Часть 2

      На коридоре я слежу за уверенными движениями его ручки. Карандаш Андрюха использует только для учебных работ. Пытаюсь сохранять спокойствие, но Андрей упорно добавляет детали в рисунок до того момента, пока я опять не начинаю смеяться. А потом просто не даёт мне отдышаться. Андрюха — самый забавный из всех моих друзей. До него я не думал, что картинками можно так веселить. Что вокруг хватает юмора. Я начинаю описывать происходящее в комиксе, додумывая вслух мотивацию каждого персонажа, а потом и сам предлагаю, кого нужно ещё добавить.       — Это должна быть стая.       — Он одиночка.       — Только матёрый может быть одиночкой. Или больной в шаге от…       Говоря, я наклоняюсь ниже, чтобы лучше рассмотреть нож в руках злодея, а Андрей раздражённо отталкивает моё плечо.       — Ты чего?       — Ничего. Ты давишь на меня.       — Я просто сел удобнее.       — Ты прёшь, как трамвай.       Я теряюсь от его слов и замолкаю. Учитель осознаёт, что снаружи стало тихо, и решает вернуть нас в класс. Я встаю и протягиваю Андрею руку. Но он, не пользуясь предлагаемой опорой, поднимается самостоятельно, приложившись лопатками о подоконник. Перед заходом в кабинет я решаю всё прояснить.       — Ты не хочешь идти сегодня ко мне?       — Я не могу.       — Почему?       — Я не обязан перед тобой отчитываться.       Теперь раздражён я. Хотя он мне ничего и не обещал. Препод замечает, что я его не слушаю и поднимает с места, чтобы я повторил сказанное. Андрей честно подсказывает мне ответ, как будто ссоры на коридоре не было. Я еле дожидаюсь перемены.       — Андрюха, что это были за наезды на пустом месте? Из-за чего ты взвинтился?       — Потому что ты зачем-то пытаешься не просто тусоваться со мной, а буквально влезть мне под кожу.       Его голос, как обычно, слегка хриплый и абсолютно серьёзный. Я бы обиделся, но мне не на что. Сам спросил. Хотя я, пожалуй, действительно не буду больше навязываться.       — Мне отсесть?       — Как хочешь. Это твоё желание.       Я начинаю собирать свои вещи с парты. Но, напоследок, прежде чем встать и переместиться в другое место, задаю вопрос, который мучает меня с первого взгляда на его комиксы.       — Почему ты рисуешь ручкой? Так же при необходимости не исправишь.       — Ничего в жизни нельзя исправить.       Его ручка больше не движется, а я с удивлением замечаю, что глаза Андрея блестят. Вот только это не злость, а настоящие слёзы. На меня он не смотрит, но и щёк не касается. Как будто знает, что ни одна капля своим падением его не выдаст. Получается, я не просто не мог до него снизойти. На самом деле его доверие нужно ещё заслужить. Я выкладываю тетрадь обратно. Андрей, не меняя положение лица, протягивает мне новый рисунок с правками, отдаленно напоминающими предложенное мной на коридоре. Против воли я улыбаюсь. Однажды я стану его другом. Теперь это дело принципа.       Нам нужно сделать лабу в паре, поэтому Андрею приходится идти ко мне домой. Мы втроём стоим возле стола. Мама с Лёшкой сидят. К ужину никто не приступает. Вопреки моим ожиданиям, Андрей достойно выдерживает допрос отца.       — Давно куришь?       — Третий год.       — Пьёшь?       — Если наливают.       — Двойки в школе были?       — Хватало.       — На учёте состоишь?       — Нет, Юрий Михайлович, я здоров.       Отец имел в виду милицию. Но я лезть не буду, чтобы его не злить. Пока всё нормально. На удивление, отец тоже не уточняет, что хотел узнать на самом деле.       — Юрочка, может, мальчики поедят?       — Успеют, Таня. Руки покажи.       Андрей демонстрирует отцу ладони, как будто тот спросил его, вымыл ли он их. Что-то мне тон отца не нравится.       — Нет, ты до локтя открывай. И сгибы.       — Отец!       — Помолчи, Миша. Давай, Андрей, показывай.       Я уже жалею, что Андрей всё-таки согласился прийти к нам. Ни разу Сашки не подвергались таким унижениям. Но Андрюха совершенно спокойно расстёгивает рукава и закатывает до требуемого уровня. Продемонстрировав руки со всех сторон, он поправляет одежду и зачем-то уточняет.       — На ногах тоже вены есть. А на крайних стадиях уже в член инъекции делают. Но я показывать не буду.       Мне хочется зажать Андрею рот. Но это слишком смешно. И мы с Лёшкой синхронно закрываем рты кулаками сами. Неожиданно отец почти ласково треплет Андрею волосы на макушке. И говорит нам садиться за еду.       Мы с попеременным отниманием тетради друг у друга выполняем задание довольно быстро. Поэтому я аккуратно интересуюсь дальнейшими планами Андрея. А вдруг сегодня получится и поиграть втроём? Но от его слов меня передёргивает.       — Этим летом в художку перепоступлю.       Вот как. А стиль на мне шлифуешь?       — А почему сразу не пошёл? Смелости не хватило?       — Завалил экзамены. Плохо подготовился.       — А сейчас помехи к подготовке устранены? Никто больше не мешает?       Меня несёт, как отца, когда он видит меня с гитарой. Почему я так зол? Ведь сам понимаю, что он талантливый. Андрей едва заметно неопределённо поводит головой, опускает ладони на табурет и засовывает их под ноги. Я беру гитару и в ожидании отцовского подзатыльника начинаю громко петь нашу с Шуркой песню про лесную сову. А потом просто со злостью играю без слов. Внезапно я понимаю, что Андрей жадно ловит каждый звук. Но я не буду ему ничего показывать, пока он сам не попросит.       Уже второй день Андрей почти не разговаривает, а во время каждого перерыва устремляется ближе к теплу. Я могу по его расположению понять, где на этом этаже в нашем училище батарея. Вспоминаю нашу кошку, которая поступает так же.       — Ты кот возле теплотрассы прямо.       — Криво. Отцепись от меня, хотя бы сегодня.       Так и поступил бы. Но его трясёт, как будто даже рядом с отоплением он всё равно не может согреться. Я снова пробую пошутить.       — А почему цвет сиреневый, если сирень есть и белая? Или вот малина. Тоже тёмная бывает. Да и колется. Иногда вот прямо до безумия.       — Царапается.       В его голосе сконцентрирована непонятная для нашего дурацкого разговора безнадёжность. Как будто я каждый раз, заговаривая с ним, случайно попадаю в его болевые точки.       Пока Шура с Поручиком на осенних каникулах, они приходят к нам в училище. А у меня ступор. Сегодня Андрея на занятиях нет. Преподаватели с таким видом ставят ему «н»-ки, словно удивительным было его нахождение в классе до этого. Я не понимаю, почему он не предупредил никого о своей болезни. Ведь очевидно, что его морозило.       Но на следующий день Андрей снова на учёбе. Теперь он равнодушен к теплу. Согрелся, видимо. Или замёрз окончательно. На мой вопрос он отвечает, что ездил по делам. К нашей парте подходит куратор.       — Андрей, может попросить вас пока не спрашивать? До конца недели.       — Спасибо, Маргарита Анатольевна.       Она кивает и уходит. Мне нужно знать.       — Что за дела, Андрюха?       — Личные.       — За любовные победы таких наград не выдают.       Он молча встаёт и уходит из класса. После звонка так и не появляется. Через десять минут я прошусь выйти и иду его искать. Он обнаруживается рядом с открытым окном в туалете на третьем этаже. Пол засыпан сломанными спичками, рядом валяется смятая сигарета. Андрей, уперевшись обеими руками в подоконник, неотрывно смотрит вниз, высунувшись в окно. Он не оборачивается, но знает о моём присутствии. Потому что начинает говорить.       — Какая здесь высота?       — Метров десять.       — Мало. Надо пойти на крышу.       — Андрей!       — Я не могу представить, как видно сверху. Над землёй.       Я правым плечом отталкиваю его от подоконника и закрываю окно, оставляя небольшую щель для проветривания. Потом сую ему в руку свою сигарету. Он сначала невидящим взглядом изучает фильтр, а потом наклоняется к подожжённой спичке. Когда огонь почти касается его пальцев, я аккуратно отбираю окурок и кидаю в унитаз. Потом всё же решаюсь на третью попытку.       — Ты расстался с девушкой?       — С иллюзиями.       Опять мимо. Я открываю дверь и жду, пока он проследует за мной. Он подходит, но покидает туалет только после меня. Он ничего не рассказывает, но сегодня даже не пытается рисовать.       Выходя из училища, я слишком погружён в расследование происходящего с ним. Поэтому не замечаю, что на автомате периодически схожу с тротуара. Несколько раз после одёргиваний девчонок возращаюсь обратно. Но в очередной раз, когда я оказываюсь в опасной близости от дороги, меня кто-то удушающим обхватом правой руки аккуратно сажает на землю. И в этот момент мимо проезжает грузовик, сдававший задом. Я оборачиваюсь и вижу, как на углу здания Андрюха опять ломает спички о коробок.       — Спасибо, что помог.       — Мне одних…       Андрей внезапно замолкает, как будто одёрнув себя. Но я уже понял.       — Дедушка?       — Одноклассник.       — Болел чем-то?       — Можно и так сказать.       — Вы нормально общались?       — Полгода, как не виделись. Два месяца, как не созванивались.       — С начала учёбы?       Андрей ломает очередную спичку и с раздражением отбрасывает коробок. А потом опять пытается оставить меня в одиночестве без объяснений. Но я увязываюсь за ним.       — Ты куда?       — Я же говорил, на крышу.       — Я с тобой.       — Мне нужно порисовать.       — Ты сегодня не рисовал.       Андрей молча открывает какую-то парадную, и мы устремляемся к чердаку. На моё несчастье замка на нём нет. И вот мы на крыше. Ветер, лёд. А под ногами решётка, которая шатается. Андрей ходит по ней туда-сюда, и в итоге я не выдерживаю напряжения и сажусь.       — Ты чего?       — Я боюсь высоты.       — Я не просил тебя идти со мной.       Не просил. Я закрываю глаза. Не знаю, как мне вернуться с крыши. Андрей толкает меня в плечо и встаёт в боевую стойку. Мы точно свалимся. Он толкает меня сильнее и отходит назад. После десятого тумака я вскакиваю на ноги и кидаюсь за ним. И через пару секунд мы оказываемся на лестничной клетке.       Шура приходит ко мне домой поздно вечером. Отец смотрит на него с неприязнью и говорит, как будто Сашка в другой комнате.       — Этот ведь тоже не годен, Таня. У одного — спина, у второго — желудок. Кто страну защищать будет?       — Не волнуйся, Юрочка. У Сашеньки Щиголева всё в порядке, Лёша подрастёт.       — Только на них и надежда. А почему Мишин товарищ один притащился? Он же говорил, что оба бездаря будут.       — Отец, не надо.       — Миша, то, что вы играете, мне не нравится. Я тебе прямо говорю. Вы не выдающиеся музыканты, а безрукие дилетанты.       Отец не успевает закончить мысль, как Поручик звонит в дверь. Мне не до споров с отцом о творчестве, нужно обсудить, как поступать дальше.       — Гаврила, сам подумай, вот ты бы смог месяцами не видеться с кем-то из нас? А потом и не звонить?       — Нет, Шура. Но Андрей не такой, как я.       — И за что мы с Сашкой должны простить ему всё, что угодно, и любить его, как тебя?       — Он меня сегодня спас.       — Водитель бы тебя заметил. Да и наверняка не впритык к поребрику ехал.       Может, так оно и есть. Но он не стал прикидывать вероятности. А единственное, о чём я думаю сейчас, как мы ходили смотреть на высоту больше десяти метров.       — Михаил, который сейчас час?       — Без пяти минут десять, отец.       — Что-то поменялось в мире?       Я мгновенно выскакиваю из комнаты, хватаю куртки парней и вышвыриваю их за дверь. Сашки впрыгивают в свои ботинки и, не шнуруя их, шмыгают следом. Вроде успели.       — Я тебе что про них говорил, Миша?       — Ничего хорошего, отец.       — Получается, не ошибся?       — Все ошибаются. Даже ты, отец.       Я говорю, но меня самого ошарашивает эта мысль. Все ошибаются. Значит, можно исправить.       Я беру заброшенную Андреем ручку и рисую его портрет на каждой странице своей тетради. Приходится их подписывать, потому что они скорее похожи на нашего полусумасшедшего химика, чем на Андрюху. Я успеваю нарисовать штук сорок уродцев под его именем, когда он отбирает свою собственность и кладёт её обратно на стол.       На следующий день я рисую комиксы с его участием своей ручкой. Он никак не реагирует. Вечером отец решает проверить конспекты, и я чудом успеваю спрятать обе тетради с рисунками.       — Пока я не вижу прогресса в твоём обучении. Или ты со справкой собираешься выпуститься?       — Ещё только вводная часть, отец.       — Будешь ездить помогать мне дачу обшивать, раз учиться нормально не хочешь.       — Я учусь, отец.       — Хватит в своих выдумках вариться, понял меня? Ещё раз увижу такие записи, твои англичане вместе с твоими инструментами окажутся на помойке.       — Понял, отец.       Я прицельно режу обе ладони, открывая банку сгущёнки, чтобы отец не мог выполнить свою угрозу. Словно я в прострации и ничего не заметил. Я не хочу уезжать из города на выходные. Нам надо репетировать. Кровь не успевает быстро остановиться, и я в итоге бинтую руки по пути до автобуса. Андрей всё время украдкой кидает взгляд на повязки, а потом снова берёт ручку.       Кажется, я перестарался, потому что мне слишком больно, чтобы радоваться. Его комиксы сегодня не имеют надо мной власти. После нескольких неудачных попыток меня развеселить, он рисует дуб, разных животных, резвящихся вокруг него, и меня, сидящего на корнях с посохом. А сверху подписывает «колдун», а немного погодя добавляет слово «Василий». Я вижу отображение своих видений, в которых скрываюсь от гнева отца.       — Андрюха, я бы хотел жить в твоих рисунках.       — Лучше просто живи, Мих.       Первый раз после знакомства он произносит моё имя. Хотя по печали в голосе, кажется, что он долго боролся с самим собой и проиграл.       У гитары всё-таки ломается гриф.       — Выметайтесь из комнаты на лестницу оба, раз вести себя не умеете. У матери голова болит, а ты бренчишь.       Я выхожу из себя. Сегодня я играл совсем тихо. Андрей вообще почти не дышал.       — А от твоих криков маме полегчает?       — Михаил, больше этой ерундой ты в моей квартире заниматься не будешь.       — Так может мне совсем уйти? Из твоей квартиры?       — Мих.       — Не лезь, Андрюха. Меня здесь выгоняют. Я сейчас захвачу вещи и погоним с тобой.       — Нет, Миш. Не надо, пожалуйста. Я лучше просто пойду к себе, а ты…       — Ну и вали, неженка. А я не собираюсь так жить. Найду, где заночевать. Сквотов хватает.       — Михаил, если сейчас переступишь порог, то можешь не возвращаться.       — Юрий Михайлович!       — Андрюха, у него запасной сын есть. Если…       — Миха, мой одноклассник замёрз на улице.       Я вспоминаю его самого у батареи. Сейчас неудачное время, но он так редко говорит о себе, что надо пользоваться ситуацией.       — А что он там делал?       — Жил.       — Почему?       — Ушёл из дома. С родителями поругался.       Мне становится стыдно за эту семейную сцену. Отец тоже отводит глаза. Я решаюсь на дурацкое уточнение.       — Два месяца назад?       Андрей не отвечает, прощается и покидает квартиру. А мы с отцом действительно уходим на лестницу, где молча пытаемся соединить обломки гитары его клеем для дерева.       В субботу мы идём отмечать первый зачёт. Андрей очень неохотно отправляется с группой. Я заранее уверен, что он свалит, не дождавшись и середины посиделок. Но одному из наших пацанов удаётся раздобыть ящик пива на всех. После второй бутылки Андрей начинает читать матные стишки, периодически падая мне под ноги. Очередной раз поднимая его за шкирку, я пытаюсь выяснить, откуда это дарование явилось в наше училище. Ну, на хрен, это Купчино у чёрта на куличках. Действительно, рабочая окраина. Пока он не вырубился, спрашиваю его домашний телефон. Сам я заранее предупредил родителей, что ночую у Шуры. Перед отцом лучше пьяным не появляться. Он только принёс мне другую, подержанную, но целую гитару. Видимо, гостей у Сашки будет на одного больше. Шурка спит на своей кровати клубком, а мы с Андреем у него в ногах, сидя у стенки. Его голова лежит на моём плече, потому что в другом положении он почти долбанулся виском о бортик кровати.       С утра Сашки уже вдвоём сидят у Шуриного стола, ожидая, пока мы проснёмся.       — Хорошо храпите дуэтом.       — И смотрится он, Пор, неплохо для сцены. Только надо ещё волосы отрастить и серёжку в левое ухо. А Гавриле ирокез поставить.       — А тебе, Шура, тогда надо патлы до плеч и осветлить.       — Договорились, Гаврила. После школы так и сделаю.       И ведь сделает, я его знаю.       — А, может, и Андрея перекрасим?       — Я тебе стенка, что ли?       Ожил. Огрызается. И вроде относительно спокоен. Я понимаю, что не успел познакомить ребят.       — Это Андрей, мой одногруппник.       — Да мы как-то уже сами сообразили. Я Шура, он Поручик.       — Мне вряд ли понадобится это знание. Но спасибо, что приютил.       — Отработаешь месяцем репетиций.       — Шур!       — Что, Гаврила? Он ехал на моём такси без счётчика, значит, расчёт по факту.       Андрей напрягся, но молчит. Я преклоняюсь перед Шуриной изобретательностью.       — На улице холодно, а отец и так всё грозится выкинуть. У нас только временное перемирие.       — Так организуй нам кружок, пока все дворцы вслед за пионерами не вымерли.       — Я не согласен на твои условия.       Ещё бы Андрей на что-то сразу согласился. Это невероятная идея.       — Тогда давай один укол, и можешь валить прямо сейчас. Свой долг я тебе прощаю. Чисто ради вашей дружбы. Проверим, трус ты или нет. Я хорошо иголкой владею, Гаврила может подтвердить. У меня стаж два года.       Что Шура мелет? Хорошо, что он уже вышел из комнаты. Но на Андрее просто лица нет. Ещё хуже, чем когда мы ругались с отцом. Он обнимает притянутые к себе колени и смотрит на меня, как затравленный. Как будто я привёл его внутрь фильма ужасов, а не к своему другу.       — Нет, Саша. Это тебе не шутки. Человек от полотенца отличается. Если так уж резко взбрендилось, то могу сделать сама.       Шурина мама заходит в комнату. Шура с виноватым лицом тянется следом. Похоже, сам понял, что его придурь зашла слишком далеко.       — Доброе утро, мальчики! Андрюш, ты точно уверен, что хочешь ухо проколоть?       Он резко и как-то облегчённо выдыхает, опуская ноги с кровати. А потом отвечает совершенно неожиданную вещь.       — Доброе утро! Да, была такая идея.       — Тогда пошли за мной.       Теперь невозмутим только Поручик. Словно мы реально договорились сегодня же заняться нашим внешним видом. Ну да, он же нас в своём стандартном виде устроил. Шура шокированно и восхищённо шепчет мне.       — Андрюха вообще безбашенный.       