в музыку, ни в художку нельзя было пойти. Ну, кроме указательного, чтобы на курок нажимать. Если не Моцарт, то, значит, никто? Горшенёвым быть невозможно? Почему я не могу быть музыкантом, как мама? Потому что женщина может развлекаться, а мужчина должен работать? Кому я сразу столько должен? Я, что ли, просил меня рожать? Ну благодарен за всё, но перекраивать-то меня зачем? Ради вот этого замечательного мира боли и страданий? Вдруг отцу становится плевать и на то, что час отбоя уже прошёл.       — Михаил, подойди сюда.       — Чего нужно?       — Ты как разговариваешь с родителями, паршивец? В поликлинике был?       — Да, отец.       — И что тебе сказали?       — Снимок позвоночника переделать.       — И ты переделал?       — Нет, отец. Рентген сломался.       — Остолоп, как ты дорогу к холодильнику находишь без головы? Завтра в больницу поедешь после уроков.       — Хорошо, отец.       — Не к своим одноклассникам по району шляться, а сразу после школы, ясно?       — Так точно, отец.       — Адрес я тебе напишу. Если потеряешь, то пеняй на себя.       Просидев три часа в приёмном покое, я наконец попадаю в кабинет, где мне на пояс навешивают свинцовые пластины, и долго крутят меня перед аппаратом, чтобы результат был точнее. Потом врач внимательно изучает снимок и отправляет меня с медсестрой в другой кабинет. Когда я задалбываюсь снимать и надевать рубашку, возле очередного кабинета вижу своего отца. Автоматом поправляю воротник и дозастёгиваю пуговицы. Врач со снимком что-то рассказывает ему, а он морщится, как от вида грязной обуви.       — Юрий Михайлович, я понимаю, что это нелегко услышать о своём ребёнке. Увы, на осмотрах упустили момент, когда осанку можно было скорректировать полностью. Но это не приговор. Со сколиозом люди живут до старости. Просто некоторые профессии для него закрыты.       — И куда ему можно с его спиной? Учителем труда в школу?       — Лучше, конечно, без переноса тяжестей. У него есть, может, какой-нибудь талант? Любое ремесло подойдёт, кроме спорта и армии.       — Это мы ещё посмотрим.       Не злила бы эта врач моего отца. Теперь он точно поставит себе задачу, чтобы я минимум до капитана дослужился. Если не сдохну в учебке. Пока мы едем домой, отец молчит, и я даже могу спокойно погрузиться в свои мысли. Но дома я не успеваю дойти до нашей с Лёшкой комнаты, когда его прорывает.       — Если бы ты, Таня, не разрешала ему рассиживаться с его дружками у нас после уроков, то он был бы нормальным.       Это уже слишком. Я захожу в зал.       — Не кричи на маму. Это мои друзья и моё собственное желание играть.       — Мишутка, не нужно. Отец не со зла так говорит.       — А зачем он так говорит? Ты давала мне неудобные стулья, Мусь? Или не ту кровать выбрала? Нет? Значит, ты ни в чём не виновата.       — Тише, Мишенька. Не зли отца.       — Ладно, Таня, извини. Я погорячился. Но нечего ему за партой лишние годы горбиться. Пусть уже идёт получать профессию. Ещё непонятно, куда его такого одарённого возьмут.       — Юрочка, мне на работе про одно училище рассказывали, так оно как раз подойдёт. И профессию получит и сдавать надо рисунок.       — Хорошо, Таня. Наверное, ты права. Слышишь, оболтус, готовься теперь к поступлению. И чтобы без фокусов. Глядишь, разделим тебя с твоими бестолковыми товарищами, и спина выровняется. До восемнадцати время есть. А, может, и поведение наладится.       — Я могу идти, отец?       — Иди. Спокойной ночи, Миша!       Я обнимаю маму и наклоняю к ней голову. Она целует меня в лоб. Наверняка, под рисунком мама имела в виду черчение. Но составила фразу так, чтобы успокоить одновременно и меня, и отца. Правда, почему они упорно игнорируют то, чем я хочу заниматься на самом деле, я не понимаю. Мама вроде и поддерживает меня, но когда отец дома, то никогда ему не противоречит. Мои желания становятся побоку.       