Глава 38. Часть 2. Загнанный в угол

Эйгон смотрит на Деймона, а в мыслях его всплывает зеркало. Не то, что стоит в его покоях, отражая его молодое, но уже смертельно усталое лицо, а зеркало, сотканное из прожитого и грядущего. Зеркало, где время теряет свою линейность, где он может увидеть себя — того, кем был, и того, кем может стать, если осмелится отпустить контроль и позволит своему настоящему нутру вырваться из мысленных темниц. Это всегда страшно. Нет битвы более жестокой, чем та, что ведется внутри себя, особенно, если по ту сторону обитает чудовище, разбуженное болью. Чудовище, загнанное в угол, не думает о спасении. Оно скулит, рычит низким, утробным звуком, скребет когтями по невидимой преграде, сгорая от нетерпения. Его клыки обнажены в вечном голоде и требуют жертвы, мечтая впиться в нее с силой, разорвать, уничтожить, утолить жажду, которая теперь никогда не иссякнет. Эйгон знает это чудовище. Это не монстр из страшных сказок, не порождение ночных кошмаров, это часть его, та, что до этой ночи шептала лишь сомнения, питала неуверенность и заставляла отступать, когда нужно было идти вперед. Его вечный спутник, его внутренний критик, его самый беспощадный судья, твердивший о том, что он худший из всех людей, когда — либо рожденных на этот свет. Быть может, Эйгон и не был таким прежде. Но теперь, он несомненно им станет. Кинжал Завоевателя покоится на его поясе. Стоит поблагодарить за это Эймонда, ведь с той ночи, как любимый брат устроил ему западню, Эйгон больше не расстается с легендарной игрушкой предков. Может, все не зря? Его рука дергается, желая нащупать приятную выпуклость рубина на рукояти. Соблазн почти невыносим, почти осязаем. Обещание скорой расправы, мести, которая кажется такой близкой, — все это будоражит сердце, подталкивая к действию. Холодное лезвие, кажется, пульсирует собственной волей, желая испить крови Порочного принца и оборвать его жизнь. Нужно лишь подойти к нему поближе, выбрать правильный угол и собрать все силы для точного удара. Что-то внутри сопротивляется. Совсем тонкое, но упрямое, как росток, пробивающийся сквозь камень. Это не страх, да и не сомнение, так, тихий голос оставшегося рассудка, напоминающий о последствиях. Ему думается, что нужно лишь немного времени, чтобы переиграть ситуацию и не совершить роковой ошибки, однако ярость непреклонна. Смерть, возмездие, разрушение — вот чего желает его чудовище, и желает сейчас, без промедления. Эйгон не должен и не может ждать, ведь время взаймы — это только иллюзия, отсрочка неизбежного. И все же, как бы не хотелось прыгнуть в пропасть, он должен быть уверен, что сможет контролировать эти самые последствия. Он должен сохранить свой разум, чтобы направить гнев в верном русле. Однако, как же невероятно сложно подавлять этот гнев, что долгие годы был надежно заперт в мысленную клетку! Клетка сломана и ничего не будет как прежде. Нельзя бороться с самим собой вечность. Пришло время искать компромиссы. Впереди его ждет бездна. Бездна скорби, бездна отчаяния, бездна гнева, а пока… Боль не исчезает совсем, но все же отступает, позволяя вырваться вперед холодной решимости. Внутри него что-то меняется. Не становится легче, нет, но появляется возможность дышать. Возможность думать. Впервые за долгие годы приступов, Эйгон вдруг чувствует себя не жертвой, а хозяином своего разума. Человеком, а не животным.

