Глава 38. Часть 1. Загнанный в угол

Я разорву тебя

На девяносто девять ран,

Я отплачу тебе

За луны полные сполна,

Согрею кровью твой

Голодный лик, холодный храм

***

Это всегда происходит одинаково. Крошечный свинцовый молоточек начинает стучать где — то глубоко в черепе. — Назад, Эйгон! Назад! Коль по — отечески оттесняет его в сторону. Безвольная рука, державшая Черное Пламя, обрушивается вниз также быстро, как и взметнулась несколько мгновений назад, в сумасшедшей жажде наказать ублюдка, лишившего его самого дорогого, что у него когда — либо было. Стук становится настойчивее, превращаясь в глухой, ритмичный удар, отдающийся в висках, в глазницах, в самой глубине мозга. Ошеломленный и растерянный, он спотыкается, но Коль вовремя подхватывает его, не позволяя упасть. Совсем близко слышатся лязг металла и крики, однако лорд — командующий не обращает на них внимания, проталкивая короля дальше, за спины стражников, которые уже выстраиваются в оборонительный строй. — Быстрее! Не оглядывайся! Не упрямься! — Коль злится, чувствуя, что Эйгон сопротивляется, пытаясь вырваться и увидеть происходящее позади. Он не собирается ему уступать. Уверенная рука, крепко и больно сжимает незащищенное плечо короля, настойчиво направляя его вглубь человеческого коридора, подальше от опасности. Его успевают перехватить и закрыть щитами. Коль позволяет себе выдохнуть. Король в безопасности. По — крайней мере, покуда жива его стража. Надежда хрупка, но она все же есть. У этой надежды острый лик. Эймонд подоспел в нужный момент, да не один — Золотые плащи под его командованием все прибывают, постепенно заполняя каждый уголок этой замшелой, вонючей улицы, на которой их клятый дядюшка решил устроить «теплую», семейную встречу. Численный перевес теперь на их стороне, если, конечно, Эймонд все еще считает нужным играть свою фальшивую роль верного и преданного союзника короны. Несколькими часами ранее, Эйгон был уверен, что именно младший брат поднял восстание в рядах городской стражи. Несколькими часами ранее, Эйгон собственноручно вздернул бы его на городских воротах и даже не поморщился бы, с наслаждением вслушиваясь в мелодию хруста его ломающейся шеи. Признаться, эта мысль не оставляет его воспаленного разума и сейчас. Волк остается волком, даже если он не тронул твоей овцы. Эймонд совершил слишком много ошибок. Молоточек стучит. Боль нарастает, становясь острой, режущей. Невидимые тиски сжимают его голову, пытаясь раздавить ее, как спелый плод. Эйгон смотрит на свои руки, на свои ноги, и они кажутся ему чужими, не принадлежащими ему. Как будто он перенесся в иное тело, как будто он забыл, как дышать, как двигаться, как быть самим собой. Он здесь, но его нет. Разум отчаянно сопротивляется окружающей данности, твердя, что случившееся не может правдой. Хелейна не могла прижимать к груди безголовое тело их сына. Его желание защитить семью не могло привести к ее гибели. Потрясение слишком велико. Как бы Эйгон не старался, он не может справиться с ним быстро. На этом нельзя излишне заострять внимание, иначе молоток в голове уничтожит остатки его рассудка. Эйгон не допускает сомнений. Он живет в своем теле достаточно лет, чтобы знать, как оно отреагирует на определенные мысли, на определенные слова, на определенные события. Нужно отвлечься, отстраниться, не позволив безумию поглотить себя окончательно. Эйгон стискивает зубы до противного скрежета и заламывает руки, припадая к крохотному зазору, образовавшемуся на стыке щитов. Глаза короля мечутся по лицам, ища опору, якорь, что — то знакомое, привычное. И останавливаются на Эймонде, что стоит так далеко, в окружении людей, верных ему. Его лицо, руки и волосы белеют в предрассветной темноте, он вымазан кровью с головы до ног и выражение его лица совсем не соответствует триумфальному. И все же, Эйгон чувствует завистливый укол. Чтобы ни было, Эймонду не нужно прятать сердце за чужими спинами. У