Часть 3

      А вот с моим отцом новый внешний вид не прокатит. Я вспоминаю об этом в последний момент и останавливаюсь, как вкопанный. Андрей рядом предсказуемо спотыкается от неожиданности. Удерживаю его от падения, он, как всегда, пытается избежать чужих касаний.       — Андрюха, ты это… В общем… Блин, как же объяснить? Ну, как бы… Сейчас, того, знаешь, не стоит… Отец, он…       — Опять не в духе? Мне подождать тебя здесь?       — Спрячь серёжку.       — Ясно. Вот в чём дело, значит. А смысл, Мих? Юрий Михайлович всё равно заметит, что у меня теперь ухо проколото.       — Если не будешь светить, то, может, пронесёт.       — Я должен стесняться самого себя?       — У отца свои представления о том, как должен выглядеть настоящий мужик.       — Мужик отвечает за свои решения, Мих.       — Просто сейчас не лучшее время.       — Другого времени мне не выдали. И тебе, кстати, тоже.       — Чёрт, Андрей, не надо опять! Один раз прокатило, но постоянно везти не будет. Всё слишком сложно.       — Ну тогда, конечно, Мих, ты прав. Продолжай в том же духе. Но без меня. Я прятаться не намерен.       Андрей уже почти намылился уйти. Иногда я боюсь его прямоты, граничащей с подавлением инстинкта самосохранения. С отцом мне действительно придётся поговорить, как бы ни хотелось избежать неприятностей.       — Хорошо, чтобы вызвать огонь на себя, я расскажу отцу про то, что мы записались на музыкальные курсы.       — Интересный поворот. А где по его мнению мы уже неделю по вечерам торчали?       — На учёбе.       — Понятно.       — Ну ещё и ты меня отчитай.       Он, почти повернувшись ко мне спиной, достаёт серьгу из уха, засовывает её во внутренний карман пиджака, расстегнув куртку, и натягивает шарф на подбородок. Лучше бы я не начинал этот разговор.       Андрей вежливо здоровается с моими родителями и никак не выдаёт недовольства, когда я подтверждаю отцу, что наши ежевечерние дополнительные занятия продолжатся. А потом почти не участвует в выполнении совместного задания. Со стороны кажется, что Андрей внимательно следит за моими рассуждениями и расчётами. Но я знаю, что он даже не пытается в них вникнуть. Откладываю тетрадь в сторону.       — Ты на чём хочешь играть?       — Как решите. Мне без разницы.       — Андрюх! А на самом деле?       Он забирает тетрадь и делает вид, что изучает написанное. Я ожидаю его ответ десять минут, потом психую и выхожу из комнаты.       — Отец, можно тебя отвлечь?       Отец поднимает на меня тяжёлый взгляд. Лёшка испуганно вжимается в диван.       — Что, случилось, Миша?       — Эти занятия по вечерам. Они… Это связано с моей группой. С Сашами и Андреем.       — То есть профессию вы и в училище получать не собираетесь?       — Юрочка, они после учёбы.       — Таня, они мало, что хотят маргиналами быть, так ещё и лжецы.       — Мы там тоже учимся, Юрий Михайлович.       Это у него врождённая тяга — переключать внимание с меня на себя? Ну зачем он опять лезет в чужие дела? Я поворачиваю голову и обалдеваю. Андрюха стоит в дверном проёме без пиджака, в расстёгнутой сверху рубашке, весь перемазанный ручкой, ещё и взъерошенный. И вот как за минуту он сотворил такой бардак со своей внешностью? Родители тоже впечатлены явлением бестолкового, но старательного ученика. К маме способность изрекать звуки возвращается раньше.       — Юрочка, ну правда. Сам же говоришь, что по улицам нечего шляться.       Точно, ничего страшнее дворового влияния. Спасибо, мусь.       — Отец, а давай и Лёша с нами на занятия будет ходить. Он подтвердит, что мы не страдаем ерундой.       Отец наконец переводит взгляд с Андрея на меня. Потом на Лёшу, который теперь делает вид, что вникает в телепередачу. И заканчивает беседу обтекаемой фразой.       — Потом поговорим. Идите, доделывайте свой проект.       