***

— Великолепно, дядя, — король заговаривает первым, нарушая зловещую тишину. — Можешь гордиться собой. Это была блестящая игра. Я сражен и поражен. В буквальном смысле. Эймонд меняется в лице, когда Эйгон произносит это. Возможно, его поражает непринужденная легкость его голоса, или же то, насколько обыденно и даже скучно звучат его слова. Хотя, наверное, больше всего его возмущает то, что брат расшатывает своим признанием его складные полуправду и полуложь. Что ж, Эйгон не видит причин для лукавства, отрицать очевидное бессмысленно, хоть и приятно. К тому же, это далеко не поражение и не капитуляция, а принятие. Возможно, даже смирение? Нет, это уж слишком наглая ложь. Бушующий в его сердце пожар никак не напоминает смирение, но все окружающие должны в это поверить. Поэтому Эйгон смотрит на Эймонда с явной просьбой. Заткнуться. Не вмешиваться. Разве это так сложно, братец? Эйгон знает, что сложно, но еще он знает о скрытой слабости брата. Он знает, что сейчас в его груди, помимо негодования, зарождается любопытство. Материя куда более тонкая, куда более коварная, пробивающаяся сквозь браваду и привычную уверенность в собственной правоте. Эймонд всегда считал и считает себя тем, кто видит дальше предложенного, тем, кто понимает истинную цену слов и поступков, а теперь перед ним стоит его ничтожный брат, который в очередной раз делает не то, что от него все ждут. Эймонду интересно, что будет дальше. Да и не только ему. Тонкие губы Порочного принца уродует кривая улыбка. Слова племянника, произнесенные с такой нарочитой вежливостью, звучат как насмешка и это понятно каждому. Черные, очевидно, ждали бурю, гнева и отчаяния, да хоть что — нибудь, что могло бы подтвердить их превосходство и грамотно пораженную цель. Но не этого. Не этой спокойной, почти снисходительной констатации факта, не этого холодного, расчетливого признания. Как — будто все их труды были напрасны, как будто Эйгон уступил лишь партию, позволив им одержать временную победу, чтобы потом, в решающий момент, нанести свой сокрушительный удар. Но, не слишком ли большая цена у этого представления? — Ты проиграл, племянник, — Деймон спешно выносит приговор, понимая, что пауза вышла излишне драматичной, да и вообще затянулась. — Я рад, что ты это понимаешь. Не люблю тратить время на объяснение очевидного. Эйгон кивает. Медленно, словно обдумывая следующее слово или движение. Его взгляд скользит по лицу Деймона, задерживаясь на дрогнувшем уголке губ, на напряженных скулах. Странный вид для человека, одержавшего победу. Весь Деймон какой — то странный. Нет, Эйгон никогда не был тем, кого можно было назвать чутким в общепринятом смысле. Его сердце не таяло от жалости к нищим, слезы вдов не вызывали у него сострадания, да и голодные дети, рассевшиеся на ступенях Великой септы не могли заставить его хотя бы улыбнуться в ничтожном, но все же жесте милосердия. Боги, будь то андальские или валирийские, не наделили его излишней добротой, но с лихвой возместили это упущение, одарив его поистине звериным чутьем на человеческие эмоции. Дядя не верит в то, что говорит. Он не рассчитывал увидеть здесь то, что видит сейчас. — Да, дядя. Я проиграл. Но, знаешь, что самое интересное? — Эйгон тешит его самолюбие, делая ленивый, но весьма большой шаг вперед. Он уверен, что Кристон Коль багровеет от злости позади него. Эйгон благодарен ему за те драгоценные минуты, что тот для него выиграл и за то, что он дал ему возможность собраться с мыслями и обрести внутреннюю опору. Но теперь, стоя на пороге неизбежного, он больше не желает искать укрытия за чужими спинами. Пришло время встретить свою участь. — Я не чувствую себя побежденным. Ты вырвал мое сердце, но я не чувствую пустоты в груди. Эймонд вновь окидывает его нечитаемым взглядом, да и остальные члены его эскорта смотрят на него как на помешанного. Особенно выделяется Дейрон. Кажется, он готов перерезать ему горло прямо сейчас, наказывая за столь свинское пренебрежение случившимся. Эйгон и сам не против наказать себя. Впрочем, он обязательно займется этим вопросом, если сумеет выбраться отсюда живым. — Вероятно, ты ошибочно принимал за сердце что — то другое, — усмехается Порочный принц. Люди за его спиной тоже заливаются мерзким, коллективным смехом, пусть им и не очень — то весело. — Я разочарован, Эйгон. Как же так? Ты сам отдал мне все, что у тебя было и теперь хочешь убедить себя, что потеря для тебя неважна? А ведь Джейхейрис был твоим законным сыном, не каким — нибудь бастардом, рожденным в грязи Шелковой улицы. Даже псы ценят своих щенков больше, чем ты, — Деймон смотрит на мешок сочувствующим взглядом, однако Эйгон не поддается на это, продолжая глядеть прямо. Его уж очень давно не берут такого рода наживки. Простейшие провокации, призванные вывести из себя, жалкие попытки надавить на то, что болит у большинства и заставить потерять хрупкий контроль — все это больше не действует. Да и никогда не действовало — Эйгона невозможно было заразить тем, что он не хотел испытывать сам. Он не станет доказывать кому — либо глубину своих отцовских чувств, как и не будет гневаться напоказ, дабы потешить чье — то самолюбие. Такие вещи не нуждаются в демонстрации, а любовь к ребенку уж точно не измеряется в громких словах и публичном, неудержимом горе. Скорбь не продается и не покупается за одобрение толпы. Если он в чем — то и хорош, так это в терпении. Да, он научился ждать. Ждать, пока буря утихнет сама, пока эмоции, подстегнутые чужой злобой, выдохнутся и оставят после себя лишь спасительную пустоту. — Вероятно, этим я пошел в своего дорогого отца, — Эйгон возвращает колкость, маскируя оскорбление в сторону почившего государя. Уроки матушки не пропали даром — всегда запихивать поглубже свое истинное отношение к вещам, а в особенности к людям, ограничиваясь вежливой улыбкой и уклончивой любезностью. — Ты превзошел его в ничтожности, — Деймон, напротив, не проявляет подобного благородства, открыто выражая свое пренебрежение к Визерису. Впрочем, когда и для кого это было секретом? — Ты, как и он, не рожден для борьбы, стремлений, завоеваний и прочих великих дел. Ты просто существуешь, камнем на дороге, который не обойти и не перепрыгнуть. — Только разбить и уничтожить, — Эйгон грустно улыбается. — Впервые я с тобой согласен, — Деймон улыбается ему в ответ. — Ничтожен я или нет, но ты хотел меня видеть, — Эйгон пропускает мимо ушей остальные приевшиеся оскорбления и свободной рукой тянется к поясу, откуда вынимает измаранный кровью клочок бумаги, оставленный на прощание Хелейне, — я пришел на твой зов. Вероятно, я должен быть благодарен за то, что ты не убил меня в моей постели? За то, что ты, возможно, даже не собираешься убивать меня сейчас? Этого ты ждешь, дядя? Чего ты хочешь? На лице Деймона читается очевидная борьба. Его рука непроизвольно сжимает эфес меча, а из груди вырывается вздох. Тяжелый и…усталый? — Поговорить, племянник, — ответ совершенно не сочетается с тем бедствием, что их окружает, — все же мы не чужие друг другу люди, несмотря на все сложности, что меж нами пролегли. Лицом ты вылитый Хайтауэр, имя тебе дали неподходящее, но в тебе кровь моего брата. Кстати, об имени. Думаешь, тебя нарекли в честь Завоевателя? Эйгон едва не смеется. Вот опять! Отчего — то его окружение свято верит в то, что его можно пронять подобной глупостью. Колкие слова, едкие намеки, презрительные взгляды, усмешки и оскорбления, лишенные всякой оригинальности, сводились и сводятся к знакомым порокам: его невысокому росту, любви к наслаждениям, грубым манерам и тому факту, что он является сыном женщины, не знавшей любви своего мужа. Однако, стоит признать, что дяде удается его немного удивить. Именем его еще не попрекали. — Вариантов не слишком уж и много, — качает головой король. — Хотя, быть может, мой великий и мудрый отец предвидел мое будущее и дал мне имя Завоевателя в качестве насмешки. Я угадал? — он замирает, сам не осознавая, что в глубине души ожидает услышать что — то острое и личное, что-то, что сможет вызвать в нем хотя бы мимолетное раздражение. Как у живого человека. — Не совсем, — задумчиво произносит Деймон. Начало хорошее. Эйгон все еще надеется, что дядя будет затейлив и выдаст какую — нибудь занимательную вещь. Ну, так? — Ты ведь знаешь, что когда — то у дракона было три головы? — спрашивает Деймон с утверждением, однако в его глазах Эйгон улавливает нотку сомнений. Конечно, он не проводил юношеские годы, за ногу привязанным к столу мейстера, да и не зачитывался древними свитками перед сном. Жизненные уроки интересовали его куда больше, нежели исторические. Тем не менее, пафосные бредни о трех головах дракона были ему знакомы, как и то, что одна из них вечно следила, чтобы вторая не откусила себе хвост. Или это была другая история? — Визерис, я и еще один принц, не доживший до года, — Деймон спешит внести ясность. — Его звали Эйгоном. Эйгон не может скрыть досады, ведь его надежды рушатся. Это лишь очередной заплыв в поросшее мхом прошлое, поданный с претензией на глубокий смысл. — Я был слишком мал и почти не запомнил ни его рождения, ни его смерти, но Визерис запомнил и вознамерился почтить его память, дав его имя своему сыну, — Деймон продолжает разжевывать то, что и так понятно. — Несколькими годами позже он женился на нашей кузине Эймме и ожидал, что станет отцом в самое ближайшее время. Наследника все не было, а вскоре не стало и нашего отца, но Визерис все же сдержал обещание. Оба его первых сына носят имена важных для него людей — безмерно любимого отца и сгинувшего младенца. Ты не был Завоевателем в его глазах, дорогой племянник. Ты был тенью болезненного и хилого ребенка, которого прибрал Неведомый вслед за нашей матерью. — Это должно было как — то меня оскорбить, верно? — уточняет Эйгон. — Для меня не новость, что король Визерис всегда желал угодить призракам прошлого, привязать себя к тому, что навсегда исчезло с лица земли. Мертвые имели над ним больше власти, нежели живые. Знаешь, дядя, мало кто из людей вообще имеет счастье жить своей жизнью, почти каждый из нас является живым напоминанием чьих — то несбывшихся надежд. Что касается имени, то я уверен, что никакое имя не сможет защитить человека от того, что ждет впереди. Никакое имя не сможет сделать человека сильнее, чем он есть на самом деле. И уж точно никакое имя не сможет сделать его