Часть 4

      — Чук, фу! Прекрати, нельзя! Миш, отойди назад! Он тебе так штаны порвёт.       Андрей пытается отцепить от меня их дворового пса, который радостно захватил в заложники мои колени и лижет мне правую ладонь. Вскоре собака всё-таки решает переключиться на своего хозяина, а я остаюсь с затяжкой на левой штанине.       — Зацепил колошину? Дома вытянем нитку на обратную сторону. Я всегда так делаю. Ткань крепкая, не поедет дальше.       Пока Андрей на корточках гладит морду питомца обеими руками, оглядываю веранду и замечаю обломанный нож, загнанный по рукоятку под крышу. То, что надо. Я прорезаю горизонтальную линию на месте затяжки полностью. От шва до шва джинсов. Потом примериваюсь и делаю параллельный разрез под коленом. Перед новым актом одёжного вандализма меня тормозит голос Андрея слева.       — Мих, ты совсем не можешь остановиться сам?       Я в недоумении смотрю на него. Он, воспользовавшись моим замешательством, забирает нож и втыкает его обратно. Мои джинсы похожи на… У меня нет сравнений. Но от штанов в них мало что сохранилось.       — Когда Шура приедет, я попрошу у бабушки её машинку.       — Я буду ходить так.       — Ну две с половиной недели точно.       Андрей отворачивается, но мне почему-то необходимо ему доказать свою правоту в содеянном. И я хватаю его за плечо и разворачиваю обратно. Он отшатывается от руки, но теперь смотрит на меня.       — Мне захотелось поэкспериментировать.       — Кому ты врёшь?       — Не всё крутится вокруг твоих личных проблем.       — Моих? Разве это не вызов Юрию Михайловичу?       С…. Я опускаю глаза. Браво, Андрей! Иногда я действительно не понимаю, когда чего-то реально хочу, а когда поступаю назло отцу.       Я просыпаюсь от грохота и тихих ругательств. На улице уже орёт чей-то петух. Андрей встаёт с пола сам, собирает оттуда газеты, кладёт их обратно на подоконник, отряхивается, поднимает стул и задвигает его под стол. Потом садится на свою кровать и, наконец, замечает мой взгляд.       — Ты где был?       — Нигде. Просто рано встал.       — Что ты мне, б…., разгоняешь, Андрюха? Я торчал весь вечер один с твоей бабушкой в твоей деревне, пока ты где-то шлялся.       — Неправда, ты завис на историческом фильме. А мне было не очень интересно, ну я и вылез в окно подышать.       Андрей взбудоражен, но при этом пытается делать вид, что ничего необычного не произошло. И это совсем не он вернулся домой на рассвете.       — Надышался?       — Вполне.       — Я не делал ничего опасного, почему нельзя было посмотреть вместе? Хороший друг пытается хоть немного вникнуть в чужие интересы.       Андрей внимательно разглядывает меня, что-то прикидывая в голове. Спросонья я туго соображаю и не могу понять, что он опять выдумывает.       — Мих, а пошли прямо сейчас на рыбалку.       — Фиговая идея. Я не могу просто сидеть и ждать, мне неин…       Т… м…, он же буквально поймал меня на слове. Красиво отомстил и сейчас тихо ржёт, довольный собой.       — А я могу. Тебе гитару возьму. Собирайся.       — Пока ты не расскажешь, откуда вернулся, я не сдвинусь с места.       — Тогда счастливо оставаться.       И он вылазит в окно обратно. Никогда с ним нельзя нормально поговорить. И мне приходится тянуться, не выспавшись, туда, где мне гарантированно будет скучно.       Через сорок минут бессмысленной пытки неподвижным поплавком я сдаюсь и ухожу по делу в кусты. Там мне везёт влезть в колючую проволоку, которую я, чертыхаясь, долго пытаюсь снять с кроссовка. А когда возвращаюсь, вижу Андрея уже спящим. Собираюсь надеть ведро с водой этому чёртову рыбаку на голову и в тот же момент замечаю натянутую леску на его удочке. Сколько мне отец не показывал, подсекал я всегда плохо. Но сегодня удача на моей стороне. Или на стороне Андрюхи, которого от холодного душа избавил карась средних габаритов.       Жор на эту рыбу напал или что? Я закидываю в ведро ещё пару экземпляров и сматываю удочки. Хватит, насмотрелся на озеро. Расчехляю гитару и, не найдя другой опоры, прислоняюсь к спине так и не проснувшегося Андрея.       — Ты заберёшь или нет?       