Брат, как будто команда была для него, быстро, но аккуратно выбирается из-за стола, чтобы свалить в комнату. Мама тоже внутренне выдыхает, что мы с отцом в очередной раз не сцепились.       — Андрюш, пойди, умойся. У тебя, кажется, ручка потекла.       И подозрительно вовремя это сделала. Я иду вслед за Лёшей, по пути незаметно дав пять своему соратнику. Как будто я общаюсь с двумя разными людьми. И не знаю, кто из них был тем человеком, с которым дружил Федя до всех событий.       На репетиции Шура отчаивается донести до Андрея свою мысль и отбирает у того бас-гитару. Играет риф сам, а потом замечает, что его никто не слушает.       — У меня ощущение, что тебе не особо интересно.       — Просто отвлёкся.       — Как и десять раз до этого.       — Мне нужна мелодия целиком. Для полного понимания.       — Мы её сейчас и сочиняем. Все вместе.       — Я так не вижу. В смысле, не врубаюсь.       — Тебе просто надо сыграть. Или тебя опять текст не устраивает.       — Нет, всё нормально. Покажи ещё раз.       Андрей врёт. Я об этом знаю. Саньки об этом догадываются. Лёша в курсе. И все молчат. Мы за полгода почти не продвинулись. Поручик сбивается с ритма, Шура наоборот гонит, как опаздывающий на автобус. А на следующей песне они меняются. Лёша иногда выстукивает ритм одной палочкой, но чаще вместе с Андреем играет где-то у себя в голове. Может, им синтезатор нужен? Или поменять всех инструментами? Я опять вслух перечитываю дурацкие строки, к которым не приложил руку только Андрюха. Жизнь — не диктант в тетради. Заранее неизвестно: В каком безумном отряде Тебе отыщется место. Где голове горячей Остудят пыл гильотиной. В погоне за чьей удачей Ты станешь последней скотиной. А знаешь — тем хуже для нервов: Страдать от боли предсказанной. И если уйти, так первым. Пока вина не доказана.       Андрей ковыряется в Шуриной электрогитаре. Ну с двумя точно можно попробовать.       — Шур, ты как насчёт баса?       — Я только за, если это исправит ситуацию.       — Андрюха?       — Я завтра уезжаю в деревню до сентября.       Важные объявления нужно делать именно так. С бухты-барахты.       — А нельзя как-то перенести? Или неделя здесь — неделя там?       — Нет. Я так провожу июль и август со второго класса.       — Но сейчас ты уже не в школе.       — Мне там хорошо. Тихо и спокойно.       Вот те раз. Будущий рокер — любитель тишины и умиротворения.       — Быстрая речка, с утра звонкие птички поют, берёзовый лес шумит.       Я несу дичь с уроков русской литературы, когда учительница начинала мнить себя тургеневской барышней. Но Андрей внезапно оживляется, принимая всё за чистую монету. Даже голос становится звонче.       — Да, очень красивое место. Но не река, а Череменецкое озеро. Там солнце в тумане поднимается. Свежесть от воды, стрекозы пролетают над головой. А на дороге в лесу среди травы и деревьев можно сесть с альбомом или тетрадью… Он замолкает, осознав, что случайно посвятил нас в источник своего вдохновения. И опять утыкается в гитару.       — А далеко ехать до тебя?       Шура неодобрительно смотрит на меня. Он уже в прошлом году на моей даче помогал ставить забор и вскопал пару грядок под картошку. Но до информации об Андрее докопаться ещё сложнее.       — Не очень. Дорога хорошая. И дом почти на самом краю. А напротив очень интересная бабушка живёт. И мистическое кладбище. А ещё подальше монастырь есть. Я вам карту местности могу нарисовать.       Андрей не замечает ни безнадёжной Шуриной отмашки левой рукой, ни заинтересованного лица любопытного Сашки, ни Лёхиной улыбки. Он рассказывает нам всё о своей деревне, как будто влюблён в неё. Значит, так Андрей выглядит, когда счастлив по-настоящему.       Поручик захватывает с собой выпивку, и вот мы уже на пути к изучению русской природы. Лёша остался дома, поэтому отмечаем мой прошедший праздник вчетвером.       — Вон, смотрите туда. Это Старый за швейной машинкой. Сутулится, а сзади ткани на полнеба. А Поручик рядом, бьёт его сковородкой по голове. Ты, Мишка, а нет… Это опять Шурик. Только теперь он гоняется за Сашей с топором.       