таким, каким хотели бы видеть его другие. Я не склонен связывать себя и Завоевателя, если ты об этом. — Мне нравится то, как ты это говоришь, — Деймон вновь кривит губы в усмешке, но на этот раз она лишена яда. — Так, будто это тебя не задевает. Все это неприятно, я знаю. Думаешь, я пытаюсь тебя унизить? Ошибаешься. Я лишь делюсь с тобой правдой, какой бы горькой она ни была. Я хочу, чтобы ты сам осознал с чего началось твое предательство, чтобы ты знал свое истинное место в глазах своего отца и не тешил себя глупыми иллюзиями. Чтобы ты не смел кого — либо винить в том, что в скором времени постигнет тебя и всех твоих последователей. — Я делаю то, что должен, — возражает Эйгон. — Так уж вышло, что я остался один на краю пропасти, и решил, что лучше прыгнуть самому, чем ждать, пока меня столкнут чужие. Право крови, старшинство и воля сгинувшего короля, на которые вы опираетесь — ничто, если они противоречат желаниям человека, твердо решившего, что власть должна принадлежать ему. Железный Трон редко достается тому, кто послушно ждет своей очереди. Из этого следует, что я никого не предавал, я лишь поставил всех в известность, что намерен побороться за то, на что имею не меньшее право. Как законный, старший и единственный выживший сын короля. Это главное, а нюансы оставим для мастеров над законами. — С такими замашками тебе следовало бы претендовать на место вождя дотракийцев или какого — нибудь другого дикого племени, скитающегося по равнинам, не имея крыши над головой и хоть какого — либо уровня культуры, — усмехается Деймон. — Вестерос — это не сточная канава, это государство, которому нужна незыблемая система и нерушимые правила. Иначе, здесь не будет порядка. — Сколько раз правила и устои были растоптаны сапогами завоевателей? Сколько раз кровь смывала чернила, которыми были написаны чужие законы? Короли рождались, короли умирали, и каждый раз находился тот, кто считал себя достойнее. Кстати, часто он оказывался прав. К тому же, мы имели удовольствие лицезреть твой уровень культуры, дядя. Служанки оттирали кровь Веймонда Велариона весь день, а потом в Тронном зале воняло мертвечиной целую седмицу, — Эйгон тут же припоминает дядюшке его грех. — Я не заметил в твоем поступке ни системы, ни правил, поскольку наличие таковых подразумевает их соблюдение. — Наличие мозгов в черепе подразумевает использование их по назначению, — парирует Деймон. — Клятый гордец Веларион не стоит труда, который ты потратишь на защиту его попранной чести, племянник. — У него — то проблем с честью не имелось. Он был представителем валирийского дома, с чистой кровью и амбициями, опять же, достойными его происхождения, чего не скажешь о его легендарном дядюшке. Я всегда подозревал, что Корлис Веларион бОльшая шлюха, нежели моя сестрица. И не зря. Он готов на любые унижения, лишь бы стронговский выродок залез на трон вместе с твоей дочуркой, — Эйгон медленно переводит взгляд от Деймона к Харвину, а затем, словно ни в чем не бывало, уточняет, — с той, что посимпатичнее. — Возможно, Морской Змей и готов продать душу за власть, однако делает он это с неким подобием достоинства, — соглашается Деймон, пропуская мимо ушей попытку уколоть дочь. — В отличие от тебя и твоей семьи. — Десятки мейстеров разных мастей и возрастов пытались сделать из меня приличного человека, однако у них ничего не вышло, дядя. Ты ведь не думаешь, что сможешь их превзойти и научить меня уму разуму, достоинству и прочей гадости? — Нет, уволь. Я желаю только немного разъяснить тебе положение вещей и правила игры, которую вы затеяли. Затем, я хочу рассказать тебе, в красках, что с вами будет в конце этой игры. Впрочем, нет нужды рассуждать об абстрактном, вернемся к нашей насущной проблеме. Война меж нами зрела не один год, я предупреждал твою мать и не единожды. Поверь мне, Эйгон, всего этого, — он обводит пространство взглядом, — можно было избежать. Твой сын мог бы не умирать. — Однако я бы не увидел его взросление, правда, дядя? — Как знать. Королева Рейнира милосердна. Была, по — крайней мере. Если бы ты склонил голову перед ней, как любящий брат, то она нашла бы для тебя приемлемое решение. Эйгон не верит своим ушам. «Приемлемое решение», — повторяет он про себя, чувствуя, как в груди поднимается новая волна гнева. Деймон издевается над ним, смеется, озвучивая столь глупые идеи. Милосердие Рейниры закончилось бы там, где на нее водрузили бы корону. Да и кто бы позволил ей править самостоятельно, кто бы доверил курице — наседке столь важные вопросы? Какой бы человек в здравом уме разрешил бы ей оставить в живых потенциальных наследников трона мужского пола во имя милосердия? — Я никогда не был для нее любящим братом. Я ее соперник и самая страшная угроза, с самого своего рождения и до конца жизни, так что, единственное приемлемое решение, которое она могла и должна была мне предложить — это топор палача. Мои братья, моя жена, мои дети, моя мать и мой дед — все мы должны умереть, чтобы Рейнира и ее бастарды спали спокойно. Я говорю с тобой с уважением, дядя, хоть мне и следовало снести тебе голову и вырвать язык. Прояви ко мне такое же уважение и прекрати тратить слова на такую ерунду. Мне странно слышать эти речи от тебя. — В этом нет моей вины, племянник. Тебя растили с этими мыслями, тебя научили видеть врагов среди семьи, а ведь это грешно. Если бы я хотел вам навредить, поверь, я бы это сделал, не дожидаясь вашего взросления и становления драконьими всадниками. — Меня научили видеть правду. Довольно этого вздора. Наши стороны не смогут сосуществовать вместе, это понимают даже дети. Мы никогда не смогли бы договориться. — Что ж, по — крайней мере, ваша смерть была бы легкой. Безболезненной. — Смерть не может быть безболезненной для тех, кто ее не желает. — Проигравшую сторону, обычно, не спрашивают. Кстати о проигрыше. Вестерос — безбрежное море, племянник. Как же ты надеялся удержать его под уздой, если не смог защитить даже свою столицу? Я стер твое правление за ничтожные часы и обратил в пепел все твои жалкие надежды. Мне даже не понадобился дракон. Я ближе, чем думаешь и, как вы все успели убедиться, никто не сможет мне помешать, если я захочу убить тебя или кого — нибудь из тех, кто тебе дорог. — Боги, сколько можно?! Мы бесконечно рады за тебя, дядя! — шипит Дейрон, которому уже успела надоесть эта светская беседа. Его любимый племянник лишен жизни так жестоко, убийца стоит на расстоянии вытянутой руки, а они должны внимать этим пустым речам? — Какое счастье, что спустя столько лет, ты все же нашел в себе силы сделать то, что так хотел. Вот только, где же была твоя смелость, когда Великий Совет избирал моего отца, в обход такому решительному и бравому принцу, как ты? Где была твоя воля, когда он взошел на трон? Как же терпела твоя гордость, когда большую половину твоей жизни тебя гнали отсюда погаными метлами? Думаешь, ты сделал что — то особенное? Спалив сердце Вестероса, лишив тысячи людей крова и жизней, отняв жизнь у невинного ребенка? Я рос на легендах о тебе, ты представлялся мне человеком жестоким, но честным и где — то даже справедливым. Как жаль, что ты уничтожил свое прошлое, снизойдя до подобной мерзости! Как жаль, что удел великого воина теперь состоит из мести детям и беззащитным женщинам! — Дейрон, я тоже приятно удивлен тем, что столь изысканная внешность сочетается с такими великолепными навыками, — Деймон оценивающе оглядывает младшего племянника с головы до ног, очевидно пытаясь припомнить о нем что — то интересное и выходящее за рамки душных приличий. Напрасный труд — Дейрон единственное светлое пятно на их общем темном небосклоне. — Ты уже взрослый мальчик, а так и не научился видеть дальше своего носа. Скажем, Великий Совет руководствовался не столько моей бравостью, сколько политической целесообразностью. Твой отец, несомненно, был более пригодным к управлению претендентом. Я же никогда не позволил бы себя оседлать. Он делает паузу, обводя взглядом лицо племянника, на котором гнев борется с растерянностью. — Не волнуйся о моей гордости. Изгнание дало мне куда больше, чем лишило. В изгнании я научился ценить, что имел, и не бояться терять то, чего у меня никогда не было. Я жил так, как хотел. Всегда. А ты? Ты знаешь цену свободе? Ты разве хотел оказаться в этой упряжке? Твою голову тоже кружат эти возможности? В тот день ты предстал перед нами в черном, оставшись единственным принцем, кто не носит этот болотный цвет, помня о своем происхождении. Мне казалось, этим ты хотел показать, что являешься противником этого фарса. Выходит, я ошибся? — Мне не доставляет радости то, что происходит между двумя ветвями одного дома. Но, мои желания и стремления не имеют веса на пороге войны. Я буду сражаться за свою семью. — Очень самоотверженно. Но, против кого? Рейнира не твоя сестра? Я не часть твоей семьи? Разве в твоих жилах не течет моя кровь, племянник? — Если бы я мог, я бы с радостью избавился от твоей крови в своем теле. Родство с столь низким человеком не делает мне чести. — Зеленая ветвь Таргариенов вообще мало что знает о чести, — Деймон нисколько не обижается. — Я тебя не виню. В конце концов, тебя и твоих братьев вырастила женщина. Андальская королева, чужая нашей культуре, неуважительная к нашим традициям, пустая и озлобленная. Что с вас взять? — Нас вырастила женщина, сделавшая для этой страны больше, чем ты и твоя жена вместе взятые. Женщина, ценившая культуру и традиции больше, чем кто — либо до нее. Твои попытки унизить королеву через ее детей жалки и смешны. — Будь по — твоему. В конце концов, каждое дитя любит свою мать, несмотря на ее грехи. Однако, не стоит забывать, что именно она подвела тебя и твоих братьев к пропасти. И ради чего? Ради войны, что уже вами проиграна? Разве тебе не жаль умереть так рано, Дейрон? Быть может, ты видишь в смерти что — то романтическое и возвышенное? — Сомневаюсь, что смерть сочетается с этими словами. — Нет, не сочетается. На правах твоего дядюшки я бы советовал тебе не искать смерть, покуда она сама не решит, что твое время пришло, я бы советовал тебе никогда не ввязываться в чужую глупость и не поддерживать то, в чем ты сам не видишь правды и смысла. Но, есть ли в моих советах толк? Ты все решил и не отступишь, и мне лишь остается заверить тебя в том, что тяжесть принятого решения опустится на твои плечи многим позже, а затем будет