Глава XII: Божья кара

«На тяжкое изгнанье осуждённый,

Узнаешь ты, озлоблен и уныл,

Как горек хлеб, чужими поднесённый,

Как путь тяжёл по лестницам чужим.»

Данте Алигьери

________________________________

«В траве скрывается змея.»

Вергилий Марон

      Голова просто раскалывается, неприятные импульсы боли в затылке вызывают тошноту. По лицу стекает тёплая жидкость. Осознание того, что я ранена и это кровь, приходит не сразу, но стоит этой мысли зародиться в голове — тут же бьёт по мозгам. Слабость постепенно отпускает, но всё равно разлепить веки стоит невероятных усилий.       Тёмное помещение без окон и лишь с одной дверью. Как только боль слегка утихает и я снова могу мыслить, пусть приторможенно, но с приемлемой эффективностью, сразу понимаю, что нахожусь в подвальном помещении. В воздухе висит тишина, прерываемая лишь отдаленными шорохами и скрипом старых балок. Я чувствую что-то сзади себя, вижу лёгкое свечение, и только теперь до моего носа доходит слабый аромат каких-то благовоний. Снова эти свечи. Когда глаза достаточно привыкли к темноте, я смогла разглядеть перед собой тотем Бафомета. Пытаюсь привстать, но конечности не поддаются: я чувствую, как веревка жёстко давит на запястья.       Все мои попытки растянуть верёвку тщетны. Такую можно только разрезать или попытаться растрепать. Я уже ощущаю, как мои ногти ломаются и начинают кровоточить, но выходов у меня не так уж и много. Я решаю, уподобившись змию склизкому, извиваясь, доползти до стены, вновь пытаюсь встать, но слышу сзади чьи-то шаги. Несколько секунд спустя чувствую на шее холодный металл. Сглатываю ком в горле, стараясь не двигаться. Чувствую чужое дыхание на затылке, до дрожи ровное и спокойное. Но похититель не спешит говорить, а лишь оставляет лезвием ножа неглубокую царапину близ ключицы и отходит. Я поворачиваю голову и замечаю, что он стоит возле какой-то чаши и смешивает странные травы, после чего, несколько раз постучав по обуху ножа, роняет несколько капель моей крови внутрь.       — Ты не совершила ту же ошибку, что и твой отец, Криста. Похвально. Ты умнее, — он наконец заговорил, и я на секунду застыла, узнав его голос.       — И какую же ошибку он совершил? — Несмотря на своё положение, я пытаюсь узнать у него то, что касается моей семьи.       — Ох, так ты ещё не проглотила свой язык? — Я слышу в его голосе издёвку, и только потом он подходит и становится возле меня.       Постепенно, разглядывая своего похитителя в тусклом свете подвала, я начинаю всматриваться в его облик более детально. Теперь каждая черта его лица кажется особенно живой и интригующей, но вместе с тем мерзкой и отталкивающей. Поджарое телосложение, короткие, чуть блестящие русые волосы, слишком острые черты лица и серые, как сталь, глаза, которые смотрят на меня с точно таким же пронзительным интересом, как и в первый день моей работы. Меня пробирает дрожь и негодование. Неужели он всё это время был так близко? Наблюдал за нами, слушал разговоры и даже вникал в курс всех дел и расследовал их! Влился в общество, как волк в стадо овец, и исподтишка убивал!.. Я смотрю на него, и хочется встать, врезать ему до такой степени, чтобы он потерял сознание… Но я не могу.       — И кто же ты, если не простой полицейский? — Не отрываю от него взгляд, и он садится на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной.       — Я и есть простой полицейский, — на его лице появляется ехидная улыбка, — точнее, был им, пока не пришла ты. Как тебе осознание того, что все эти убийства начались из-за тебя? — Он проводит пальцем по моей щеке, и я отворачиваю голову.       — Я не виновата в том, что у тебя едет крыша. — Он смеётся, когда слышит злобу в моём голосе.       — Едет крыша? О, нет… Я просто хочу, чтобы всё было справедливо! — Он достал из кармана какую-то фотографию, вертя ей перед моим лицом. — Знаешь ли ты, что такое чувство беспомощности? Когда тебе приходится каждый день жить, зная, что тебя ненавидят?       — Что ты, чёрт побери, несёшь?!               В ответ похититель останавливает руку, а мне приходится наклонить голову, чтобы рассмотреть изображение. На нём изображена супружеская пара, а рядом с ними — ребёнок. Под тусклым светом от свеч я наконец-то разглядываю их лица, и внутри меня что-то сжимается. На фото мой отец, ещё молодой, только выпустившийся из академии. Он стоит рядом с женщиной, которую я никогда не видела. И этот маленький русоволосый мальчик, его пронзительные серые глаза смотрят мне в душу. Неприятная, как паук, догадка заползла в мозг, и я застыла, смотря то на отца, то на мальчика. Всё это время мужчина с интересом наблюдал за моими эмоциями.       — Будут ещё глупые вопросы, Криста? — Он убирает фотографию обратно и теперь ждёт моего ответа.       — Не может быть. У отца не было другой семьи, зачем ты лжёшь?! — Произношу я ревностно, пытаясь отстоять честь отца, хоть и сама уверенности в своих словах не слышу. — Поиграть захотел? Со мной это не прокатит!       — Думаешь, я лгу? — В противовес насмешливому тону мужчины взгляд его становится холодным, и он, сбросив со стола коробку, начинает раскладывать фотографии. — Здесь мы на футболе, а здесь на рыбалке. Хочешь сказать, я подделал двести пять фотографий?! — грубо схватив меня за волосы, похититель приподнимает меня и тыкает лицом в бумажки. — Да плевать мне, что ты считаешь! Думаешь, мне есть дело до твоих чувств?!       Боль по-новому окутывает мой разум, и кажется, что кровь из раны на голове пошла с новой силой. Я дёргаюсь, пытаясь хоть как-то отстраниться от мужчины, но не получается. Он сильнее вжимает мою голову в жесткую, шершавую, словно наждачная бумага, деревянную поверхность, затем отпускает, смотря, как на моем лице размазалась кровь вперемешку со слезами. Осознание, словно клинок, поражает меня, и даже нет дела до того, что он говорит и в каком я положении.       — Думаешь, мне было приятно узнать, что он бросил меня с этой сумасшедшей женщиной? Что нашёл какую-то молоденькую тупую блондинку и зачал с ней ребёнка?! — Его дыхание сбивается от злости, а я боюсь поднять взгляд. — Если да, то ты ещё тупее и наивнее, чем я думал. Полна стольких грехов… А ведь он ещё посмел назвать тебя так, будто сделал одолжение мне! Ведь меня зовут Кристофер, похоже, а?       — Я не понимаю… он не мог так поступить. На то должна была быть причина… — Я пытаюсь кричать на него, но выходит хрипло и сдавленно. Убийца лишь усмехается. — Он был хорошим человеком, а ты убил его!       — Хорошим?! Ты правда думаешь, что человек, который нашёл счастье в грехе, хороший? Он был слеп, похотлив, гневен в своих убеждениях… А ты, — Кристофер приподнял меня за подбородок, вынуждая посмотреть в глаза, — ты просто его уменьшенная женственная копия. Есть ли больший грех, чем найти любовь в запрете? Подобно Еве, нарушаешь правила и идёшь вслед за Дьяволом. Вот только Он тебя не похвалит, а покарает.       — А ты? Бог не простит твоих действий, и ты никогда не сможешь найти очищение. Ты будешь гнить в земле, ведь в твоей вере нет ничего верного и правильного. Ты думаешь, что сможешь выпросить у небес место в раю, но ты ещё больший глупец, чем кто-либо другой! — Аки змий, вместо слов я будто плююсь ядом. — Та «сумасшедшая женщина» — твоя мать? Тогда неудивительно, что у тебя самого проблемы с головой. Думаешь, поступаешь правильно, но ты лишь гнусный, грешный, злопамятный и… — Я не успеваю договорить, как он наотмашь бьёт меня по щеке. На языке появляется привкус металла.       — Как ты… как ты смеешь?! Я не грешен! Бог простит все мои грехи, когда я закончу этот порочный круг и вознесусь к небесам! А ты будешь гнить здесь, ведь никто не сможет найти твоё тело в этом месте. — Он замахивается ещё раз, но останавливается, будто вспомнил что-то.       Кристофер начинает шептаться сам с собой, будто перед ним сидит ещё один человек — он даже называет его по имени, которое, впрочем, я не расслышала из-за звона в ушах, вызванного очередным приступом боли. Я пытаюсь вникнуть в односторонний диалог, но в ушах стоит звон. Убийца резко встаёт и отходит от меня, зажигая свечи на тотеме, озаряя его. Я чувствую, что вот-вот случится что-то нехорошее и, превозмогая боль в пальцах, продолжаю пытаться растрепать нити.       — Удивительно, но ты смогла сбить меня с толку. Впрочем, тебе это ничуть не поможет. Ведь мы должны совершить соитие, и я отдам твою душу Сатане, а сам очищусь от всех грехов, — мои глаза расширяются в ужасе, когда он произносит эти слова.       Я поворачиваю голову и в бессилии смотрю на то, как он снимает обычную одежду и надевает какой-то странный наряд. Сердце начинает сильнее колотиться от осознания, что лежу я здесь в одной ночной рубашке, и тем хуже для меня.       — Ты… что ты говоришь? Это же грех. Мы брат и сестра, — я с трудом встаю и забираюсь в угол комнаты, — это не путь к очищению, а лишь шаг в бездну.       — И даже дочери Лота переспали с отцом для воссоздания племени, и мы с тобой ничем не хуже. Ты не познаешь кары Божьей, если добровольно поможешь мне завершить ритуал, и да простит тебя Люцифер в твоих грехах и оставит подле себя, как верного слугу.       Убийца продолжает нести какой-то бред, а моё сердце уходит всё глубже в пятки. Я не знаю что делать, но чувствую, что верёвка уже не такая тугая, а значит, я близка к цели. Я слышу запах прокаливаемого железа, в комнате становится жарко. Он подходит ко мне и с силой прижимает к стене. На долю секунды я чувствую что-то горячее в районе плеча, а потом моё тело прожигает адская боль.       — Да будет даровано тебе имя Абаддон, в честь демона разрешения и уничтожения. Всё к чему ты прикасаешься, разрушится, всё чего ты возжелаешь, будет уничтожено. — Он убирает от меня клеймо и наблюдает на своё творение, после чего разворачивает меня лицом к себе. — Так-то лучше, сестрица. А теперь перейдём к главному.       Страх сковывает моё тело от головы до пяток, но я всё ещё отчаянно борюсь с путами. Сломанные ногти и стёртые в кровь запястья почти не отвлекают меня пульсирующей болью. Давай же! Внезапно я чувствую легкий рывок, достаточный, чтобы ослабить верёвку с одной стороны, и начинаю интенсивнее дёргать руками в разные стороны. Поднапрячься бы ещё чуть-чуть…       Боль смешивается с отвращением, когда я вдруг чувствую на своём теле его грязные руки. Он водит везде, где захочет, и пытается силой развести мои ноги в разные стороны. В его глазах читается только безумие, и ничего больше. И когда он касается моей шеи губами, я с силой дёргаю рукой, наконец разрывая верёвку, и, схватив первое, до чего смогла дотянуться в полумраке, — поднос со свечой — наотмашь бью убийцу по голове и скидываю с себя. Думать нет времени. Я быстро выбегаю в дверь, захлопнув её и бегу по лестнице. Подальше, только бы подальше от него!       Кристофер держит руку на голове, а после смотрит на кровь. На его лице появляется злорадная улыбка, будто он смог достигнуть своей цели без особых усилий.       — Беги, зайчонок. Ведь ты бы не смогла выбраться, если бы я не позволил, — он смотрит на верёвку, — и твой отец был лишь наживкой, как можно было это не понять? А ты молодец, Дэвид. Это был реально хороший план, — безумец смотрит в пустой угол и улыбается ему.