Эйгона же больше нет сердца. Оно теперь в этом грязном мешке, подрагивающем в руках трижды проклятого предателя Каргилла. Громадное кровавое пятно стремительно расплывается по его дну, безнадежно пачкая белый плащ гвардейца, поклявшегося служить его семье до самой смерти. Видимо, следовало уточнить до чьей именно смерти. Там лежит не только голова его ребенка. Туда с легкостью вместились все его страхи, все его поражения и каждое из невысказанных им слов. Он ничего не успел. Его сын так и не узнал, сколько он значил для своего отца. Эйгон трясется от ярости и злобы, возвращая фокус внимания на Эймонда. Вот он — его извечный соперник. Тот, кого он ненавидит, кого презирает, с кем делит лишь кровь и вражду. Сейчас Эймонд единственный, кто кажется ему хоть сколько-нибудь реальным. Единственный, кто может его понять и направить. Сердцу Эймонда не ведомы чувства, что пережил Эйгон. Эймонд не брал на руки свое дитя, Эймонд и не терял его. И все же, он знает вкус боли. Он знает, что такое горе и лишения. Его жизнь слишком долго была чредой потерь и преград, и, наверное, лишь по этой причине Эйгон так отчаянно жаждет поймать его взгляд, так остро желает прочесть в нем нечто, что удержало бы его на краю этой пропасти. Утешение? Нет. Утешение — это для слабых, для тех, кто хочет забыть. Эйгон нуждается в обещании. В ненависти и гневе. В предвкушении жестокой мести. — Посмотри на меня, — мысленно молит Эйгон. — Помоги мне. Я не знаю, что делать. Он знает, как это звучит. Двулично и подло. Эйгон не хочет этого, просто не может иначе. Эймонд недосягаем. Он не слышит беззвучных криков брата, как и не чувствует его отчаянного взгляда, прожигающего лицо со слепой стороны. Он погружен в собственный мрак, в котором никогда нет места для чужого горя. И все же, несмотря на показную браваду, Эймонду тяжело. Это невозможно скрыть. Не от глаз того, кто видел его в разных состояниях, не от того, кто знал все его пороки. Эйгона это странно радует. Согревает, вселяя какое — то глупое веселье в раскуроченное сердце. Матушка, наверное, была бы счастлива узнать, что ее любимое чудовище все еще остается человеком, из плоти, что может болеть, из крови, что еще не заледенела. Интересно, что он чувствует? Винит ли себя в случившемся? Сопереживает ли ему или же борется с навязчивыми мыслями о Хелейне, которая могла и не выдержать этот удар? Умеет ли Эймонд скорбеть? Так ли важны ответы на эти вопросы, если его брату определенно больно? В этом Эйгон не сомневается, потому что знает этот взгляд. Знает и никогда не забудет. Боль всегда имеет свое лицо. Все остальное неважно. Память вновь возвращает его на одиннадцать лет назад, в унылое пристанище Веларионов. Эйгон вновь видит перед собой изувеченное лицо Эймонда, вновь чувствует терпкий запах его крови, стремительно наполняющей все малые сосуды, которые держит перед ним мейстер. Эйгон против воли вспоминает свои чувства, свое недовольство и животный страх. Они позволят ему истечь кровью? Кап. Кап. Кап. Драгоценная кровь Таргариена бежит ручьем, пока чьи — то сморщенные руки пихают Эймонду под нос кубок, полный вязкого белого вещества, чей аромат ни с чем не спутать. Маковое молоко в непомерно большой дозе, которая должна свалить Эймонда с ног и усыпить на добрую седмицу, если не больше. Эймонд хватает кубок и сжимает его так сильно, что дрожащие пальцы белеют от напряжения, а затем подносит его к губам и делает первый глоток. Горло сдавливает, он кашляет и тут же морщится, вероятно, чувствуя новую волну чудовищной боли. Уродливый разрез продолжает сочиться кровью, которая капает в кубок и смешивается с маковым молоком, превращаясь в отвратительную жижу. Эйгона тошнит в очередной раз, а Эймонда ничего не смущает, ровно, как и не останавливает. Он с легкостью пьет то, в чем видит спасение, несмотря на то, что это его собственная кровь. Вкус железа и сладость жидкого забвения… Эймонд не сдается, выпивая