Я вздрагиваю и замечаю раскрытую тетрадь, протягиваемую мне вытянутой назад рукой. Перехватываю его собственность и кладу поверх корпуса гитары. На листах текст с размышлениями и только упоминание раннего утра и соловьёв показывает, что Андрюха написал его прямо сейчас. Начинаю петь и погружаюсь в свои мысли о переменах. Это наше последнее беззаботное лето. Дальше мы уже станем взрослыми, и всё будет по-другому. Я не хочу быть, как отец, но вряд ли способен изменить судьбу. И у меня не хватит воли, чтобы до конца пойти по пути своего настоящего призвания. Я не прошу Андрея о дуэте сейчас, эти слова для меня одного.       Когда я снова тянусь за чехлом, то внезапно осознаю, что просидел с Андрюхой спина к спине несколько часов, и он ни разу не пытался отстраниться. Он писал свои слова на мою музыку прямо в процессе её сочинения. Я опирался на него, пока пел. А возможно, всё у нас с группой и получится. По-другому, не значит, что хуже.       Куратор вызывает нас с Андреем к себе.       — Вы худшие по успеваемости. Не просто в группе, а среди всех учащихся.       Мы как бы в курсе. И наши родители тоже. Даже отец уже считает, что мозгов у нас двоих на одного стандартного человека не наскребётся. Это, конечно, неправда. Хотя по скорченной сейчас Андрюхой гримасе и можно так подумать. Улыбаюсь и толкаю его в бок, пока куратор не заметила. Но успеваемостью мы свою сообразительность доказать не можем.       Вернее, ну, правда, не до учёбы вообще. Я играю Андрюхе тему. Он рисует комикс, если он мне заходит, то пишет рассказ, а по нему уже стихи. Или сам экспериментирует и просто отдаёт тетрадь мне, а я подбираю музыку. А ещё мы пытаемся дома писать свои рыбы каждый. Шурка тоже приносит свои задумки, но больше по наворотам, чем по новым мелодиям.       Я полностью отлетел от описания наших проблем, включаюсь только на Андрюхин голос.       — Нас выгонят, Маргарита Анатольевна?       — Ну какую-то профессию вам нужно дать, чтобы вы могли работать. Хотя программу обучения вы не освоили совершенно. Но у вас последний учебный год впереди. Попробуйте что-нибудь всё-таки для себя поменять.       Мы выходим из кабинета, Андрей подозрительно серьёзен.       — Андрюха, чего загрузился? Кураторша же сказала, что нам ничего не грозит.       Он меня не слышит. Что его так сильно расстроило? Ведь только что кривлялся.       — Всё хорошо у тебя? Выйдем, покурим?       Андрей грустно смотрит куда-то в стену.       — Не совсем, Мих. Я пытаюсь понять, что с нами не так. Её слова меня напрягают.       — А ты ожидал другого разговора? Мы двоечники. Нас могут только отругать.       — Она права. Изменения необходимы. Я чувствую.       Я бы сел, где стою. Неужели Андрей всерьёз нацеливался на работу реставратора?       — И это мне говорит человек, узнающий только перед экзаменом по предмету его название?       Он переводит взгляд на меня, и я, как в замедленной съёмке, наблюдаю полную смену его настроения.       — Пошли курить. Теперь всё нормально.       — Я уже заметил. Ты словами объяснить можешь?       — Нам нужно переназвать группу.       — Прямо сейчас?       Андрей пожимает плечами.       — Зачем? Сейчас накидаем варианты, а поменяем на репетиции.       Действительно, Андрюха. Твои ощущения, конечно, самые верные. Идеальная калибровка. Хорошо, ещё что с пацанами собрался в итоге обсудить. Хочу ему сказать, что он оборзел, но тут же передумываю. Ведь Андрей не ошибся. «Контору» мы на самом деле давно переросли. Пора идти дальше.       Шура притаскивает на занятия свою новую девчонку. Поручик одобрительно кивает, я мотаю головой. Она слишком зануда на вид. Шура вздыхает, но берёт девушку под руку и уходит. Лёша закатывает глаза. Андрей с интересом наблюдает за нашим мини-спектаклем.       — А куда Шура с Викой ушли?       — Прощаться навсегда.       — Почему?       — Потому что она Мише не угодила.       Брат терпеть не может наш подход. Но мы с Сашами так договорились с начала дружбы. Не помню уже, с кого всё началось.       — Лёх, ты просто ещё не дорос до такого.       — Надеюсь и не дорасту. Чтобы мне указывали, с кем быть.       — Лёшка прав. Да и на фига свою девушку вообще друзьям показывать?       — Ну это типа, как лётчики в одном самолёте должны действовать согласованно. А неправильная девчонка может сбить с пути.       — А правильная на него навести, что ли?       — Не придирайся к словам, Андрюха.       — Не тебе, Мих, с чужой симпатией целоваться. Так какая разница?       — Конкретно ты можешь своих не приводить.       — Спасибо за разрешение, Миш. От души. Я как чувствовал.       Так вот, где ты был тем августовским вечером, Андрюха. Целовался со своей девушкой. Пилот экстра-класса, всегда принимающий решения в одиночку.       Шура дарит Андрею несколько самодельных рубах. Он в них просто тонет.       — А побольше, Старый, ты не мог размер сделать? Чтобы даже на плечах у него не задержались? В такие и мой отец влезет.       — Мих, не в этом суть. Спасибо огромнейшее, Шура! Я не ожидал поздравлений.       Ну да, я, если честно, совсем забыл, что у него в начале февраля. И сегодня целый день наезжал за непрослушанную вчера кассету. Андрей видит моё замешательство и беззаботно произносит.       — Да забей, Миша! Федька тоже никогда не помнил.       Я клянусь себе, что выучу эту дату лучше своих инициалов. Потому что во время наших сегодняшних споров до злости и хрипоты он был радостней, чем стал после своих последних слов.       Звон бьющихся тарелок и стаканов, лязг вилок и ложек по бетонному полу привлекли только пару взглядов. Андрею опять удалось уронить свой поднос, ставя его на место для грязной посуды. Три — два. Мне нужно будет отыграться на той неделе. Он пытается поднять пару осколков, посудомойка отталкивает его от сотворённого разгрома.       — Не трогай, горе. Иди уже на свой участок.       Потом поворачивается ко мне и забирает поднос прямо из рук.       — Я сама поставлю.       Все уже кажется привыкли к двум неуклюжим привидениям, которые обитают в подвалах Эрмитажа. Побелка на лице и грустное его выражение — обязательная часть экипировки. А если кому-то не посчастливилось пойти по нашему коридору, то мрачные завывания будут сопровождать его, пока мы не окажемся в поле видимости.       По выходным мы заваливаемся на квартиру, которую якобы ремонтируем, и Андрюха выгоняет всех из облюбованной комнаты, чтобы записать свои стихи. Мы пробовали там и ночевать, но я через пару дней от холода словил бронхит. Хотя Андрей после месяца сна на Лёхиной кровати возможности вернуться домой, по-моему, был рад гораздо больше. Народу здесь, и правда, толчётся немеренно. И в основном с целью побухать, а не включиться в работу или репетиции.       В клубах примерно такая же картина: четверо пашут — остальные пляшут. И свет, и звук, и всё на свете нужно учиться налаживать самим.       — Б....... пол!       — Что случилось, Шур?       — Да меня током опять долбануло.       — Резиновые сапоги надевай. Они как раз с твоими болотными волосами сочетаются.       — Поручик, харе юморить. Это ты у нас на днях в сапогах окажешься.       — Так дай тогда поржать напоследок.       — Князь, а когда тебя уже загребут?       Андрей поднимает голову от очередной самодельной афиши.       — Сплюнь, Шура! И постучи по дереву. Пока не дёргают.       Он почти закончил, поэтому открывает бутылку пива о сцену и делает первый глоток.       — Андрюх, может сегодня не стоит?       — Да я чуть-чуть, как всегда.       Как всегда — это отрубленный микрофон к шестой-седьмой песне. Но я всё равно не представляю, как скоро буду на сцене без него.       Лёха на своей волне, Андрей на своей. Мы с Шурой пытаемся вытащить этот развал на пару. И тут он кивает.       — Началось, Гаврил.       — Баллада о несчастном кузнеце. Кузнец Аким жених был славный — Сердца девичьи, как подковы, Он гнул. Но брак, увы, неравный, Лишь был надежд его основой. Он красотою был богат, И златоречием, как Бог. Вот только новый агрегат Себе он выковать не смог.       И ведь такие фантазии без допинга. Андрей их только читает пьяным. Но с каждым разом всё уверенней. Блин, надо было сходить на экзамены в театральный. Потренировались бы немного. Да и я уже задолбался прикидывать в голове, чем заняться для отвода глаз, чтобы меньше раздражать отца. Ремонт мы закончили, из Эрмитажа нас попросят не сегодня-завтра. Нужно придумать что-нибудь.       — Миха, а давай мы будем не «Король шутов», а…       — Андрюха, потише, нас патруль загребёт.       — Да ты дослушай сначала.       — Ну.       — И.       — Что и?       — Не шутов, а и.       — «Король И»?       — Ага. Нет. Не убрать, а с и.       — «Король и шутов»? Или «И король шутов»?       — Миха! «Король и шут». Я нам афишу нарисую на ткани, такую на всю стену. С разными там героями.       — Давай. Только ты завтра обидишься, что я тебе предъявляю сказанное по пьяни.       — Так и ты пьяный.       — Ну по сравнению с тобой я чисто воды сегодня попил.       Я помогаю Андрею открыть дверь, и мы вваливаемся в его квартиру. Надежда Васильевна выглядывает из комнаты, я машу, что беспокоиться не стоит. Он падает на кровать и сразу отрубается. А я замечаю на его столе новые комиксы. Как раньше в училище, сижу и ржу над ними. Внезапно, прислонившись к шкафу, чувствую щекой какую-то ткань. Отрываю голову и вижу Шурину рубашку, на которой выведены карандашом контуры сказочных существ. Готовит что-то интересное. И ведь ничего не обсуждал с нами. Как Андрей был вещью в себе, так и остался.       Я слоняюсь взад-вперёд по коридору первого этажа больницы. Родители Андрея внутри регистратуры приёмного отделения. Мой отец, когда разобрался с организационными вопросами, спустился ко мне. Муся осталась с нами, чтобы пациентов в больнице не прибавилось. Лёшу отправили с Шурой к нему домой, отдохнуть до утра. Но я уверен, что у ребят перед глазами тоже только битое стекло и багровый снег. На очередном моём круге отца прорывает.       — За такие выкрутасы его бы на фронте расстреляли.       — Б…., отец, ты ох… такое ляпать языком? Андрюха сейчас непонятно на каком свете в операционной, а ты думаешь только о том, что он раньше откосить пытался?       — Вы постоянно обсуждали разные варианты. Да и Саше Щиголеву уже пробовали наносить увечья.       — Это были приколы. Не всерьёз. И с Поручиком не по-настоящему. Никто из нас не хотел служить, но мы пошли бы. Как и положено. Это шутки, понимаешь, да?       — Да, понимаю. Видишь, как весело вышло с Андреем? Всем вам надуманные болячки круче армии.       — Так, значит, мы выглядим твоими глазами, отец? Лишь бы придуриваться? Правда, что ли? А то, что у меня спина отваливается после прыжков, что Шура ссобойку тягает, потому что не может в любой забегаловке поесть. Это как тебе?       — Обычное нытьё домашних избалованных детей, которым не хватает ответственности и терпения. Вы же пасуете перед малейшими проблемами. И армия явно не вписывалась в ваши грандиозные задумки покорения мира.       — Отец, мы давно обсудили, как будем действовать, пока парни служат. Как поедем к ним на присягу. Как рисунки и стихи без проблем для Андрея из части передавать. Поручика круто проводили, и Андрюхе бы такую же отвальную закатили. А теперь что с ним будет?       — Пойдёт по повестке в другое место. Раз бардак в голове. Третий из вашей шоблы, кто мастерски избежал призыва. Не много ли не годных к службе на один коллектив?       — Ты успокоишься, нет? Один из моих друзей прямо сейчас, возможно, умирает. А тебя волнует его два десятка не случившихся месяцев хождения по форме? Это у тебя в голове даже не бардак, а п......       — Мишутка, выбирай выражения, пожалуйста. Всё-таки с отцом разговариваешь.       — Мам, не лезь. Это же его с…-собратья по разуму распылили газ прямо в клубе. Из-за них всё. Скоты. Упыри.       — Он не знал, как нормальные люди окна открывают?       — А они не открывались, отец. Представляешь? Хозяева клуба двойные рамы поставили, заклеили для сохранения тепла. И забили, б…., гвоздями. А мы не смогли просто пальцами их вытащить.       — И Андрей, как всегда, был в алкогольном угаре.       — Да. Не трезвый. Он боится сцены. И немного разогревается. Иногда и перебирает. Но это не преступление.       — А теперь ему светит реальная статья.       — Ему пожизненная инвалидность светит. В лучшем случае. Он рисовать больше не сможет.       — Не самая большая потеря в жизни. Твоей метки хватит в качестве утешения о несостоявшейся карьере. А он запомнит, что обращаться с чужим имуществом нужно по его назначению.       — Отец, ты меня не слышишь? Нельзя было поступить правильно. Зрители через свои двери на выход ломанулись, мы в гримёрку. А там ударная доза этой отравы. Пожарный выход на замке, мы в маленьком помещении, без кислорода. Глаза слезятся, горло щиплет. И выбежать сил нет.       — Так он герой, по-твоему?       — Он дурак. Панк хренов. Кто кулаком в стекло лупит? Шура всё равно потом стулом остатки окна вынес, чтобы мы Андрея наружу вытащили. А в этом грёбаном клубе даже исправного телефона не было. Потом Лёше никто двери не открывал, из-за того, что он в крови. Только какая-то тётка на нас сначала наорала за бардак во дворе, а потом подсказала, где таксофон висит. Спасибо ей огромное. Если б не она…       — Теперь ты видишь, куда приводят сомнительные занятия.       — Я е… все занятия этого мира. В котором вовремя не дождёшься помощи. Где окочуриться можно у всех на глазах.       — Андрею делает операцию военный врач. Он раненных в бою собирал. Настоящих мужчин. Вот нормальная профессия. И пример для подражания. А не ваши дрыгания под бренчание.       — А на улице Андрюхе пытались остановить кровь пьяные пацаны с хаерами. Все куртки поскидывали, чтобы он на снегу не простыл. При этом никто из правильных прохожих, кроме той строгой женщины, даже не остановился. Вот тебе и норма, и пример.       Отец почему-то замолкает. Я продолжаю кружить по холлу. И с раздражением осознаю, что во время нашей ругани мне было не так страшно и одиноко. На очередном вираже врезаюсь в отца, который хватает меня за плечи и разворачивает к выходу.       — Завтра к десяти утра вместе с Шурой приедешь.       — А Андрей?       — Уже в обычной палате. Жить будет.       С утра я захожу к Шурке. Лёха тоже решает ехать в больницу, а не идти домой. Мы со Старым настолько никакие, что кондуктор обходит нас стороной. Через полчаса абсолютного безмолвия даже моего брата угнетает молчание, и он пытается разговорить нас сам.       — Придётся нам втроём отдуваться с инструментами.       — Да, Лёш. Андрюха будет только петь. И, значит, я тоже. Но я найду гитариста вместо себя.       — Тогда возьми моего Сашку. Он к вам тянется всё равно. Считает тебя крутым. А исполнительская техника у него хорошая.       — Нет, Лёх. Играй с ним сам. У вас там свои идеи.       — Саша считает, что это пока несерьёзно. Я что-то себе шуршу, он тоже, а потом собираемся и… В общем…       — Вместе шуршите, я понял. Так и должно быть. С самого начала на равных. В этом смысл. Мне пока нужна твоя помощь, но как только Поручик вернётся, я тебя отпущу в самостоятельное плавание. Чтобы вы шли своей дорогой.       — А почему я не могу остаться вместе с тобой?       — Потому что для меня ты всегда будешь младшим братом.       Андрей выходит к нам с забинтованной рукой. Замученней обычного, но я видел его и в гораздо худшем состоянии. Сейчас же он, как будто погружён в новую сложную мелодию, которая требует большего внимания. И ещё по его глазам заметно: Андрей очень рад, что мы все пришли его навестить. Но он, конечно, никогда в этом не признается.       — А меня уже завтра выпишут. Только через десять дней снова сюда для следующих штрихов.       — Финальных?       Саша, ну зачем? Ему и так тяжело. А с другой стороны — лучше проговорить сразу. Андрюха бросает на меня короткий взгляд и поняв, что я тоже напряжённо жду, пока он озвучит свой приговор, опирается, словно раздумывает над ответом, на стену левой ладонью рядом с моей головой. Чтобы только мне удалось заметить на его пальцах синие полоски чернил. И потом сразу убирает руку. А парням отвечает честно.       — Я не уверен, Шур.       — А что тебе врач сказал?       Старый не сдаётся. Но эту скрытную натуру не расколешь банальными уточнениями.       — До свадьбы заживёт, не говорил.       — А вообще есть вероятность, что с рукой всё станет, как было?       Шура мог бы заделаться журналистом, если бы захотел. Андрей шумно вдыхает, но пытается улыбнуться.       — Всё возможно. Может, когда я теперь буду петь трезвым, и мы станем когда-нибудь известной группой.       Станем, Андрюха. Я тебе обещаю. У нас в жизни больше не осталось запасных вариантов.