Андрей описывает вслух проплывающие облака, я бренчу на его гитаре, Шура плетёт венок из луговой растительности, Поручик просто лежит на спине, курит и балдеет, щурясь на солнце.       — А пойдёмте за черникой. Если попадём ближе к мхам, то там должна быть сейчас уже. Но может ещё и не созрела. Но даже посмотреть офигительно. А ещё там ёж живёт. Я вам всё покажу. Только вспомню, где конкретно это место.       Никто из нас не достаточно трезв, чтобы отказать Андрею в вечернем блуждании среди сосен, и мы идём искать хвойный пролесок. Возвращаемся уже в темноте, наевшись кислицы и исцарапавшись на малиновой поляне. На автобус мы опоздали, придётся ждать утреннего рейса. Просыпаюсь от бьющего в глаза солнца на берегу огромного водоёма. Шурка спит головой на гитаре. Поручик нашёл себе корягу, чтобы примоститься с удобствами. Андрей уже сидит с сигаретой в зубах и тетрадкой на коленях. А в руке у него карандаш. И ластик.       В сентябре отец решает, что мы можем уже и подрабатывать. Через месяц я умудряюсь застудить спину, выбегая на перекуры из цеха, и Андрей приходит к нам домой теперь каждый день. Он рисует постоянно. Просто всё, что видит. Комиксы в быту. Я с опаской жду исполнения его обещания, но он как будто забыл.       — Андрюха, а помнишь меня и разных зверей? Ты же собирался продолжать.       Он откладывает ручку.       — Мих, я их сейчас не вижу. И обманывать не могу.       — Не видишь или не хочешь видеть?       Андрей напрягается.       — Ты сознательно закрыл дверь в свой мир. Раньше открывал, чтобы мне помочь. А теперь, что? Вырос?       — А если даже так?       — Тогда ты в группе не нужен.       Зачем я это ляпнул? Как его детская нереализованная фантазия может помешать? Андрей пожимает плечами. Ему что, всё равно? И тут я холодею.       — Андрюха, а ты сейчас без меня с парнями ходишь в нашу школу ритма?       — Нет, Мих. Я не особо музыкант.       Я вскакиваю, не обращая внимания на простреливающую поясницу.       — Лёшка, иди сюда.       Когда брат приходит, я сую ему в руки гитару, Андрея загружаю палочками и рассказываю им их партии. А потом снимаю с полки метроном. На этом спина не выдерживает, и я укладываюсь обратно на кровать. Андрей довольно стройно пытается изображать барабанщика. А затем озлобленно тащит к себе чистый альбомный лист и рисует на нём жутких монстров. Одного за другим, пока бумага не оказывается покрытой чудовищами полностью. Я, несмотря на лежачее положение, успеваю выхватить рисунок в своё распоряжение.       — Плохо, Андрей.       — Я не поведусь.       — Они просто мертвецы, а не ходячие.       — Ну и ладно.       — Давай ручку. Я покажу, как надо.       Андрей протягивает мне ручку. Я уже начинаю думать, что не сработало. Но он всё-таки оставляет её в своей руке и доводит начатое до конца. А через мгновение рвёт рисунок на мелкие клочки и опускает голову на сложенные на столе, как на школьной парте, руки. Это было, и правда, страшно.       — Понимаешь, там в Голубково всё удивительное. Причудливое, забавное, пугающее. Разное. А я, кроме уродов, ничего не замечаю. Ко мне приходят только обитатели кошмаров. Вражда везде. И больше ничего.       — А что ты рисовал на берегу?       — Я был пьяный.       — Неправда, под мухой ты общительный.       — Ну да, алкоголь же меня растормаживает. Делает веселее, почти нормальным. Я не шугаюсь людей. Говорю первое, что взбредёт в голову. Как же я мог забыть.       Я, и даже Лёшка, уже бы повысили голос. Он говорит еле слышно. Видимо, года на горе хватает не всем.       — Расскажи о Феде.       — Это только моя история.       Я от комбинации больной спины и его упрямства перестаю себя контролировать.       — Б…., Андрюха! Я знаю, только что твой приятель сдох смертью бродячей собаки. Дошёл с наркотиками до животного состояния. И дальше издевался над тобой, пока был способен. Ох..... дружба.       — Михаил, следи за языком.       — Извините, Юрий Михайлович. Это я виноват.       Я знаю, что отец нас слышит. Ну и пусть, мне сейчас плевать. Вообще не до него.       — Да, Князев. Один за всех прямо. Просто эталонный злодей. Вот к тебе такие и тянутся.       — Я не буду ничего говорить. И так сказал больше, чем стоило.       — То есть даже помянуть добрым словом не хочешь?       — Чтобы что? Оправдаться? У меня никогда не получится. Выставить его святым? Он таким не был. А остальное посторонних не касается.       Вот и собрали пасьянс из вины. Так охренительно сместить акценты не туда, не способен даже отец.       — Я спрошу у Надежды Васильевны.       — Мама опишет тебе славного мальчика, выросшего в соседнем доме. Умеющего быстро заводить друзей, легко знакомиться и элегантно расставаться с девчонками. Коренного горожанина, собирающего грибы и ловящего рыбу лучше деревенских детей. Чудно воспитанного, с безусловным талантом к учёбе. Прирождённого актёра, умеющего отыграть трагедию, чтобы избежать строгого наказания. И вжиться в роль зрителя, когда играют другие. Идеального исполнителя воли режиссёра и фотографа. Жадного к изучению новых мест и получению эмоций. Неважно, какой ценой.       Лёша удивлённо смотрит на Андрюху. Я сажусь на кровати и медленно, чтобы Андрей мог отшатнуться в любой момент, кладу руку на его плечи. Он, поднимая голову, снимает мою руку своей, но с небольшим опозданием. Как будто может иногда позволить себе несколько секунд моей поддержки. А потом быстро рисует на новом листе портрет человека с фотографии. И, не показав никому результат, бережно складывает рисунок в карман. Думает несколько секунд и изображает Лёшку с гусём под мышкой, ошалело смотрящего, как я играю на курице вместо гитары.       У меня уже пальцы коченеют показывать. Холодина жуткая. А Андрей опять играет не так. Я сбиваюсь на первом же куплете. Шуры тактично молчат. Спор идёт не первый час и даже не первую неделю. Лёша по-моему вообще стал свои песни сочинять, чтобы отвлечься.       — Мой текст лучше.       — Лучше. Но он не подходит. Поэтому играй, как я сказал.       — Да идеально ложатся слова на твою первую мелодию.       — Идеально. Но я не могу такое исполнять.       — Почему?       — А ты не догадываешься?       — Нет. Мама сказала, что обороты нормальные.       — Ну если мама… Тогда пой сам.       — И спою.       — Вперёд. Я даже подыграю.       Отбираю у него гитару и выжидающе смотрю, как он очередной раз пойдёт на попятную. Но именно сегодня Андрей не собирается уступать. Ну и хорошо. Киваю головой, Поручик с Шурой начинают играть. Я жду. — Мне милый сказку обещал, Водил меня гулять к болоту. Он мне поэмы посвящал И серенады пел по нотам. Мы целовались средь дубов, И в роще обнимались жарко. А над сплетением голов Шептались ели, слившись в арки. За шагом шаг он вёл меня В мир откровений и желаний. Ночные грёзы ради дня Очередных лесных скитаний. Поляну милый выбирал, Я думала о брачном ложе. Но он всё чаще мне шептал: «О, как ты на неё похожа!» Ждала и жаждала утех, А милый будто отдалялся. И через месяц, как на грех, В лесу с кикиморой остался.       На середине песни он дотягивает до нужной высоты. И допевает тонким голосом. Шура пихает меня в бок.       — Гаврила, давай, так сделаем, действительно. Интересно же выходит.       — Ладно, если трое выступают «за», оставляем.       — Поручик и Лёша не голосовали.       Я в курсе. Но мне наконец удалось словить тебя на месте преступления.       — Третий я, Андрюха. При условии, что продолжаешь её петь сам.       Он тушуется, как будто не пытался воевать за своё произведение до этого.       — Я принесу другой текст. Для тебя. В смысле, чтобы ты мог спеть.       — На другую мелодию. Поехали уже дальше.       