преследовать тебя всю твою коротенькую жизнь. Все это неправильно. — Нет, правильно. Правильно бороться за то, что тебе дорого, правильно защищать тех, кто тебе дорог. Правильно не позволять другим решать за тебя, как тебе жить и как умирать. Я не сделал ничего предосудительного. По — крайней мере, на моей совести не лежат мертвым грузом жизни сотен людей. — Чудесно. Возрадуйся этому, пока у тебя есть такая возможность. Война — грязное дело, Дейрон. Война кровит, смердит и ломает хребты гордецам. Сейчас ты чист и почти безвинен, но завтра ты проснешься с кровью на руках и никогда не сможешь от нее отмыться. Убери свой меч, он тебе еще пригодится и совсем не для того, чтобы угрожать мне. — Мы давно перешли за черту угроз, дядя. — Тогда впредь не задавай глупых вопросов и не лезь в разговор старших. Ты мне неинтересен, я хочу получить ответы с твоих братьев — недоносков. У них, в отличие от тебя, за спиной хватает грешков, — Деймон глядит на него в последний раз и не выслушав ответа, резко отворачивается, возвращая внимание к заскучавшей толпе. — Главный их порок — наглость. Так уж сложилось, что дети моего брата имеют неприятную привычку покушаться на то, что принадлежит мне. Я уступил свое право на Железный Трон Рейнире, — Деймон манерно загибает палец, а Эйгон не сдерживает мысленной усмешки, сохраняя невозмутимость на лице. Между «уступил» и «плевать на меня хотели» пролегает пропасть, однако дядя тактично предпочитает об этом умолчать. Интересно, как мейстеры обозначат начало правление самого Эйгона? Напишут ли они, что дражайшая старшая сестра «уступила» ему право? Или же анналы истории Семи Королевств украсит не столь приятная запись о том, что младший злобный брат не стал испрашивать благословения у наглой суки, а просто взял власть, как свою собственность? Эйгону, без сомнения, милее второй вариант. — Эймонд вознамерился присвоить себе то, что во что я вложил столько времени и сил, — Деймон загибает второй палец, с осуждением поглядывая в сторону одноглазого принца и его стражи, возвышающейся за ним стеной. — А ты, Эйгон, ты умудрился досадить мне едва появившись на этот грешный свет, — он загибает третий палец, а затем сжимает руку в кулак. — Знаешь, почему? Конечно, он знает. Сколько раз он ловил испуганный взгляд Алисенты, сколько раз слышал ее сбивчивые молитвы, сколько раз он выслушивал ее моральные проповеди, ведь что может быть лучше для каждой любящей матери, чем убедить свое дитя, что оно попадет прямиком в пекло, если не будет следовать каждому ее слову? Сколько раз на него смотрел рассерженный дед, брызжа ядовитой слюной и крича, что наследник помечен злой силой, стоило Эйгону совершить малейшую ошибку? Не счесть. Причина нелепа, смешна и абсурдна. — У меня не было возможности выбрать момент своего появления, дядя, — Эйгон разводит руки в мнимом жесте оправдания. — В самом деле, ты ведь не думаешь, что я нарочно родился с тобой в один день? — Не думаю. Что значит день рождения, когда в тебе ключом бьет моя кровь? Однако, какая ирония, правда? Только представь, сколько тревожных мыслей породил этот занятный факт в умах мнительных людей! К примеру, твоя очаровательная мать уж точно не могла не проводить этих пугающих параллелей, сдирая колени в молитвах и пальцы в кровь от животного страха. Я нисколько не сомневаюсь, что леди Алисента пыталась это отмолить, отговорить, отвести. — Что «это»? — Злой рок, очевидно? Видишь ли, я не силен в этой мистической чепухе, однако даже я не могу не признать, что твое рождение стало предзнаменованием перемен. Для всех членов королевского дома. Итак, мои двадцать первые именины испортил твой первый крик, пусть я его и не слышал, — Деймон ударяется в воспоминания. — Хотя, возможно, я лукавлю. Не слишком — то и испортил, поскольку в те годы я обитал в Долине, в богомерзком Рунном Камне в обществе Бронзовой Суки и, как ты можешь себе представить, сделать мое существование более отвратным было действительно сложной задачей. Он прерывает свой рассказ и лениво переносит вес с одной ноги на другую, а затем мельком оценивает выражение лиц окружающих. Проверяет, сочувствуют ли они ему в должной степени? Или же его интересует, как быстро они отреагируют, если ему вдруг резко надоест ублажать свободные уши историями своей бурной молодости и занять руки оружием? — Но, справедливости ради, я мало помню эти дни, потому что проводил их в пьяном угаре или на Караксесе, сильно далеко от осточертевших мне пиков Лунных гор, — продолжает он, возвращая фокус внимания к лицу короля. — Не столь важно. Королевский ворон прилетел на рассвете, меня подняли с постели и вручили сие «счастливейшее» послание. Визерис соизволил лично нацарапать мне несколько кривых строк, восхваляя Семерых и всех причастных к тому, что дом Дракона, спустя столько лет, наконец увидел наследника. Он велел мне немедленно явиться в столицу, чтобы разделить с ним эту величайшую радость и выбрать яйцо. Для тебя. Великая честь, не так ли? Наследник, — лицо Деймона резко утрачивает ленивое выражение, делаясь в одно мгновение острым и злобным. — Это слово было слишком громким для младенца, который с большой долей вероятности мог и не протянуть даже седмицы. Знаешь, сколько их было до тебя? Сколько детей Визериса, выношенных Эйммой Аррен, так и не дожили до своего первого дня рождения? Сколько уродливых, кровавых, бесполых комков хоронил мой брат, обливаясь слезами и запираясь в своем отчаянии? Знаешь, сколько раз мне приходилось смотреть на это тошнотворное зрелище? — А ты обливался слезами, когда хоронил свою уродину? — неожиданно переспрашивает Эйгон, прерывая тем самым столь проникновенную речь. — До меня дошли слухи, что новорожденное существо не имело ничего общего с человеком. Не девчонка, не мальчишка, нечто хвостатое и мерзкое, но все же нареченное именем королевы Висеньи. Чудовище, одним словом. Моей сестре, вероятно, повезло. Она выкинула мерзавца и осталась жива, а вот леди Лейна… Кто знает, дядя, быть может, дитя в ее чреве тоже имело эту особенность? — Эту особенность имеют все дети, зачатые от семени Таргариенов, — произносит Деймон сквозь зубы. — Ты бы знал это, если бы уделял должное внимание своему обучению. У нас иная кровь, племянник. Разбавленная драконьим пламенем. В утробе матери наши дети не просто растут, они закаляются, впитывая в себя ту самую силу, что дали нам боги. Это пламя не терпит слабости, оно очищает, но и требует платы. Не все могут вынести это бремя. Либо мать оказывается слишком слаба, либо ее ребенок слишком силен для нее. — Пустые иллюзии, дядя. Красивые сказки, которыми кормят таких, как я, с самого детства. Чтобы мы не видели истинного положения вещей, чтобы мы не задавали лишних вопросов. Ты сам не веришь в то, что говоришь. — Здесь не стоит вопросы веры, Эйгон. Это правда, с которой нельзя спорить. Это история нашего дома, неотъемлемая ее часть. Мы ближе к богам, нежели к людям, хоть мне порой и кажется, что наши боги отвернулись от нас. — Скорее, мир изменился. Люди стали терпимее, менее восприимчивы к возвышенному и необъяснимому. Они привыкли к белизне наших волос, к драконам над своими головами, к свадьбам между братом и сестрой, к обилию красного цвета на наших знаменах. Таргариены и сами стали менее чистыми в своих помыслах. Если драконье пламя требует жертв, то мы теперь слишком охочи до мирских благ. В особенности до удобств. Прости, дядя, я прервал твой увлекательный рассказ. Не возражаешь, если я его продолжу? — в его голосе проскальзывает нотка вызова. Деймон приподнимает бровь в предвкушении. — Вот, ты получаешь письмо от своего брата — неудачника, которому, наконец, улыбнулась та самая удача. Он зовет тебя домой, разделить его счастье и забыть о причине, по которой ты был сослан в Долину. А причина — его обсмеянное горе, его бесконечные, жалкие потери. Один дохлый племянник за другим, — Эйгон сочувственно поджимает губы. — Нет, нет, дядя, ты не виноват! Ты лишь озвучил то, что видел. Что все видели. Кажется, ты назвал его наследником на один день? И здесь нет твоего греха, потому что это очередной факт, с которым сложно спорить. Что поделать, это ведь жизнь! Горе, как и счастье, не может быть вечным. Ты осознаешь эту закономерность, но в тоже время тебя это злит. Нрав твоего брата лишен гнева и безумств, он легок и совсем не соответствует твоим идеалам, — Эйгон ловит мимолетный взгляд Эймонда. О да, все это слишком напоминает историю их жизни, написанную на двух разных языках, но с одним и тем же, до боли предсказуемым финалом. — А еще, ты не можешь вынести того, что он отходчив, но всегда упрям, всегда полон надежд, даже когда реальность бьет его по щекам. Разумеется, тебе плевать на брата, на его наследника и на яйцо, но ты не собираешься упускать повод вернуться домой. Полагаю, увиденное в Красном замке расстраивает тебя пуще прежнего, потому что, со слов моего окружения, я был ребенком крепким, здоровым, рожденным в срок и явно не собирался отдавать душу Неведомому. Мое рождение положило конец многолетней неопределенности, если не в глазах моего отца, то в глазах народа уж точно. Благодаря орущему младенцу, с тебя спали невидимые, но все же оковы долга. Отец мог сколько угодно беречь от тебя трон и право наследования, он мог сколько угодно заставлять лордов гнуть спины перед своенравной девчонкой, но каждый из них знал, что корона принадлежит тебе, покуда у короля не появится собственный наследник. Когда же он появился, ты мог быть свободен на все четыре стороны, как и Рейнира, впрочем. В некоторой степени, дядя, получается, что ты обязан мне своей лихой, но все же славой. Однако сейчас, отчего — то, вместо благодарности я слышу укор. — Благодарности? — хмуро переспрашивает Деймон, явно недовольный столь вольной трактацией собственных чувств. — Каких ты ждешь от меня благодарностей? Ты стал проклятием для нашей семьи, ты жил, вознамериваясь своей грязной кровью переписать историю Таргариенов. Мне стоило бы задушить тебя еще в младенчестве, но, впрочем, зачем попусту горевать? Еще не поздно, твое время уже близко. Будь уверен, ты получишь то, чего заслуживал с самого детства. Советую молиться богам усерднее. — Я не верю в богов. — Почему же ты являлся к ним? Зачем же ты лживо просил о смирении и справедливости, если они звучат для тебя как упрек собственным порокам? У богов, в которых не веришь?