мерзкую смесь до последней капли. Его лицо странно расслабляется и Эйгон чувствует мнимое облегчение. Также выглядит и отец, когда принимает это снадобье. Он становится улыбчивым и ласковым, теряет контроль над мимикой, а затем незаметно затихает, погружаясь в сон. Быть может, с Эймондом будет так же? Что же, он жестоко ошибается. Проходят мучительные минуты, а брат все еще остается в сознании. Мейстер смотрит на него взглядом, полным безмолвного ужаса, а затем произносит то, что вызывает ужас у других. — Принц истечет кровью, если мы немедленно не зашьем глазницу. Их мать едва сдерживает всхлип, пытаясь смириться с неизбежным. Их отец брезгливо отводит взгляд, не желая принимать тяжелое решение. Хелейна громко рыдает у ног Эймонда, крепко сжимая его трясущиеся пальцы в своих мягких ручках. Эймонд вскидывает голову и щурит здоровый глаз. Каждый, из находящихся там, взирает на него с мерзким сочувствием, да и думают они слишком громко. Кто он теперь? Слабак? Урод? Чудовище? Эймонда это смешит, да только улыбка приносит новую боль и усиливает кровотечение. Сердце Эйгона пронзает невыносимая жалость и он едва удерживает себя на месте, чтобы не заслонить его собой от этих скорбных и одновременно равнодушных лиц. — Мы должны действовать, — вновь каркает мейстер, поглядывая то на короля, то на королеву. — Каждая минута промедления увеличивает риски. Последствия могут быть необратимыми. — Какие последствия? Я уже потерял глаз, — зло щерится Эймонд. — Это не самое страшное, мой принц, — мнется мейстер, ломая пальцы, — человеческое тело способно на чудеса, только если ему помочь. Ваш глаз мне не вернуть, но я обязан позаботиться о вашей жизни. Рана очень тяжела, ее надобно закрыть и молиться Семерым о благополучном исходе. — Делайте, что должно, — отчаянно шепчет мать, даже не оглядываясь на отца. — Скорее! Эйгон опускает голову, стыдясь того, что так и не нашел в себе решимости подойти к брату. Эймонду так и не понадобилась его поддержка. Воспоминание тает, возвращая сознание Эйгона в настоящее. Тяжелый вздох вырывается из его груди, словно он только что вынырнул из глубоких, холодных вод. Эйгон не знает, зачем и сколько раз та клятая ночь будет оживать перед его глазами, сколько раз он будет возвращаться к ней, пытаясь вычленить из нее что — то важное. Наверное, в этом есть смысл. По — крайней мере, Эймонд давно преподал урок стойкости своему брату и больше он ничего ему не должен. Молоточек стучит. Картинка перед глазами ползет вверх, а затем тянется во все стороны, искажаясь до безобразного. Звук становится глуше, будто пробивается сквозь толщу воды, а цвета вокруг постепенно теряют свою четкость, расплываясь в единое желтое пятно. Эйгон смотрит на брата в последний раз и закрывает глаза. Это помогает. Ненадолго. — Сомкнуть ряды! Щиты вперед! Защищать короля! — громкий голос Коля прорывается сквозь треск пожарищ и гомон десятков людей, сопровождающих обе стороны. Дым безжалостно разъедает глаза. Густой туман уже не скрывает лиц, но по-прежнему душит столицу, не пропуская ни глотка свежего воздуха. Благодаря этому адский жар пылающего города доходит до самых костей, едва не доводя людей до безумия. По лицам стражников стекают соленые капли пота, смешиваясь с сажей, пылью и чужой кровью, однако они ни на мгновение не теряют бдительности, окружая надежной живой стеной сломленного короля. Надежной, но уязвимой. Человек смертен, даже если облачен в металл. Впрочем, обольщаться им все равно нечем. Каждый из них знает, что это, вероятно, их последний рубеж, их последняя клятва. Каждый из них готов пасть, но не отступить, не позволить врагу добраться до того, кого они обещали защищать до последнего вздоха. Они согласны умереть, чтобы Эйгон жил. Эйгон не согласен. Он предпочел бы не застать этот рассвет, но его не спрашивают. О нем вообще мгновенно забывают, как о надоедливом ребенке, которого наконец отправили спать. Он никому не