Я отдаю его гитару ему обратно. Пусть несёт. Будут хотя бы две наполовину и его песни.       Теперь приболел Шура. Я просто притаскиваю Андрея к нему домой после учёбы и вручаю ему конспекты, чтобы он успокоился. В училище он заниматься вообще не планирует. А вот после почему-то пытается слиться побыстрее. Вроде уже порешали про группу и его присутствие.       — К любимой торопишься, Андрюха?       — Ты заколебал, Мих. На любую проблему — одна версия.       Опа! Есть контакт. Но в каком направлении дальше искать?       — Ты обещал текст.       — Значит, принесу.       — И эскиз татуировки.       — Череп набей, если сильно припёрло.       Да что ж он опять завёлся-то? Шура замечает нашу перепалку. И предпринимает свою попытку угадать.       — Андрюха, сходи ещё за бутерами к моей маме. Вы голодные, наверное.       — Шур, неудобно. Я может, лучше тоже буду вечерами бате помогать на работе.       — Притормози, Князев. Сначала вуз себе найди с военной кафедрой. И готовься к поступлению. Пор, тебя это тоже касается.       А вот Шура похоже попал в точку. Андрюхе армия светит очень явно. У одного из завучей на него зуб после того, как Андрей написал на доске дивную поэму по мотивам найденного в стене тайника. Вадим Иваныч ходит боком, Чтоб не споткнуться ненароком, Потенциал не расплескать: В кармане каждом по ноль-пять. А брагу гонит в колбах чистых, Растя заядлых оптимистов. Розетки здесь не током бьют, А втихаря тебе нальют.       Причём Вадим Иваныч наблюдал процесс в режиме реального времени. Хоть бы кто знак подал. Если мы решение не придумаем, то Андрея через год и запакуют. До диплома доучиться ему никто не даст.       — Я пойду служить.       — Да тебя грохнут деды в первый же месяц.       — В Купчино за семнадцать лет не пропал и там выживу.       — Андрюха, сильно прессуют?       Зря спросил. И так понятно, что сильно. Вещей побольше напяливает, чтобы крупнее смотреться. С одной тетрадью ходит, чтобы легче было убежать. Ведь сейчас с длинной чёлкой он вообще, как готовая мишень, смотрится.       — Я на кухню. Завтра после учёбы куплю колбасу.       С кухни он возвращается только через полчаса, но зато с обещанным текстом для меня. И сразу садится за тетрадь с домашкой. Я откусываю бутерброд и начинаю читать. И тут же перестаю жевать. Т… м…, Андрюха! Вот в любой другой момент я бы понял. Хотя нет, я и сейчас… А пошло оно всё!       — Пацаны, слушайте. Только есть не советую. Там песня… В общем, как раз на эту тему. Шур, гитару подай, я сыграю.       — Про вампиров что ли, Гаврила?       — Про мясо, Шура. Свежеприготовленное. Но очень крутая.       Андрей прячет улыбку за тетрадкой. Ты, тихушник, я тебе отомщу. И я уже придумал как.       — Пой со мной, Андрюха.       Андрей делает большие глаза.       — Но текст же тебе понравился.       — Да, поэтому поём вместе. И даже не говори про другой вариант слов.       — А Шура?       — А я, Андрей, отдохну от двойной нагрузки.       Август у меня гостевой. Даже на днюху не дома родители согласились. Поэтому июль мы с Андреем отрабатываем под отцовским руководством на даче. Лёха нашёл себе какого-то двухметрового ровесника-гитариста и с ним сачкует огородную повинность. А отец, видимо, поставил задачу за месяц своего отпуска подготовить Андрюху к срочной службе. Мы с Лёхой за всё время существования дачи столько не вкалывали. Тем более маму задержали на работе в городе. Поэтому готовим тоже мы.       — Ходи уже с ней постоянно, Андрей. Нечего дёргаться за столом.       Андрей послушно опускает руку от забытой в ухе после прогулки по дачам серёжки. Такими темпами однажды отец и что-то из нашего творчества оценит. Если бы мы хоть иногда к гитарам подходили. И вдруг я понимаю, что отец обращается ко мне. Вот подстава.       — … поэтому поедете раньше.       — Хорошо, Юрий Михайлович. Вместе с Лёшей вы уедете в субботу, раз вас вызывают на работу. А мы с Мишей уезжаем завтра с утра. Моя бабушка будет только рада. Сарай сегодня покрасим.       