***

Деймон смаргивает с глаз сонную пелену и задирает голову к небу. Над Черноводной должно быть уже встает солнце, однако отсюда не видать ничего, кроме дыма, тумана и серости. — Мы потратили много времени впустую, — Эймонд озвучивает очевидное. — Грезы о прошлом и занимательная болтовня не решили ни одну из наших проблем. — Ваших проблем, — незамедлительно поправляет его Деймон. — Ты в меньшинстве, — поправляет его в ответ Эймонд, красноречиво оглядывая пики за своей спиной. — Маленький воришка! — Деймон почти ласково журит его. — Не стоит обольщаться. Золотые плащи — мое детище. Когда — то давно они были сборищем оборванцев, набранных из трущоб, самым низшим сортом среди людей. Мой брат видел в них лишь расходный материал, Отто Хайтауэр воспринимал их как ненужную статью в казне, которую то и дело норовил сократить. Я придал этому сброду форму, я дал им название и поставил перед ними цели. Они были моими глазами и ушами, моими руками в этом городе, который так часто пытался меня задушить. Они готовы были идти за мной в огонь и воду, потому что знали, что я не оставлю их на произвол судьбы. Меня презирали в Малом совете и отчитывали как поганую шавку за то, что я уделял столько внимания черни. Надушенные лорды, смотревшие на мир из — за надежных стен крепости не особо заботились о жизни простого люда, считая его недостойным и крупицы их драгоценного внимания. Но народ и есть то, на чем держится порядок, а благодаря неустанной работе стражи королевская семья без страха закрывала глаза на пуховых перинах и встречала рассвет нового дня. Одним словом, я несомненно признаю, что ты избрал правильный путь, Эймонд. Одной Вхагар недостаточно для того, чтобы захватить и, главное, сдержать власть. Тебе нужна была поддержка и ты ее получил. Но, стал ли ты для них тем, кого они боялись бы потерять? Смог ли ты дать им нечто больше, чем жалование? Смог ли ты стать их богом на земле? — Сомневаюсь, — Эймонд склоняет голову набок. — Но, я к этому и не стремился. Боги часто одиноки, это мне по душе, однако их власть держится на вере, а не на страхе. Люди ищут опору и если они видят в короле опору, то они будут стоять за него. Если же они видят опору в ком-то другом…тогда они будут смотреть туда, куда укажет их собственный интерес. Это не твоя заслуга, дядя, а скорее их слабость. Верность наемника не купить идеалами. — Хорошо, Эймонд, если тебе так легче, зови это слабостью. Но, как ты объяснишь то, что эти люди вернулись ко мне по первому зову? Огромный город, столица огромной страны осталась без защиты, стоило мне этого пожелать! — Вернулись, — соглашается Эймонд, — но не все. — Число не имеет значения, — уверяет Деймон. — Важен сам факт. Тебя предали и предадут еще много раз. — А тебя никогда не предавали? — уточняет Эймонд. — От меня не бежали на поле битвы, — поясняет Деймон. — Те, кто склонял передо мной колено и давал клятву, хранили ее до последнего вздоха. В этом разница, дорогой племянник. — Неужели? — притворно удивляется Эймонд. — Капитан Хоггс, выйдите к нам, — он резко взмахивает рукой в пригласительном жесте, и плотный строй тут же расступается, пропуская вперед длинную, угловатую фигуру в темных одеждах. Хоггс быстро преодолевает расстояние и равняется с Эймондом, низко опуская голову. Руки, сцепленные в замок, дрожат, как и широкие плечи. Эйгон окидывает его презренным взглядом. Имя ему знакомо, более того, в какой — то степени ненавистно. Он знает о Роджере Хоггсе многое, если не все. Спасибо Ларису, что был так усерден в своем желании выслужиться перед королевой, принося ей каждое утро целые свитки с доносами о жизни ее второго сына за стенами Красного замка. Жизнь, кстати, была насыщенной, если учитывать то, насколько Эймонд был замкнутым и необщительным, отстраненным и помешанным на своем одиночестве. Мать устроило то, что Эймонд, наконец, нашел себе собеседника. Вероятно, в глубине души, она даже понадеялась, что это хрупкое понимание перерастет в нечто крепкое, что зовется дружбой у простых людей. Эйгон мог понять ее радость, но не мог подавить мерзкого чувства, поднимающегося в груди раз за разом, стоило ему услышать имя простолюдина, змеей проскользнувшего в мрачное царство младшего брата, которое прежде он так ревностно оберегал. — Снимите капюшон, капитан, — почти вежливо просит Эймонд в каком — то сумасшедшем азарте. Роджер послушно стягивает с головы черную материю. Светлые кудри рассыпаются непокорной волной, скрывая образ мальчишки. Ненадолго. Эймонд тут же заботливо смахивает волосы в сторону, демонстрируя присутствующим багровый румянец, что придает молодому мужскому лицу толику девичьего очарования. — Отчего — то никого не насторожило то, как скоро я здесь появился, — надменно усмехается Эймонд, будто давая подсказку тем, кто еще не догадался, что происходит. — Сюда невозможно набрести случайно. Да еще так вовремя, не так ли? Деймон разочарованно отводит глаза и поджимает губы. Один из его спутников подается вперед в отчаянном жесте, но в последний момент одергивает себя и останавливается. Его тело остается напряженным, рука крепче сжимается на эфесе меча. Они обмениваются с Деймоном нечитаемыми взглядами. Быть отцом перебежчика…какой позор. — Капитана Хоггса здесь знают многие, — продолжает Эймонд, прожигая злобным взглядом лица Золотых плащей, толпящихся позади Деймона. — Он служит в городской страже с юных лет и уже достиг небывалых высот. Видно, от этого у него слегка закружилась голова, — он резко обрывает свою речь и леность стирается с его лица. — Ну что же ты молчишь, дядя? Разве ты не счел Хоггса лакомым куском, когда узнал, кому он служил столько лет? Он поведал тебе слезливые истории, вообразив, что занимал подле меня особенное место? — Да уж, слезливых историй было достаточно, — сквозь зубы шипит Деймон. — И ты, конечно же, рад был поверить каждой из них! Поверить, что мальчишка вдруг решил сменить сторону, поверить, что он мог бы предать все, чему служил, ради твоих желаний? — Ради справедливости, племянник, — со скрипом поправляет его Порочный принц. Эйгон в очередной раз удивляется, насколько же такие слова не сочетаются с образом Деймона. — Ты поверил и не ошибся! — неожиданно восклицает Эймонд. — Насчет него, — тут же уточняет брат. — Правда, в таком случае, ты счел и меня редкостным дураком. Спешу тебя заверить — я им никогда не был. Видишь ли, я знал об этом мальчике все. Кто он, кто его отец и с кем он был знаком в недалеком прошлом. Я был очень юн и этого не хотел, но моя мать — королева не оставила мне выбора. Когда ты принадлежишь к правящему дому, каждый человек, что тебя окружает, должен быть проверен. — Зачем же ты позволил ему взобраться так высоко? — логично интересуется Деймон, буравя осуждающим взором сутулящегося изменника. — Чтобы при желании упасть — он разбился насмерть, — холодно отвечает Эймонд, поглядывая то на дядю, то на свою жертву, чье лицо с каждым мгновением теряет цвет, превращаясь в сплошное белое полотно. — Мать очень пеклась о моих моральных качествах и свято верила, что каждого человека может исправить доброта, искренность и любовь, — продолжает Эймонд, отчего — то решившись говорить открыто о таких личных вещах. Видимо, его вдохновил пример старшего брата. — Она внушала мне, что милосердие может спасти даже самую грешную душу, ведь никому не дано избежать смерти. Оказавшись там, по ту сторону жизни, каждый из нас должен будет держать ответ за свои поступки и кто знает, может ничтожное благое дельце сможет переменить чашу весов? — принц улыбается, окидывая взглядом своих товарищей, однако ни один из них, ожидаемо, не дает ему ответа. Живым не дано знать истину о мире мертвых, мертвым не суждено вернуться в мир живых. Хотя, бывают исключения. — Мы с тобой похожи, дядя, — тем временем заявляет Эймонд, пусть и без особого удовольствия. — Больше, чем ты можешь признать, не принося в жертву свою гордость. Теперь, мне интересно узнать, знакомо ли тебе милосердие? Ты бы стал давать второй шанс тем, кто не оценил первого? Деймон презренно отводит взгляд от Эймонда и переводит его на мужчину, что все это время топчется рядом с ним. Его хороший друг. Отец предателя, который сейчас стоит перед ними, бледный и дрожащий. В глазах Хоггса — старшего