***

      — Чёрт! — Коннор почти кричит, не в силах сдерживать эмоции. Прошёл уже час, а у них нет ни одной зацепки. Никто не может ни помочь, ни сказать хоть что-нибудь толковое. Хэнк наблюдает за ним, но даже он не знает, что сказать или предложить.       — Сынок, успокойся, — он кладёт руку ему на плечо, — выдохни и сохраняй холодный рассудок. Мы найдём её.       — Я не знаю… не могу ни за что уцепиться. Абсолютно ничего нет. А что, если она уже мертва?! — Он оборачивается и негодующе смотрит на старика, но тот лишь одаривает его сердитым взглядом.       — Не смей так думать. Хватит сопли на кулак мотать. Собрался и ищи дальше!       Коннор садится за массивный деревянный стол, его руки опущены вдоль туловища, кулаки слегка сжаты. Взгляд его устремлён в пустоту, словно он видит что-то гораздо дальше зала, в котором находится. Глубокие морщины на лбу говорят о том, что ум его загружен тяжёлыми мыслями, а губы слегка сжаты, выдавая внутреннее напряжение. Чувство беспомощности оседает тяжёлым мундиром на плечи Коннора, окутывая его, как темная тень. Он чувствует, как каждый вздох напоминает о его безысходной ситуации, как будто воздух становится всё гуще и тяжелее с каждым мгновением. Жёсткий стул, на котором он сидит, словно стал символом его скованности и ограниченности. Шум в департаменте полиции Детройта только усиливает его внутреннее беспокойство, заставляя тириумный насос биться все быстрее и быстрее, словно пытаясь выбросить из себя эту тяжесть.       — Коннор? — К нему подходит молодая девушка, протягивая документы, — мы сделали экспертизу того куска кожи. И кое-что нашли, думаю, тебе это понадобится.       Он быстро выхватывает документ, не забыв при этом благодарно (на деле лишь механически) кивнуть, и начинает внимательно его изучать.

      «Имя: Кристофер Моррисон

Возраст: 33 года

Место жительства: 4819 Mcclellan Street, Wayne County, MI.

Примечания: Всю жизнь прожил с матерью после ухода отца. Учился в школе при церкви святого Михаила. С отличием окончил полицейскую академию Нью-Йорка. Мать скончалась от пневмонии. Служила при церкви и учила своего сына тому же. Но в прошлом страдала от шизофрении и раздвоения личности. Слабые симптомы были замечены и у её сына».

      Схватив за руку и рассказывая всё на ходу, Коннор потащил на улицу, а затем и вовсе бесцеремонно затолкал несчастного Андерсона в машину и поехал по дороге, вызывая опергруппу и наряд по только что узнанному адресу.

***

      Я осторожно пробираюсь сквозь пустынные коридоры огромного дома, каждый шаг сопровождается тихим эхом в пустоте. Старинные картины на стенах свидетельствуют о богатой истории этого места, но сейчас их красота кажется пугающей в темноте. Слабое свечение фонарей лишь еле-еле освещают путь, создавая зловещие тени, которые словно подстерегают из углов. Запах старины и пыли пропитывает воздух, заставляя меня прижимать ладони к носу, пытаясь уменьшить его пронзительность. Хрустальные люстры, роскошные диваны и антикварная мебель создают впечатление роскоши и изобилия, но сейчас во всей этой атмосфере витает лишь угроза и опасность.       Звук моего дыхания кажется очень громким в мрачной тишине дома, скрип каждой половицы под весом моего тела звучит, как удар часов. Я осторожно заглядываю в каждую дверь, пытаясь найти укрытие от угрозы, которая осталась где-то позади. Каждый шум заставляет меня замирать от напряжения, а каждое скрипучее дерево создает иллюзию, будто кто-то следит за всеми моими действиями. Пол устлан мраморными плитами, отражающими тусклый свет. Стены украшены гобеленами с изображением мифологических сцен и портретами суровых мужчин и бледных женщин в старинных одеждах.       В центре зала стоит массивный стол из чёрного дерева, окружённый высокими стульями с резными спинками. На столе мерцают серебряные подсвечники и хрустальные графины, отбрасывая причудливые тени на стены. Я обхожу стол и иду в соседнюю комнату. Мне нужно найти выход отсюда. Кабинет хозяина дома погружен в ещё более глубокую темноту. Здесь стены увешаны картинами с изображением мрачных пейзажей и батальных сцен. За массивным дубовым столом возвышается кожаное кресло с высокой спинкой. Я осматриваю все предметы, которые лежат на поверхности. Множество книг: Библия, Ветхий Завет, Сатанизм ЛаВея и множество старинной литературы. На краю стола стоит фотография, которую он показывал мне. Неужели, до сих пор хранит воспоминания? Лжец.       На мои глаза попадается блокнот с изображением Ада Данте в виде конуса. Я хватаю его и прячусь под стол. Его личный дневник в котором он описывал всё своё детство. Мне не было интересно, но я мельком прошлась по корявому почерку. Но дальнейший текст был лишь описанием его убийств и общей ненависти ко всем.