нужен, от него ничего не ждут. Нужен Эймонд, а Эймонду нужды ответы. Деймон не спешит их давать. Происходящее начинает напоминать дрянной сон, что приходит в лихорадке и выбивает остатки последних сил у тяжелобольного человека. Эйгон опускает голову, чувствуя себя самым одиноким человеком на свете. Но это ложь. Его окружают люди. Все те же стражники, с обагренными клинками. На него взирают их скорбные лица, его прожигают их сочувствующие глаза, его до глупой улыбки трогает их решимость пролить новую кровь. Сколько можно? Сколько крови еще нужно, чтобы этот бесконечный кошмар оставил его в покое? Бесконечная ночь, бесконечная тьма, бесконечная боль. Боль? Боль есть, но она не та. Это боль физическая, в то время как Эйгон жаждет боли душевной. Тщетно. Он не ощущает ни глубокой скорби, которая должна была разорвать его падшую душу, ни отчаяния, что заставило бы его кричать. Только тупое оцепенение, не способное вместить эту тяжесть, только чудовищную растерянность, от которой странно, даже неловко. Воду невозможно удержать в ладонях. Она всегда просачивается сквозь пальцы, оставляя лишь влажный след. Нельзя заставить себя чувствовать. Кристон Коль прорывается назад, к нему. — Ты должен был оставаться в замке, — он отчитывает его шепотом, полным укора. Все правила приличия общения с королем посланы в пекло — Кристону не до них. Рука отчаянно сжимает эфес потяжелевшего меча, а тревожный взгляд пытается охватить больше лиц и деталей, однако смотреть решительно не на что. Лишь несколько одиноких веларионских коньков скачут по измаранным голубым полотнам, перемешиваясь с черными стягами, на которых зловеще извивается трехглавый красный дракон. Какая нужда в этих тряпках? Разве кто-то стал бы сомневаться в том, чьих рук это дело? — Уничтожу, — надрывно шепчет Эйгон, глядя на знамена. Какая — то сумасшедшая уверенность растекается по его венам, вытесняя кровь и любые сомнения. — Убью всех до единого, выпотрошу, выну души, сгною в сырых темницах, а затем скормлю зверям. Камня на камне не оставлю, весь мир обрушу на их головы. Не будет пощады и милости, больше ничего не будет, ничего, никогда… Больше никогда. Ничего. Никогда. Никогда. Ничего. Никогда… — свободная рука сжимается в кулак, ногти до крови впиваются в ладонь. — Ничего… — Мы бы справились с этой кучкой предателей сами, не было нужды так рисковать, — Коль продолжает выговаривать ненужную мораль. — Государь должен беречь себя, а не бросаться под мечи! — Мы? — шипит Эйгон, поднимая на него гневный взгляд. — Кто это мы? Ты и твой любимчик, что еще луну назад был готов выдрать с корнем добрую половину семьи, вскормившей его? Мне лучше перерезать себе горло, чем доверить свою жизнь Эймонду. Итог будет схож. — Сейчас не время вспоминать старые обиды, — Кристон осуждающе сводит брови на переносице. — Ты забыл, кем является твой дядя? Неужели ты думал, что сможешь его одолеть? Ярость и гнев не смогут придать сил неумелой руке, Эйгон! — Деймон — мразь, из крови и плоти. Его жизнь можно оборвать столь же легко, как он оборвал жизнь моего сына. Мой сын мертв! — злобно рявкает король. — Как ты смеешь так со мной говорить, Коль? Забыл свое место? Я быстро тебе его напомню! Я подниму на пику и твою бездарную голову, ты понял меня? Это твоя ошибка! Ты проглядел предателя! Ты должен был хранить меня и мою семью! — Я скорблю вместе с тобой о Джейхейрисе и я отвечу за все, в чем ты посчитаешь меня виновным, Эйгон, — с готовностью обещает Кристон. — А сейчас, прошу, позволь мне выполнить свою работу. Я обещал твоей матери вернуть тебя живым, я намерен сдержать свое слово. — Уж постарайся! — Эйгон вновь стискивает зубы, пытаясь совладать с собой и не заорать во весь голос от бессилия. Земля уходит из-под ног. Головная боль изматывает, и будто этого мало, сотня разрушительных мыслей, роем разъяренных ос жужжат в его несчастном разуме, причиняя новую порцию страданий. Он никогда не сталкивался