читается боль. Невозможность выбора, гнев, смешанный с отчаянием. Эйгон наблюдает за этим с каменным лицом, а на острых чертах Эймонда проступает ликование. Можно ли смотреть на сына, который оказался в рядах врага, и не чувствовать, как разрывается сердце? Можно ли простить такое предательство, когда оно исходит от того, кто является твоей плотью и кровью? Можно ли принять этот выбор, идущий вразрез с твоим пониманием правильного? В глазах Деймона, напротив, нет сочувствия, лишь раздражение. Видимо, от этого он не спешит с ответом. Так сказать, последняя милость. Незабитый гвоздь в крышку гроба. Впрочем, Эймонд его не торопит. Вместо этого, он улыбается Роджеру с фальшивой теплотой и по — дружески кладет руку ему на плечо, чтобы в следующее мгновение почти нежно притянуть к себе. Лицо юноши заливает пунцовая краска, которая уже не имеет ничего общего со смущением или неловкостью. Это страх, проступающий сквозь кожу. Его темные глаза мечутся по сторонам, выдавая безумное отчаяние и безмолвный крик о помощи. Эйгон мысленно ухмыляется, прекрасно понимая, что капкан захлопнулся и выход из него только один. Он знает своего брата. Его решение не изменится от ответа дяди. — На чьей ты стороне, Хоггс? — тихо спрашивает Эймонд, сверля его единственным глазом. Всеобщее внимание вновь приковывается к ним. — На вашей, мой принц, — глухо бормочет юноша, не смея поднять взора. — А конкретнее? — наседает Эймонд, не удовлетворившись коротким ответом. — Я буду сражаться за короля Эйгона, — Роджер мельком смотрит на Эйгона, — и за вас, мой принц. — Ты уверен? — без устали уточняет Эймонд. — Подумай хорошенько, — он резко хватает его за волосы на затылке и оттягивает голову назад, тем самым заставляя смотреть вперед, — там мой дядя и твой отец. Допустим, что унылые клятвы перед Порочным принцем твоя совесть спишет, но как же тот, кто взрастил тебя? Ты готов предать отца ради меня? Отринуть свою кровь? Мальчишка нервно сглатывает. Эймонд глядит на него с яростью, с презрением и нетерпением, как на насекомое, бьющееся в закрытое окно. Эйгон тоже смотрит не отрываясь, странно наслаждаясь его безысходностью. Тьма мыслей обрушивается на его разум, это видно по муке, искажающей его лицо, однако есть ли в этих размышлениях смысл? — Я не хочу называть свой выбор предательством, — мотает головой Роджер. Хорошая попытка, однако… — Это предательство. Он там, а ты здесь, — Эймонд не позволяет обмануться удобной формулировкой. — Думаешь, назвав это выбором, ты сможешь избежать ответственности? А впрочем, в пекло, — его лицо вновь меняется, растягивая тонкие губы в неуместной, сладкой улыбке. Он отпускает его волосы и нежно приглаживает их на макушке. — Я не септон, чтобы задавать такие вопросы, и не бог, чтобы не прощать, когда у меня просят прощения. Да, ты ошибся, но ты ведь признал свою вину, раскаялся и готов нести ответ за свой проступок. Я прав? — Да, мой принц, — отчаянно кивает Хоггс. — Прекрасно, — Эймонд одобрительно хлопает его по плечу и зачем — то отходит назад, становясь за его спину. В ясных юношеских глазах мелькает нечто, похожее на облегчение, и мелкие морщинки, собравшиеся от дикого напряжения, словно таят на лице, возвращая ему прежнюю красоту и миловидность. Юноша опускает голову и позволяет себе вдох полной грудью. Страх отступает, даруя ему несколько мгновений тишины и мнимого спокойствия. Такое обманчивое чувство. — Ничтожество! — Хоггс — старший срывается на крик и плюет в сторону сына, не в силах скрыть своего страшного разочарования. — Да будет проклят день, когда ты родился, пусть будет проклят тот час, когда я взял тебя на руки и назвал своим сыном! Мерзкое отродье, поганый, грязный предатель! Клянусь, перед взором богов, перед взором людей, вы все свидетели! У меня больше нет сына! Я отсекаю это убожество от своего сердца, как зараженную серой хворью конечность! — Достаточно, — цедит Деймон с отвращением. — Этот мальчишка слишком молод и ничтожен, чтобы своим предательством посягнуть на честь Золотых плащей. Хватит с нас твоих дешевых представлений, племянник! — Значит, один человек не имеет значения? — возмущается Эймонд. — Но, разве не из множества таких, как он, и состоит эта самая честь? Разве не из верности отдельных людей, их поступков, пусть даже самых малых, складывается то, что ты ценишь, дядя? Хоггс — не просто молодой и ничтожный мальчишка, а звено в этой длинной цепи, без которого она не будет цельной, слабость которого приведет к ее разрыву. Роджер медленно поднимает голову, осмеливаясь взглянуть на отца, но не ответить. В его глазах нет ни слез, ни вины, ни даже сожаления. Только выжженная пустошь, на которой больше ничего не взойдет. Наступившая тишина кажется проклятием. Роджер продолжает стоять, словно каменная статуя, не выражая своим лицом ничего, кроме абсолютного горя. Отец в гневе отворачивается от сына и быстрым шагом скрывается где — то в недрах их строя. Это окончательно ломает внутри юноши стержень, что держал его на ногах до этого времени. — Я сделал выбор, — шепчет он Эймонду, не в силах обернуться. — Вы примите эту цену, мой принц? Ответом служит резкий и премерзкий хруст, который знаком каждому, когда — либо убивавшему живое существо. Люди замирают. Эймонд вгоняет в спину бывшего друга короткий клинок настолько, что его острие пробивает тело насквозь и выходит вперед. Роджер изумленно глядит на торчащее из его груди лезвие и зачем — то хватается за него рукой, вспарывая ладонь до кости. Видимо, эта боль пробуждает его от оцепенения. Мальчишка резко оборачивается, встречаясь с льдистым взором Эймонда. — Не ищи утешения во мне, Роджер, ты ведь знаешь, я не склонен к этому пороку. Нет во мне милосердия, доброты и прощения. Никогда не было. Чудес не бывает. Из его груди рвется крик, однако все видят лишь беззвучные шевеления сухих губ. Рот наполняется кровью, превращая все его жалкие попытки в одно сплошное хриплое, предсмертное мычание. Свет в его глазах тускнеет, краски блекнут, уступая место надвигающейся тьме, которая обещает покой, но и несет с собой полное забвение. Смеет ли он на это роптать? Разве предателям дается право выбора? Он вскидывает руку, дрожащую от слабости и тянет ее к Эймонду, однако тот брезгливо отходит назад, будто опасаясь, что кровь изменника попадет ему на богатые одежды и безнадежно их испортит. Это, конечно, фигура речи. Легкие доспехи принца уже обагрены кровью таких же предателей, но для Эймонда мальчишка значит куда больше, чем он смеет признать на глазах стольких свидетелей… Роджер с грохотом падает на колени, его грудь судорожно вздымается в попытке глотнуть воздух, который, должно быть, только усиливает жгучую боль. Эймонд выхватывает меч не колеблясь и тут же заносит его над несчастной головой. Блеск стали отражается в темных глазах жертвы, прежде чем палач наносит удар. Быстрый и точный. Голова Роджера, с растрепанными белокурыми волосами, отлетает в сторону, а следом падает изувеченное тело, заливая черную, проклятую почву горячей кровью. Деймон поджимает губы. На его лице царит мрачное удовлетворение. — Леди Алисента расстроится, — ухмыляется он племяннику. — Ее любимчик вновь ослушался материнских заветов. — Она привыкла, — грубо отвечает принц. — Я допустил ошибку, вызывая сюда этого шута, — Деймон машет рукой в сторону Эйгона. — Он носит корону, но вся его сила заключается в тебе, Эймонд. Ты уверенно держишь в руке меч, тебя не воротит от крови и смертей, тебя не испугать войной и не пронять жертвами. Мы оба рождены для того, чтобы быть сильными, когда другие слабы, чтобы быть жестокими, когда другие милосердны. Мы с тобой созданы для грязной работы. Для того, чтобы убирать дерьмо, которое оставляют после себя те, кто носит корону. Было бы проще, если бы мы были на одной стороне, но такое могло быть явью лишь в одном случае: будь ты моим сыном. Не могу сказать, что я люблю тебя, как родного сына, однако я доволен тем, какое место ты занял. Прошу тебя, не разочаруй меня. Постарайся не умереть до нашей следующей встречи, — Деймон довольно улыбается, кладя руку на эфес Темной сестры. Заметив это, его люди выхватывают мечи из ножен. — Я не подведу, дядя, — обещает Эймонд в предвкушении. Наконец этот престранный разговор подходит к концу.