«Сегодня я убью Себастьяна Калверт».

      На душе скребут кошки, когда я узнаю имя своего отца. Страх ушёл на второй план, теперь мной двигала жажда знать его действия в тот день.

«Я оставил ему послание и он должен прийти туда один. И он придёт, слишком самоуверенный. Думает, что сможет поймать меня. Но что будет, когда он увидит моё лицо? Сможет ли выстрелить?»

      Дальше листы запятнаны кровью и почерк становится более импульсивным. Мало что можно разобрать, особенно в темноте.

«Он не смог выстрелить. Плакал и умолял простить его. Поговорить с ним. Как же мне было приятно видеть, как он стоит на коленях и молит меня о смерти. У него уже давно нет пальцев, а на лице до ушей разрезана улыбка.»

      Я не могу читать дальше. По глазам скатываются горячие слёзы, а в душе словно зияет дыра. Оставив блокнот на полу, я встаю и иду дальше, совершенно игнорируя то, что мои ноги дрожат. Я выхожу в смежную комнату. Библиотека представляет собой настоящее сокровище. Тысячи книг в кожаных переплётах теснятся на полках из тёмного дерева, уходящих под самый потолок. Здесь можно найти редкие издания, старинные рукописи и фолианты, хранящие в себе тайны прошлого.       Огромный дом кажется лабиринтом, в котором легко заблудиться, исчезнуть, стать пленником своего собственного страха. Я ощущаю, будто время здесь остановилось: каждый уголок кричит загадками прошлого и скрывает в себе множество тайн. Сердце бьется сильнее, чувство опасности нарастает с каждой минутой и я понимаю, что нужно найти выход из этого кошмара, пока не стало слишком поздно.       Я подхожу к окну и понимаю, что, если придётся, не побоюсь его разбить. Раздвигаю шторы и вижу, что на них стоят решётки, а на улице множество деревьев. Мы в лесу. Теперь моё сердце по-настоящему замирает, ведь я слышу его шаги. Они эхом разлетаются по дому, и он тихо насвистывает какую-то мелодию. Мои руки дрожат, и я пригибаюсь за диваном, стараясь прийти в себя. Мне нужен план. Внимательно осматриваю еле освещённое помещение: есть места где можно спрятаться, не думаю, что он лучше меня видит в темноте. Перебегаю под стол как раз перед тем, как за диван заглядывает убийца.       Я вижу его силуэт, он проходит мимо, держа в руках странный кинжал. Такой я помню с прошлого дела, значит он и правда был последователем того оккультиста. Всё начинает вставать на свои места: одним пожизненным ему точно не отделаться. Разумеется, если я ещё выйду живой. Как только он скрывается за углом, я вновь выбегаю в коридор и иду по нему. Я всё ещё на втором этаже, значит, нужно найти лестницу. На моё удивление, я делаю это быстро и без каких-либо проблем спускаюсь к двери. Она открыта.       Я хмурюсь и не понимаю, почему всё так легко. Внезапно, мимо моей головы пролетает кинжал. Я не оборачиваюсь, а просто начинаю бежать прочь по тропинке. Проклинаю себя за то, что пускаюсь в бегство по мрачному лесу, когда каждое дерево кажется враждебным, словно причастное к этой погоне. Трава под ногами шуршит. Луна блестит сквозь раскинутые ветви, бросая жуткие тени на землю, подчёркивая моё беспокойство и отчаяние. Ноги рвутся вперёд, сердце стучит так громко, что кажется, будто его слышит каждое существо в этом темном лесу. Я оборачиваюсь и не вижу его, он пропал как призрак. Бежать дальше уже не хватает сил.       