ни с чем подобным. Он не был готов к такому удару. Разве к этому можно подготовиться? Короткая, но насыщенная жизнь проносится перед глазами. Его прожитые годы сотканы из золота и шелка, из звона мечей, что никогда не касались его плоти, из шепота зависти и лести, что ласкали слух. До этой ночи он знает лишь одну боль — скуку, нагоняемую бесконечными пирами, предсказуемыми турнирами, эфемерной тяжестью отцовской короны, в прошлом казавшейся ему скорее украшением, чем бременем. Он знает скуку от шелеста зеленого бархата, в который его одевали с рождения, от ароматов дорогих вин, что лишь дразнили, но не насыщали, от пустых пересудов придворных, столь же бездушных и лживых, какими были и их улыбки ему в лицо. Скуку от бесконечных уроков, от необходимости выслушивать одни и те же истории, от однообразных прогулок по ухоженным садам, где каждая жалкая травинка росла по чьему — либо особому желанию и непреложной воле. Скуку от внимания женщин, скуку от их томных взглядов, от их надушенных, идеальных тел, неукротимой страсти. Скуку от того, что ни одна из них не могла предложить ему ничего, кроме еще одной ночи, еще одного мимолетного удовольствия, лишь подчеркивающего пустоту внутри. Скуку от бездействия, от невозможности проявить себя, от ощущения, что окружающая его реальность — это лишь продуманное представление, где все роли давно распределены, а его собственная сводилась к пассивному и молчаливому присутствию. Жизнь никогда не пьянила его по — настоящему. Мир никогда не оказывал ему сопротивления, позволяя брать все, чего хотела его избалованная душа. Теперь же… Теперь, все что он знал вдруг теряет опору, все его привычные ориентиры исчезают, оставляя его в невесомости, в пустоте, где нет ни прошлого, ни будущего. Только это. Только сейчас. Только неистовое биение сердца и шум кипящей крови, вдарившей ему в голову. — Подлый клятвопреступник! Позор и мерзость королевской гвардии! — бунтует где — то рядом Дейрон, с яростью глядя на Эррика Каргилла. — Надеюсь, ты за дорого продал свою честь! Сними со своих убогих плеч белый плащ, ты недостоин его носить! — он рвется вперед, очевидно желая собственноручно сдернуть плащ и заодно голову предателя, однако его удерживают на месте несколько рук. В детстве Дейрон всегда был тем, кто утешал, тем, кто плакал за двоих, когда случалось что-то плохое, тем, кто мог найти лучик света в самой дрянной ситуации. Эйгон тогда лишь хмурился, сжимал кулаки и чувствовал себя неловко. И сейчас ничего не меняется. Дейрон вырос искренним и открытым, способным на глубокие чувства и не стесняющимся их показывать. Эйгон так и остается моральным уродом и эмоциональным калекой, равнодушным ко всему, что не касается его... Каргилл блеет что — то в ответ. Эйгон слушает, но не различает слов, ведь его внимание не здесь. Теперь он смотрит на человека, стоящего по другую сторону от Деймона. Незнакомец, или, вернее, тот, кто кажется таковым, искажен. Правая сторона, от виска до подбородка, представляет собой сплошное, багровое месиво — кожа там расплавлена практически до самых мышц. Глубокие, уродливые рубцы пересекают ее, создавая рельеф, который так напоминает кору чардрева, растущего в крошечной богороще Красного замка. Местами кожа натянута до предела, блестящая и тонкая, как пергамент, сквозь который просвечивают синеватые вены. В других местах она чрезмерно толстая и бугристая. Правый глаз втянут в эту массу, окруженный сморщенными веками, которые едва могут полностью открыться. Он меньше левого, но и взгляд его кажется более острым, более пронзительным. Что — то знакомое мелькает в очертаниях скул, в изгибе уничтоженных бровей, даже в том, как напряженно сжимаются изуродованные губы. Эйгон совершенно точно знал это лицо, прежде чем оно превратилось в бесформенное нечто. Он видел этого человека раньше. Только, где? В какой жизни, в каком забытом уголке памяти оно затаилось? Образ ускользает. Эйгон