***

Ближайший стражник Деймона рвется вперед, желая забрать лакомый кусочек в виде принца. Воздух дрожит, предвещая скорый удар и правда, меч взлетает вверх, целясь в плечо, однако Эймонд легко смещается в сторону, и клинок проносится мимо, рассекая лишь пустоту. Растерянный промахом, стражник едва успевает обернуться, как получает ответный удар коротким клинком в горло. Захлебываясь кровью, он падает на колени, пока кто — то из его товарищей повторяет ту же ошибку. Часть охраны Деймона бросается на стражу Эймонда. Деймон переводит взгляд на Эйгона, а затем уныло вздыхает. — Вы все обречены, племянник, это лишь дело времени. Тебе ничего не поможет — ни мольбы богам, ни надежды на призрачных союзников. — Я ходил к Семерым не за прощением и не за благословением, — Эйгон возвращается к нити их прерванного разговора. — Я приходил, чтобы посмотреть в лица этим идолам, убедиться в очередной раз, что они — всего лишь камень. Я приходил, чтобы напомнить себе, что я — единственный, кто может меня спасти. — Тогда мешкать не стоит, — почти искренне советует Деймон. — Ступай в замок и передай матери мое почтение, а затем беги, Эйгон, беги без оглядки, потому что во второй раз я не ограничусь мелким восстанием. Я вернусь сюда с драконами, с войском и твердым желанием довести все до конца. Воспользуйся головой по назначению, пока она у тебя есть. Это мое последнее предостережение тебе и каждому, у кого ты просил помощи и нашел ее, к каждому, кто имел неосторожность приложить руку к твоему воцар… Дальше случается неизвестное. Деймон вдруг резко меняется в лице, а его бесовской взгляд замирает за спиной Эйгона, устремленный куда — то ввысь. На лице, искаженном злорадством, мелькает что — то похожее на растерянность, на внезапное и крайне болезненное воспоминание. Позже Эйгон не вспомнит, как именно он выхватил кинжал и как быстро оказался подле дяди, сбитого с толка. Он не вспомнит, как одним резким, бесшумным взмахом вонзил холодное острие в кожаную броню и почти не взвыл от обиды, понимая, что нанесенная рана, скорее всего, не причинила ему смертельного вреда. Кажется, Деймон не сразу понимает, что произошло. Он вздрагивает и отшатывается, окидывая лицо Эйгона вопросительным взглядом и лишь потом замечает, что из его тела торчит рукоять кинжала, крепко сжатая в руке племянника. — Я никогда ничего ни у кого не просил, да и не стану впредь, — скалится Эйгон, раздираемый злобой. — Я сам возьму то, что мне нужно, я сам вырву свою судьбу из лап этой проклятой жизни. Я залью твой мир кровью! Я это сделаю, дядя. Клянусь тебе кровью своего ребенка, я уничтожу вас! Ты, твоя шлюха и ваши выблядки больше никогда не увидите света. Ты пришел сюда с предостережением? — он истерически хохочет, желая провернуть лезвие. Деймон с силой отталкивает его от себя. Эйгон падает, но не замолкает: — Я дам тебе свое. Постарайся выбраться отсюда живым и попытайся понадежнее спрятать от меня своих детей. В особенности дочурок. Их отрубленные головы меня не удовлетворят! — последнее предложение Эйгон выкрикивает, ведь его вновь хватают чуть ли не за шиворот и тащат куда — то в сторону. Впрочем, с Деймоном проделывают тоже самое, не позволяя ему опомниться. Голубые щиты с морским коньком надежно закрывают его со всех сторон и в жуткой спешке уводят прочь. Эйгон как завороженный следит за тем, как он исчезает в тумане, а затем резко оборачивается, желая понять, что же так отвлекло внимание дяди. Впрочем, ничего подозрительного он не замечает. Так: руины, дым и амбарная сова, восседающая на полусгнившей крыше заброшенного дома. — Нельзя позволить им уйти! — кричит Кристон Коль, в очередной раз, заводя Эйгона за свою спину. Несколько стражей бросаются в погоню, однако Эйгон даже не сомневается в том, что у них ничего не выйдет. Улица превращается в бурлящий котел.

***

Короля берут в неплотное кольцо. Коль раздает приказы, но в как таковое сражение не вступает и не отходит далеко. Эйгон понимает, что он не выпустит его из вида, да и, сказать честно, отваги и желания биться в первых рядах у него нет. Его руки слишком отяжелели, мысли спутались, желания стерлись. Головная боль вновь возвращается, время, взятое взаймы, истекло. Все, что ему остается — следить за происходящим отсюда и стараться не растянуться в позе семиконечной звезды посреди этого кошмара. Оглашая окрестность громогласным криком, оставшиеся ряды изрядно поредевшей охраны Деймона бросаются вперед. Часть из них останавливают вытянутые пики, но большая половина все же просачивается через строй королевской стражи. Стычка стремительно перерастает в жестокий бой. Люди Деймона, удостоверившись, что его успели вывести, превращаются в настоящих зверей. Им нужно задержать погоню и позволить ему отплыть — в этом Эйгон даже не сомневается. После всего, что случилось, Деймон не сможет спрятаться в столице. Признаться, государя это мало волнует. Сейчас все его внимание держится на братьях, оказавшихся в самой гуще столкновения. Благо, их светлые волосы — прекрасный ориентир. И славная мишень для врага.

***

Эймонд бьется неподалеку, плечом к плечу с неизвестным черноволосым мальчишкой, одетым как последний оборванец. С какой — то несуразной обгоревшей палкой вместо оружия, тот двигается с поразительной скоростью, ловко избегая ударов, отвлекая внимание на себя и тем самым подставляя вражеские глотки под сверкающий меч Эймонда. Мгновением позже Эймонд выбивает добротный меч из рук очередной жертвы, примеряет его в своей руке, и видимо, оценив вес и удобство рукояти, протягивает его пареньку. Теперь обороняться легче. За него Эйгон не волнуется, а вот Дейрон… тревога не успевает охватить разум, потому что Дейрон находится сразу, стоит королю повернуть голову в сторону. Младший брат возвышается над ними, стоя на внушительном валуне, неизвестно откуда здесь взявшемся. Дейрон крайне занят. Он методично натягивает тетиву и почти не целясь, отпускает одну стрелу за другой. Все они со свистом рассекают воздух и пропадают в скопище сражающихся людей, закрывающих собой вид на самый дальний угол улицы. На мгновение Эйгону кажется, что Дейрон стреляет наугад, однако это глупое предположение тут же отметается голосом его оставшегося здравого рассудка. Тогда, в чем причина? Эйгон хмурится, все еще не понимая, зачем брат тратит силы на это, когда под его ногами разверзлась адская бездна. Желая разобраться, он со всем усердием вглядывается вперед и замечает едва уловимое мелькание белого плаща. Эррик Каргилл не успел уйти со своим новым королем и теперь вынужден спасать жизнь своими силами. Сердце пропускает удар, а в голове набатом звучит лишь один вопрос: при нем ли все еще мешок с головой его сына?