Лес стоял, окутанный зловещей тишиной, словно затаив дыхание. Вековые деревья, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы ведьмы, переплетались в непроходимую чащу. Тусклый свет, пробивающийся сквозь густую листву, окрашивал все вокруг в болезненно-зеленые и серые тона. Воздух был тяжелым и влажным, пропитанным запахом прелой листвы и сырой земли. Под ногами пружинила мягкая ковровая подстилка из мха, скрывающая корни деревьев, похожие на змей, выползших погреться на солнце.       Ветки деревьев, усыпанные каплями дождя, словно слезы, стекали по стволам, создавая иллюзию движения. Изредка где-то в глубине леса раздавался треск сухих веток, похожий на стоны призраков. Туман, медленно стелющийся по земле, скрывал очертания предметов, превращая лес в призрачный лабиринт. Казалось, что за каждым поворотом тропы таится что-то зловещее и непредсказуемое. Лишь изредка карканье ворона нарушало тишину, словно зловещее предзнаменование.       Внезапно кто-то сильно толкает меня и падаю лицом вниз на покрытую мхом почву. Тяжелые шаги приближаются, и потом я ощущаю давление на спине, жёсткие пальцы обвиваются вокруг моей шеи, начиная медленно, но уверенно перекрывать мне доступ к кислороду. В рот попадает земля и мох.       Я пытаюсь вырваться, плачу и кричу, но мужчина сверху кажется непоколебимым, его дыхание прижимается к уху. У меня начинает темнеть в глазах, как вдруг что-то с силой сбрасывает его с меня, и я слышу глухой стук о дерево. Я поднимаюсь на ноги и перевожу дыхание, чтобы увидеть, что происходит. Перед глазами мелькают два крепких рослых мужчины, у одного из которых на виске светится диод. Коннор с заставившей меня вздрогнуть силой ударил убийцу по лицу. Раздался хруст и короткий рваный вздох, переходящий в хрип. Коннор яростно подсекает убийцу, заставляя того упасть ничком. Андроид немедленно опускается следом и пытается ухватить его за шею, взять на удушающий захват. Напряжение сгущается между ними, пока конфликт нарастает. Однако вскоре мужчина снова на ногах, и несмотря на все полученные травмы, он делает обманный замах сверху, а потом бьёт снизу, сбивая Коннора с ног. Я наблюдаю за этим ровно до того момента, пока не замечаю пистолет на земле. Я поднимаю его и проверяю обойму. В ту самую секунду, когда затвор щёлкает, загоняя патрон в ствол, я слышу:       — Лучше не глупи, иначе ему конец. — Кристофер держит Коннора, прижав к его горлу кинжал.       Я вижу не просто блики — самое что ни на есть безумное свечение в его полных агрессии глазах, и атмосфера наполняется электричеством, намекая на неизбежное столкновение, которое станет точкой невозврата. Андроид в его руках будто начинает глючить, когда тот открывает панель на животе и дотрагивается до проводов.       — Хотя, знаешь, — он на долю секунды отвлекается, воспользовавшись моим секундным замешательством, и достаёт из-за спины пистолет, прижав к виску Коннора, — так будет точнее.       — Отпусти его… — я не собираюсь убирать пистолет, но и не позволю ему первому выстрелить. — Кристофер, перестань.       — Не то что, убьёшь меня? Ох, малышка, это ведь не самое страшное наказание. Ты не хочешь убивать меня, хочешь чтобы мучился больше, — он смеётся, когда видит мои дрожащие руки. — Такая взрослая, но такая трусливая.       — Твоя мать тебя ненавидела, — на удивление, Коннор заговорил, — считала тебя отродьем. Заставляла служить Богу и каждый раз наказывала за то, что ты неправильно произносил слово при молитве. Когда пропускал служения или выражался непристойно.       — Ты… заткнись! — Кристофер громко крикнул, и теперь я видела слёзы на его глазах. — Замолчи, механический урод! Ты ничего не знаешь!       — Знаю. Ведь отец бросил тебя из-за твоей поехавшей матери. Она пыталась утопить тебя, избивала, морила голодом. И тебе не с кем было поделиться. — Я наблюдаю за ними, держа мужчину на мушке, а сердце будто проткнули тысячи иголок.       — Мне есть, с кем поговорить! Это Дэвид. — Он смотрит куда-то на ствол дерева и только теперь до меня доходит, что он просто-напросто болен. — Я не отхожу от плана! Она здесь, и он тоже. Я добьюсь очищения, я добьюсь отмщения!       Убийца кричит, будто стремясь нарочно надорвать связки. Я тем не менее держу пистолет прямо, а глаза мои мечутся из стороны в сторону, пытаясь зацепиться хоть за что-то полезное. Вот Хэнк — прячется за деревом, сжимая пистолет и кивая мне. А я не могу пошевелиться, меня словно сковали цепями, и я боюсь сделать хотя бы один маленький шажок. Но с каждым его словом, в моей душе разверзается настоящая Бездна.       — Ты больной ублюдок! — Я больше не могу сдерживаться и вести себя спокойно. — Отпусти его, иначе, я заставлю тебя мучаться намного сильнее, чем ты заставлял других. Я уничтожу всё, что тебе дорого и поверь, твоя жизнь превратиться в самый сущий Ад.       — Это ты мне говоришь? Я пострадал из-за тебя! Из-за твоей шлюхи-матери! Ты уже забрала у меня нормальную жизнь! И я сделаю то же самое — заберу твою. Я уже убил твою семью в Нью-Йорке. И убью её здесь. Твой брат так просил отпустить его, так кричал и плакал, — стоит ему упомянуть это, гнев в моих венах закипает, — а твой отец? Глупец. Пытался поймать меня, но сам же совершил ошибку. Ведь он не выстрелил.       — Да, он совершил ошибку. Ведь нужно было убить тебя, когда ты был ребёнком! Сразу избавиться от проблемы. Твоя мать была умна, она так и хотела сделать. И жаль, что у неё не вышло. — Я вижу как мои слова его задевают.       На серых глазах выступают слёзы и он немного ослабляет хватку, но всё же не собирается отступать. Вены на лбу и руках вздулись настолько сильно, что вот-вот лопнут. Ненависть переполняет нас обоих и кажется, никто не в силах остановить это бушующее пламя.       — Ты даже представить не можешь, как тяжело мне было. Ты тупая высокомерная сука! Жила как в шоколаде, имела всё что хотела и брала тех, кого хотела. — Кажется, будто из его рта течёт пена, — ты будешь страдать и очень сильно.       Он вновь прижимает пистолет к голове Коннора и взводит курок, снимая оружие с предохранителя. Внутри меня пылает огонь ярости. Он всегда был так близко, но вместо того, чтобы попытаться наладить контакт, он просто решил мстить мне. Убил мою семью и теперь пытается вновь сделать мне больно. Больше не позволю. Я крепче сжимаю пистолет и тоже взвожу курок, наблюдая за Кристофером. Он даже не шелохнулся. Мы смотрим друг на друга с ненавистью, вот только кто успеет выстрелить первым? Дрожащими пальцами я жму на спусковой крючок в ту же самую секунду, как слышу чужой выстрел.