Я киваю. Иногда мне кажется, что так оно и есть.       Когда мы едим на Шуриной кухне бутерброды, Андрей выглядит веселее, чем обычно. Шурка рассказывает, что штору на кухне подрубил сам. И хочет быть портным, чтобы шить для группы костюмы. А мне не даёт покоя решение Андрея.       — Зачем ты согласился?       — Ты не поймёшь.       И снова он серьёзен и напряжён. В этот момент в коридоре звонит телефон. Шурина мама поднимает трубку и через пару фраз зовёт Андрея. Я выхожу из кухни вместе с ним.       — Да, мам. Всё хорошо.       -…       — Бутербродами с колбасой.       -…       — Передам.       -…       — Всё нормально. Точно.       -…       — Они сегодня заняты.       -…       — Да, я уверен.       -…       — Ну, мам.       Он, не глядя на меня, протягивает мне трубку.       — Мишенька, доброе утро! Ты приходи с Сашей и сам, когда хочешь. Может, сегодня, хотя бы ненадолго? Спасибо, что Андрюшу вчера не бросили.       — Хорошо, Надежда Васильевна. Мы сегодня зайдём. Только у нас два Саши.       Я кладу трубку. Андрей смотрит зло.       — Мне ты тоже должен. И Шурин месяц я тебе не засчитываю.       Я малодушно умалчиваю, что на самом деле счёт у нас равный. Мы квиты по умолчанию.       У него в комнате книжные полки и проигрыватель с пластинками. Куча рисунков на стенах, самодельные скульптуры. И фотографии, на которых он постоянно с каким-то удивительно похожим на него пацаном.       — У тебя тоже есть брат?       — Нет.       — Андрюша у нас один. Это Феденька.       — А он где учится?       Шур, это так важно?       — Он погиб.       Андрей ответил и с такой силой стиснул челюсти, что сейчас захрустят зубы.       — А что было полгода назад?       Ещё один. Саша, ты не видишь, в каком он состоянии? Нашёл, что вспомнить. Тем более там был его одноклассник. А с этим Федей они с самого детства вместе. Но Андрей смотрит на меня, как на предателя.       — Неважно.       Б…., я тупица. Поручик прав. Это один человек. Только теперь до меня доходит, что отец сразу понял то, во что до сих пор не смог врубиться я. Умер его лучший друг. Наркоман. Поставивший ему полгода назад скотский ультиматум, в котором Андрей принял тяжёлое решение. И поэтому сейчас здесь.       — Это всё твои произведения?       — Да.       — А где самые свежие?       Шура сегодня просто мастер дурацких вопросов. Или нет. Я внимательней смотрю на картины, вертя головой во все стороны. За этот год нет ни одной. Как ты собираешься стать художником, не рисуя? Десять метров мало, чтобы увидеть землю с неба. Так, Андрей? Поэтому тебе не понадобится знание о прозвищах парней? Теперь зол я.       Видимо, он понимает, о чём я думаю, и испуганно мотает головой в отрицании. А потом вытаскивает из-за стола перерисованный красками дуб со мной у корней. И вид с той дурацкой крыши. Но не вниз, а на соседние дома. Моими глазами, пока я их не закрыл от страха.       Когда Андрей наклоняется, чтобы спрятать картины обратно, Надежда Васильевна замечает серёжку. Сейчас кому-то влетит.       — Андрюш, что с ухом?       — А у нас, мама, рок-группа. Мы договорились для выступления. У меня, когда заживёт, будет кольцо. Миха с Сашей делают ирокез, а Шура красит волосы. В светло-зелёный.       — А потом?       — Я Михе эскиз для его татуировки нарисую. Из волшебного мира.       — Выдумщики вы. Может, хоть восемнадцати дождётесь?       — Ну так мне ещё вдохновение нужно поймать. И гитару где-то найти.       Вообще-то только один выдумщик. Который опять с вызовом смотрит на меня, как тогда со спиртом. Только теперь ещё и улыбается во весь рот. Отец меня точно убьёт. Но я киваю Андрею. Лови вдохновение, сделаю. Как ты сегодня. Ради нашей дружбы. Не один я могу влезть под кожу.