***

Люди короля и Порочного принца продолжают врезаться друг в друга и совсем скоро перемешиваются. Намек на строй окончательно стирается и теперь, вычленить из этого сборища можно лишь немногочисленных воинов, одетых в цвета Веларионов. Все остальные облачены в обмундирование Золотых плащей. Дейрон продолжает стрелять, по очереди убирая с обзора лишних людей, мешающих поразить главную цель. Их остается совсем немного, вот только битва растет и ширится, подбираясь к Каргиллу все ближе. Мельтешащие одинаковые фигуры делают задачу практически невыполнимой, однако Дейрон все же предпринимает последнюю попытку — тянется за стрелой, быстро прицеливается, рассчитывая попасть в прорезь шлема и отпускает тетиву. В этот же момент Каргилл, отбивая чей — то удар, поворачивается к нему спиной, тем самым меняя столь прекрасный угол. Стрела, разумеется, не причиняет ему вреда, лишь чиркает по грубой ткани плаща и падает вниз. Рисковать дальше Дейрон не желает, опасаясь, что может попасть в своих, что теперь неотличимы от врага. Этой ночью погибло слишком много безвинных людей и он не смеет увеличивать их число. Отбрасывая лук в сторону, он достает меч и спрыгивает вниз. Эйгон ловит последний отблеск его белых волос, прежде чем он теряется в толпе. Битва распадается на многочисленные одиночные схватки.

***

Дейрон настигает Каргилла со спины и уже замахивает руку, предвкушая удар. Рассветное солнце пробивается сквозь туман, отбрасывая тень в самый неподходящий момент — Каргилл замечает преследование и успевает отскочить в сторону, а затем перехватывает инициативу, уверенно переходя в атаку. Поединок с принцем рискует стать его самой легкой победой: он неоценимо превосходит Дейрона навыками и опытом, а Дейрон никогда не любил меч — сталь казалась ему громоздкой, оттого он и тяготел к более легкому, изящному оружию, требовавшему больше скорости и ловкости, чем грубой силы. Теперь меч в его руках выглядит чужеродным, да и ощущается тоже. Каргилл видит это в каждом неуверенном движении, в каждом неловком шаге назад. С другой стороны, будучи драконьим всадником, Дейрон обладает куда — более надежным и смертоносным оружием. Жаль, что это не имеет значения здесь, на земле. Придерживая мешок, Каргилл осыпает бывшего воспитанника шквалом ударов, несколько раз угрожая достать его незащищенное горло или же изуродовать лицо так, что не узнает родная мать. Меч принца, напротив, хоть и мелькает с некоторой грацией, но не находит цели, то и дело скользя по крепкой броне и высекая на ней легкие царапины. Эррик будто не спешит понарошку, наслаждаясь беспомощностью противника, позволяя ему выплеснуть остатки своей ярости, прежде чем нанести решающий удар. Так они снуют из стороны в сторону, с камня на камень, уворачиваясь и отпрыгивая друг от друга, исчезая и вновь появляясь на виду, пока Каргилл не улучает момент и делает выпад, выбивая меч из рук Дейрона. На другом конце улицы, среди суматохи и криков, Эймонд тоже следит за схваткой. Увидев, как оружие вылетело из рук младшего брата, он не раздумывая бросается вперед. Условную первую часть пути Эймонд преодолевает без особого труда, однако, когда до Дейрона остаются считанные метры, ему преграждают путь несколько воинов. Эймонд с готовностью вскидывает меч, а Эйгон, наблюдая за ними издалека, борется с мерзкими пониманием того, что Эймонд не успеет. Он не успеет помочь, не успеет встать между клинком Каргилла и сердцем Дейрона, не успеет отвести смертельную угрозу. Эйгон позорно опускает голову, боясь увидеть то, что сломает его окончательно.

***

Все происходит за долю мгновения. Вместо ожидаемого удара мечом в грудь, Эррик вдруг заносит руку и со всей силы бьет Дейрона по лицу. Мощный удар буквально отбрасывает его в сторону и Каргиллу остается только завершить начатое. Он перехватывает меч и делает первый шаг. Эймонд рвется вперед, утягивая за собой этих прилипчивых тварей. Каргилл делает второй шаг. Эймонд вспарывает одному лицо и выпускает кишки второму. Каргилл делает третий шаг. Дейрон едва шевелит ногами, пытаясь отползти. Кажется, при падении он ощутимо приложился головой. Эймонд отступает к ним, уходя тем самым в глухую защиту от ударов последнего выжившего преследователя. Каргилл делает четвертый шаг и заносит меч, целясь в грудь безоружного принца. Эйгон холодеет от ужаса. Эймонд, наконец, избавляется от надоедливого препятствия, но не удержав равновесия, поскальзывается в луже крови и падает на землю в ничтожном расстоянии от цели. Правда, следом за ним валится на колени и Каргилл — при падении Эймонд все же успевает перерезать ему сухожилия.

***

Бойня заканчивается. Кажется, прошла целая вечность. Эйгон стоит на возвышении, все еще окруженный конвоем. Кристон Коль тихо раздает указания, не забывая время от времени бросать на него сочувствующие взгляды. Эйгон смотрит вперед. Там его братья. Дейрон с трудом передвигает ноги, перешагивая трупы, Эймонд бредет рядом, всматриваясь в лица павших предателей и верных людей. В руках Дейрон крепко сжимает мешок. Эйгон силится сделать вдох, но облегчения это не приносит. Воздух смердит огнем и кровью. Вот он — воплощенный девиз их проклятого дома. Дейрон приближается к нему первым. Долго молчит, тяжело дышит, отчего — то дрожит. Он потрясен, очевидно. Ничего, все забудется. Или вытеснится новым кошмаром. Эйгон протягивает руку за мешком и Дейрон, недолго колеблясь, все же отдает его. Развязать его Эйгон не решается. Сзади бесшумно подкрадывается Эймонд. Кристон Коль тактично отходит в сторону, не желая рушить столь странного единения трех братьев. Смятенье читается в их лицах, тяжесть произошедшего окутывает их, стальными цепями пригвождая к земле. Молчание делает за них всю работу, им остается только обменяться тяжелыми взглядами, полными сотней невысказанных чувств. — Посмеешь предать нас, Эймонд и я вырву тебе второй глаз, — неожиданно обещает Дейрон, все еще не поднимая головы. Голос его звучит тихо и равнодушно, совсем не соответствуя высказанной угрозе. — Тогда ты будешь видеть мир так же, как я — в кромешной тьме. — Боги, это очень страшно! — язвит в ответ Эймонд. Видимо, он слишком устал, чтобы ввязываться в полноценную перепалку. — Я…я пойду за тобой куда угодно, брат, — Дейрон игнорирует Эймонда, обращаясь уже к Эйгону. Он вскидывает голову и смотрит на старшего брата в упор. — До самого конца. Каким бы он ни был. Когда рождается Таргариен, боги подбрасывают монету. Говорят, что на одной стороне — пламя, на другой — лед. Таргариена учат владеть мечом, но еще больше — владеть собой. Ведь когда твоя кровь несет в себе пламя драконов, малейшая неосторожность может обернуться катастрофой. Таргариенам часто напоминают о том, что их предки сжигали города и подчиняли народы, и не забывают добавлять и то, что гордыня и необузданность приводит к падению. Рано или поздно. Всегда. До этой ночи Дейрон был уверен, что его монета упала ребром. Вернее, он хотел в это верить. Что ж, разбитые иллюзии ранят больнее валирийской стали. Эйгон лишь кивает ему в качестве признания и благодарности. Принципы Дейрона рухнули, погребая под обломками его чистоту и праведность. Цель достигнута. Жаль, что такой ценой.

***

Король прижимает к груди окровавленный мешок. Туман рассеивается. Над растерзанной Королевской Гаванью встает ослепительное солнце.