Слишком в лоб выручаешь, Андрюха. Но у тебя и вариантов особо не было.       — Да, отец. Мы успеем.       — Михаил, я уже сомневаюсь, стоит ли тебе уезжать из города. Ты же ничего не слышал.       — Я весь внимание.       — Мих.       — Извини, отец. Я отвлёкся.       — Всё возьмёте там же. До заката доделать и убрать инструменты. На землю краску не лить.       — Мы постараемся, Юрий Михайлович.       Постарается он. Я честно крашу стенку. Уже вторую, между прочим. Он рисует что-то своё, совершенно не продвигаясь. Мне уже самому хочется на него наорать. Я перехожу на его сторону и вижу много вариантов одного и того же рисунка.       — Какой тебе на бумаге сделать?       — Андрюх!       — Ты тоже обещал. Но если передумал, я пойму.       — Я про другое. Не закрывай дверь.       Он ничего не отвечает. Но когда я делаю вид, что собираюсь вернуться к покраске, всё-таки кивает. От рисунков я в восторге настолько, что заставляю Андрея сначала сделать копии всех, а потом уже закрашивать. Поэтому мы ни фига не успеваем к поставленному сроку, и Андрюха наравне со мной тоже получает свои подзатыльник и выговор.       Пока мы пытаемся собрать вещи до отбоя, и я смотрю на эскиз татуировки, мне приходит в голову, как соединить всё представление о группе воедино.       — Андрюха, а пиши нам все тексты.       — У меня нет столько идей.       — Есть. Если рискнёшь остаться, как договорились на улице. Там явно не одни монстры. И даже если только они, можно с ними бороться.       — А ты мне советами снаружи помогать будешь, да? И в армию два года письма писать с нотами?       Андрей изображает злую насмешку. Выходит плохо. Я молчу, а потом с лёгкостью валю его на пол. Потом ещё раз. Просто побеждаю в каждой схватке. Да блин, даже не серьёзно.       — Ты что за всю жизнь один приём выучил, Андрюха? Неожиданное нападение?       — Я сегодня плохо защищаюсь.       — Так защищайся хорошо. Тебе по ходу не только советы нужны, а и реальная помощь.       Я перестаю с ним бороться. Андрей пересаживается на кровать тяжело дыша. Шура прав, надо что-то решать.       — Попроси прощения у Иваныча. Он остынет.       — Слишком жёсткий косяк. Это факт. Я не смогу играть в группе. Вы пойдёте дальше без меня. Два года — слишком долго.       — А полтора тебе сойдёт?       — Мих.       — Что, Мих? Побегай пару лет, может законы поменяются.       — Вы оба сейчас замолкаете. Или ваша группа заканчивается прямо сегодня.       — Да, отец. Извини. Конечно, всё будет по закону.       Я дёргаю Андрея вниз, и мы садимся на пол максимально далеко от отцовской стенки.       — Я не…       — Как мне перед отцом прощения просить, так вперёд, Мих. А сам трусишь. Берёшь прямо завтра свой спирт и бронебойные сигареты и идёшь к Иванычу. Он всё лето в училище торчит.       — Предлагаешь дешёвую подачку?       — Повод для беседы. А на распределении, может, повезёт ещё продержаться годик-другой.       — Для этого мне нужно выставить себя на посмешище? Сделаться шутом?       — Да не… Подожди, ты сказал шутом? Так это же определённо наша тема.       — Ну конечно.       Андрей, Андрей. Нельзя говорить обычным голосом. Я ведь не зря тебе прямо в ухо шептал. Отбой — это святое. Но после отцовского обряда изгнания из нас бесов путём мастерской отчитки никакой препод уже не будет тебе страшен.       Б…., это оказывается больно и долго. Но мне хватает ума не сказать, что Андрей отделался гораздо меньшей кровью. С него станется и восстановить мнимую справедливость. Хотя его бледного лица на стуле рядом вполне достаточно. А ещё он пытается сообщить мастеру, что цвет неправильный, контур не тот, и можно делать и поосторожнее. Хорошо, что за руки перестал хватать. Пьяный вдрызг, но от его присутствия действительно легче. Всегда. Даже таскать на пару ящики с резисторами, чтобы упёртый физик его простил.