***

      Старый дуб, ставший немым свидетелем того, как двойная вспышка огня и последовавший незамедлительно сдвоенный громкий звук первыми нарушают ночную тишину, недовольно скрипнул, когда минуту спустя раздались крики, лай собак и вой полицейских сирен. В считанные секунды место оказалось оцеплено десятком вооружённых людей в чёрных кевларовых жилетах. Из кроны старого дуба вылетела заспанная птичка, чей сон невольно потревожили вздумавшие именно здесь устроить такой беспорядок. Каркнула было сидящая где-то в темноте ворона, но быстро умолкла, словно не желая встревать в и без того напряжённую ситуацию.       Я нахожу в себе силы разлепить зажмуренные глаза и вижу, как кровь стекает по лицу Кристофера. Мои руки дрожат, и пистолет просто выпадает из них на землю. Я медленно опускаюсь на колени и в исступлении смотрю перед собой. Хэнк что-то кричит, и я вижу, как сюда бегут оперативные сотрудники. Внутри всё сжимается, и я не сдерживаю вырывающийся из груди крик. Из простреленной ключицы идёт кровь, но я уже не чувствую никакой жгучей боли, кроме душевной.       — Она есть Гнев, а я — Уныние. И два демона схлестнулись в битве за снисхождение Божье. И пал Дарион, демон уныния, от руки Аббадон, демона разрушения и гнева, — Кристофер говорит это громко, явно читая молитву, которую никто никогда не слышал. — Да простят меня отец мой и мать моя за пороки людские. Да буду я вечно виновен в сердцах человеческих, но пред тобой, Господь, я буду чист! — Изо рта маньяка потекла кровь, и он начал захлёбываться.       Я смотрела на него, не в силах остановить собственную истерику. Горло не просто саднило от громкого крика — его буквально разрывало, и поначалу я даже не почувствовала, как меня кто-то настойчиво трясёт. Коннор стоял передо мной, опустившись на колени, пытаясь обратить на себя внимание. Его холодные руки касались моих щёк, стирая слёзы, моих волос, убирая с лица растрёпанные пряди… А губы оставляли лихорадочные поцелуи, между которыми звучали произнесённые громким шёпотом благодарности и утешения. Его правая ладонь была слегка посиневшей от стекавшей по ней струйки тириума. Кристофер всё-таки выстрелил, но не в голову андроида, а в плечо. Пуля прошла навылет и угодила прямо в меня. Но я не отрываю взгляд от своего новопровозглашенного брата. Моя пуля попала ему в горло, и он мучительно умирал, но на его лице не было сожаления, скорее наоборот — триумф, победа. И только теперь я осознала, что это было лишь частью его игры. Он хотел, чтобы я сбежала. Чтобы Коннор приехал сюда. Чтобы я его убила.       — Всё это время я играла по его правилам… — я еле слышно шепчу, и Коннор с Хэнком внимательно меня слушают, — это он подговорил того человека, чтобы тот явился с повинной. Он украл моего брата и свалил всё на своего кумира. Он подкинул кусочек кожи, чтобы вы нашли его дом. Он рассчитал абсолютно всё, даже время. Позволил мне сбежать, встретиться с вами. Он убил моего отца, чтобы закинуть наживку. Ведь он не был грешен Гневом. Гневом… была я. А он — Унынием. И он победил.       — Криста, забудь ты об этом хоть на секунду! Главное, что ты жива. — Коннор продолжает успокаивать меня и придерживать, чтобы я не упала. — Криста? Криста!       Я уже не слышу ни голосов, ни посторонних звуков. Перед глазами всё плывёт, и я постепенно начинаю падать прямо в объятия возлюбленного. Сознание покидает меня, оставляя только темноту.

***

      Я открываю глаза и вижу улыбающееся лицо Коннора. Перевёрнутое. Он нежно поглаживает меня по волосам. Я улыбаюсь ему в ответ и слегка приподнимаюсь, чтобы притянуть его к себе в безмятежном поцелуе, а потом снова опускаюсь на его мягкие колени, где, собственно, и лежала последние пятнадцать минут, убеждая его, что моё решение обдуманное и рациональное.        После того происшествия прошло несколько месяцев. С меня сняли обвинения в убийстве подозреваемого, свалив это на самооборону и защиту жизни других людей. Раны на теле давно зажили… Почти все       — Крис, я спрошу в последний раз: ты точно уверена, что хочешь вернуться? Может, стоит попробовать заняться чем-то другим? — я фыркаю и поворачиваюсь набок. Андроид задумчиво проводит пальцем по шраму, а после оставляет краткий поцелуй.       — Да, Коннор. Я уверена. Пора уже вновь ловить ублюдков и раскрывать нелепые преступления, — я слегка улыбаюсь ему. — В конце концов, у меня это хорошо получается.       — Очень хорошо… — он ещё несколько секунд смотрит на клеймо на моём плече, после чего аккуратно перекладывает мою голову на подушку, встаёт и уходит на кухню за моим обещанным получасом ранее чаем.       Я несколько секунд ворочаюсь, но всё равно встаю, в десятый раз за день по привычке лезу в карман за сигаретами, и в сто десятый звонко бью себя по лбу, ведь Коннор настрого запретил мне «даже смотреть, нет — даже думать об этой дряни», как он сам недавно выразился, выбрасывая полную пачку в мусоропровод.       Я мягко, почти невесомо дотрагиваюсь пальцем до букв на своём плече. На удивление, кажется, будто рана до сих пор болит и жжёт. И хоть теперь клеймо навсегда останется мне напоминанием об этом деле, я не чувствую ни ненависти, ни досады... Почти. Пускай оно свидетельствует о моём проигрыше.       В первую очередь, проигрыше самой себе.