Когда мама мне показывает список экзаменов для поступления, то там действительно значится рисунок. К нам даже несколько раз приходит репетитор по предмету. Правда, на учителей по гитаре наложен строжайший запрет. Как будто моя кривая спина пострадает от встречи пальцев со струнами. Но теперь я ещё упорнее занимаюсь сам и заставляю Лёшку мне подыгрывать. Пока отец не укатил в очередную командировку, и путь моей группы к нам домой заказан. Ничего, одна контора свалит, вернётся другая.       Отец появляется на пару дней раньше и застаёт Саш у нас дома. Они сразу испаряются, а моя гитара улетает в угол. Я бы предпочёл оказаться на её месте сам. Но вроде, когда я поднимаю гитару, то на ней видна только одна новая неглубокая царапина на корпусе.       Я поступаю на реставратора художественных покрасок. Лучше, чем могло быть. Но мне это не нужно. Тем более, что теперь отец ещё настойчивее предлагает избавиться от инструментов у нас дома. Отец решил, что лучший подарок мне на первое сентября — это образцово-показательный ужин с его участием. Это значит, что мы с Лёшей едим молча, пока нас не спросят, а потом благодарим маму и моем посуду. Во время еды выключен телевизор и музыкальный проигрыватель. Идеальная тишина, от которой звенит в ушах и слышно, как жуют сидящие за столом.       — Мишенька, а у тебя в группе есть ребята, с которыми можно подружиться?       — Таня, ещё его птушных знакомых у нас дома не хватает. Мне даже его одноклассники толковыми не кажутся. Непонятно, что из них получится. Может, скатятся на самое дно. Что уже говорить, о том контингенте. Чтобы я никого из этих школьных малолетних преступников больше в квартире не видел. Понял меня, Миша?       — Понял, отец.       Так, да? Значит, на моих Сашек уже наезжаете? На верных и преданных товарищей. Добрых и хороших людей. Хотите не только меня, но и их обидеть? Ну хорошо же. Я выберу самого типичного гопаря с кучей недостатков, и он станет для вас типа моим лучшим другом. Клянусь, вот эталон просто найду. И буду с ним везде таскаться. И приведу его сюда познакомиться с вами. Куда ж я теперь без своего настоящего братана? И тогда посмотрим, чья возьмёт.       Я не ожидал, что когда-нибудь пойду в училище с таким энтузиазмом. Мне нужен не просто мелкий проказник, а закоренелый бандит. Чтобы было понятно, какая душа мне теперь родственная. Оглядываю свою группу. Если честно, то выбор невелик. Никто не тянет даже на сомнительную компанию. А я ведь ищу очень плохую. В этот момент я замечаю держащегося в стороне от всех лысого шкета, который презрительным взглядом смеривает меня самого. И отворачивается. Я ещё тебя и не устраиваю? Капец, ты, конечно, привередливый. С твоим-то внешним видом. Но других подходящих кандидатов нет. Я подхожу к нему и прошу сигарету. Он лезет в карман и достаёт пачку марки средней паршивости. А костяшки у него на руках не сбитые. Только царапины на тыльной стороне кисти. Но это похоже от домашней кошки. Да ладно, гопники, они же с кастетами дерутся.       — Я Горшок.       — Сочувствую.       Он закрывает пачку, кладёт её обратно и отходит в угол. Да б..... Что-то я не подумал о том, что со мной общаться не захотят. Но мне нужен именно он. Никто, кроме него, так идеально не вписывается в образ в моей голове. Попытаюсь чуть позже.       После занятий он сваливает самым первым, я даже не успеваю понять, с какого он района. Или как там правильно говорится?       На следующий день я опять подхожу к нему. На этот раз прямо в угол, куда он зашился. В голову не лезут темы для разговора, поэтому я опять прошу сигарету. Он кривит губы, но протягивает мне пачку. Я замечаю, что он примерно на полголовы меня ниже. В мозг закрадывается дурацкая мысль, что в драке один на один я бы его победил. Сам организовать беседу он не старается. Как эти хулиганы тогда общаются между собой? Снова ухожу ни с чем. А ещё ни у Старого, ни у Поручика ведь не спросишь. Мне нужно, чтобы все при знакомстве обалдели одновременно.       Я чуть нахожу его на очередном перерыве. Как будто он запутывает следы. Фантазия отказала совершенно. Я не знаю, о чём можно с ним пообщаться. Поэтому следую привычной схеме. На этот раз он не двигается, но вступает в разговор.       — А, может, ты свои купишь? Я тебя больше снабжать не собираюсь. А то решишь, что я для тебя поставщик ресурсов.       Меня учит жизни гопник. Е…., я лох. Просто п...... Видимо, я говорю это вслух, потому что он, отходя в сторону, бормочет себе под нос.       — А я думал, ты более правильный. Строгое воспитание, муштра, всё такое.       Полный трындец. Он ещё и в курсе, из какой я семьи.       Отслеживаю его в классе и сажусь с ним за одну парту. Он опять поджимает губы, но вслух недовольство не высказывает. Нужно чем-то показать, что я свой. Изображаю в тетради голую девушку и показываю ему со словами.       — Как тебе тёлка?       — Лучше скажи, как тебя взяли сюда. Ты же рисовать не умеешь.       — Умею.       — Это пародия на рисунок.       Мне хочется отсесть. Как я прикинусь его другом, если он на меня наезжает почище моих родителей?       — Смотри.       Он протягивает мне свою тетрадь с комиксами. Видимо, я должен изобразить смех. Вместо этого я искренне ржу над его дурацкими картинками. Он рисует хорошо.       — Так как тебя по-нормальному зовут?       Как мне представиться? Гаврила слишком наше компанейское. Горшенёв не в тему.       — Миша.       — Миха, значит.       Неплохо, по-уличному звучит.       — Ну, да. А ты?       — Андрей. Или, если тебе так привычнее, Князь.       Мне привычнее? А, типа Горшок и Князь. И правда, как-то не очень. Или нормально? Внезапно меня осеняет.       — Так Андрюха же.       Он пожимает плечами. И не отвечает ничего. Охренеть мы поговорили.       На большой перемене выхожу на крыльцо покурить и доесть пирожки. Затягиваюсь, а потом замечаю его поднятую бровь.       — У тебя сигареты почти в два раза дороже. Зачем просил мои? Не нае…. — не проживёшь?       Перед ним хочется извиниться, как перед отцом. Что за странный бандит?       Протягиваю ему пирожок.       — Есть хочешь?       — Захочу, куплю.       Я слишком сильно вдыхаю, чтобы успокоиться. Заглатываю дым и начинаю кашлять. Он протягивает мне воду, которую отхлебывал мелкими порциями, разговаривая со мной. Я делаю жадный глоток и закашливаюсь ещё больше. Это на самом деле разбавленный спирт. Он с вызовом смотрит на меня и уходит в училище, оставив бутылку в моих руках. Всё не так плохо, вот он и проявил себя с нужной мне стороны. Я сначала ставлю остаток выпивки на крыльцо, а потом решаюсь и делаю ещё пару таких же глотков.       До парты я уже не добираюсь. Когда я выхожу из кабинки, вытирая рот рукавом, то вижу его, курящим в окно.       — Что, не умеешь пить?       — А ты почему не учишься?       — А я уже умею.       Я не уточняю, что имел в виду его нахождение в кабинете. Его поведение нравится мне всё больше. Он бросает бычок вниз и выходит из толчка, оставив меня наедине со своей последней репликой.       — Умойся, а то от тебя воняет. Я так до звонка не выдержу, если ты опять рядом окажешься.       Меня уже даже не так бесят доколёбывания отца. Тем более сейчас он задерживается на работе, и мы с пацанами можем нормально репетировать. Шура обещал сообразить магнитофон с микрофоном. Но главный мой азарт сейчас в налаживании общения с якобы другом. Я бы попытался, конечно, закорешиться с ним через его компанию. Но только я её ни разу не видел. Наверное, они встречаются где-то у себя.       Он опять рисует вместо конспектирования. Я опять ржу. Нас выгоняют на коридор. Я собираюсь просить о возможности остаться, он извиняется и действительно выходит из кабинета. Придётся идти за ним. Такими темпами я сам скачусь до его уровня. Понять бы ещё, где он. На коридоре он просто садится на пол у батареи и продолжает рисовать в тетради. А я сажусь рядом и наблюдаю. Мне стыдно за то, что я прогульщик, и очень весело от его рисунков одновременно.       Я читаю Шурино стихотворение. Обещал ему дописать. Нужно поймать настроение. Веры последний плод, Теряет силы оплот. Надежды тухнет свеча, А люди гудят сгоряча. Палачу попав под топор, Пополню трупов забор. Оставлю жизненный пост, Уйдя навсегда на погост.       Не сильно пока я врубился, о чём эти строки. Но красиво звучит. Хотя я и не знаю, что добавить.       — Ты и стихи фигово пишешь. У вас там сначала девахи дохнут, а потом пацаны, что ли? Бич на деревню напал. Злобного зверя оскал На каждом свой след оставлял. Выли все на Луну, Не отходя ко сну, Которую ночь подряд Волков пополняя ряд.       Вот сейчас его подколы совсем не в тему. Хотя сама идея рифмованных страшилок мне понравилась. Но я должен вступиться за Шуру.       — Вот твой вариант точно бред. Попробуй сначала сам сочини с похожим смыслом и словами, а потом критикуй. А ты Есенин, что ли? Да ты книжек столько не прочёл за всю жизнь, сколько мы за год с Шурой обсудили. Нашёлся мне, поэт с рабочих окраин.       Я мгновенно жалею о сказанном. Вообще-то я за этим с ним и пытаюсь сойтись. В смысле, что он с ущербным образованием. Плохой. Неправильный. Хотя сейчас мне кажется, что плохим на самом деле является мой поступок. Неправильный и ущербный я. Ведь сейчас Андрей почему-то выглядит, как будто я ни с того ни с сего отвесил ему леща. Или того хуже. Влепил пощёчину.       Андрей не разговаривает со мной до конца этого дня. И весь следующий. Потом просит опять перечитать стихотворение. И снова умолкает на неделю. Как будто я сижу за партой в одиночестве. Мне стыдно, что я его обидел. И за своё поведение в целом. Мне не хватает его рисунков. А ещё я про себя отмечаю, что с отрастанием волос Андрей всё больше напоминает моих Сашек. Тех, кого я пытался защитить за его счёт. Добрых и верных. Преданных и хороших. Надо их познакомить с Андреем. Рассказать им о нём. От моих мыслей меня отвлекает треск вырываемого из тетради листа. Андрей, не глядя на меня, двигает его вправо по парте, чтобы он оказался прямо передо мной. Погибла вера моя, Словно погас маяк. И вместо надежды прах Остался в моих словах. От дружбы в ранах шрапнель, Ведь для тебя я цель. Но я покидаю блиндаж, Жадный рождая раж. Сердце в прицеле стучит, А милосердье молчит. И тщетно пощады ждать От того, кто привык пытать. С моей горы не сойти. Прошлое, отпусти. Мне выпадет этот бой, Но никого со мной. Опасность грудью принять, Ведь поздно что-то менять. И я стою на краю В своём последнем бою. Моих мертвецов орда. И от души ни следа. Выстрел врага на авось Меня прошивает насквозь.              Когда я заканчиваю читать и поворачиваюсь к нему, Андрей уже смотрит на меня. Я не знаю, как попросить у него прощения. За всё. Поэтому я начинаю просто говорить все свои мысли вслух.       — А ты совсем пирожки не любишь? Моя мама блинчики вкусные печёт. Пошли сегодня после занятий, а? Отца надо с тобой познакомить до того, как ты тоже начнёшь играть на чём-нибудь в нашей группе. Он всех моих друзей терпеть не может, так что готовься. А ты умеешь играть на гитаре? Если нет, то я тебя научу. Это легко на самом деле. Ты быстро освоишься. А моих друзей просто запомнить. Они оба Саши. А брат младший Лёша. Отец Юрий Михайлович, мама — Татьяна Ивановна. Живу на Ржевке. В детстве был на Дальнем Востоке. Там так холодно, что можно умереть. Я всегда там боялся заснуть и не проснуться.       Андрюха, отреагируй хоть как-нибудь на ту чушь, которую я несу, пожалуйста. Я не могу больше видеть тьму у тебя в глазах. Ты медленно моргаешь, а потом внезапно говоришь.       — Люблю, но только не с человечиной.       Запоздало, но твоя шутка до меня доходит. И под мой хохот нас опять выгоняют из класса.