упрямо смотрит на человека вновь, подмечая его внушительный рост и чрезмерно могучее тело. В памяти крутится лишь одно имя. Харвин Стронг — сильнейший мужчина во всех Семи Королевствах. Клятый Костолом, чье семя осквернило дом Дракона, породив на свет гадких бастардов. — Меня подводят глаза или разум? Или разум и глаза одновременно? Ты видишь то же, что и я, Коль? — Эйгон резко поворачивается к Кристону. Он тоже смотрит на человека, как на невиданное диво, очевидно отбиваясь от тех же мыслей, что возникли в голове короля. — Я где — то уже наблюдал столь бесформенное скопление тупой силы и скудного ума. — Должно быть, обман или хитрость, — Коль крайне растерян и удивлен. — Такого не может быть. — Очень искусный обман, — Эйгон рассеянно качает головой, а Коль моментально переводит взгляд ниже. На меч, что покоится в его руке. Ничего примечательного, на первый взгляд. Достаточно широкий у гарды, плавно суженный к острию — обычный бастард, выкованный из добротной стали, без единого изъяна, с легким матовым блеском. Оружие не из тех, что блещут золотом и драгоценными камнями, далеко не родовая реликвия с вековой историей и все же… Коль находит в нем подтверждение своей худшей догадки, замечая детали, которые он знает наизусть: крупная, отчетливая буква «Р» и дракон, изрыгающий пламя. Кристон видел этот меч сотни раз. Он ненавидит этот клинок точно так же, как ненавидит его обладателя. Харвин Стронг восстал из мертвых. Или никогда не умирал. — Хромоногого ублюдка следует растянуть на его же дыбе, — шипит гвардеец. — Их обоих. Эйгон уже не слышит его. Жар разливается по его лицу, холодная испарина покрывает лоб. Молоток отбивает последний удар и голова взрывается вспышкой оглушительной боли.

***

Светает. — Здравствуй, мой дорогой племянник! Ты не представляешь, насколько я счастлив тебя видеть! — ответом на провокационные вопросы Эймонда служит почти искренняя улыбка и разведенные, в приглашающем жесте, руки. Для крепких объятий? Повод хорош, нечего сказать. — Сир Криспин, — Деймон не позволяет Эймонду ответить, тут же переводя насмешливый взгляд в сторону гвардейца, который стоит на шаг впереди, с мечом наготове, — а ты хорош! Мои племянники, пожалуй, смогли бы выиграть турнир любой сложности и это твоя заслуга, я должен это признать. Отрадно знать, что ты хоть на что — то сгодился, кроме роли придверного коврика у ног Зеленой королевы. — Мое имя Кристон, — почти вежливо «напоминает» ему Коль. — Благодарю за похвалу, принц Деймон. У меня действительно талантливые ученики. — В самом деле? И даже твой король, которого ты так быстренько спрятал, может похвастаться чем — то подобным? — с деланным беспокойством выясняет Деймон. — Он сжимал в руке что — нибудь весомее сисек самой грязной потаскухи? — Сомневаюсь, мой принц. Ведь вы забрали лучшую себе. — Попридержи язык, дорнийское отродье, — Харвин Стронг ожидаемо не терпит столь мерзкого оскорбления в адрес Рейниры. — А если не стану? — уточняет Кристон. — Что ты сделаешь, речная шлюха? — на последнем словосочетании Коль делает особенный акцент, намекая на то, что Стронга узнали. Хотя, вряд ли тот хотел таиться. — Я тебе его вырву! — Попробуй! — Мы здесь за другим, — Деймон быстро пресекает перепалку, не желая участвовать в столь дешевой провокации. Его взгляд возвращается к Эймонду. — На чем мы остановились? Ах, да. Хотел бы я проявиться заботливым дядюшкой, да расспросить о твоих молодых делах, Эймонд, однако чирикающие пташки уже сделали свое черное дело. Я наслышан о твоих поступках, рад и горд был узнать, что ты так стараешься походить на меня. Это так льстит моему самолюбию. Кровь Таргариенов, что течет в твоих венах, пусть и разбавленная зеленым ядом Хайтауэров, не может не жаждать славы и власти. Это правильно, мой принц. Нет нужды притворяться, нет нужды казаться тенью того, чем ты не являешься. — Безмятежные годы, проведенные на загаженном Драконьем Камне превратили тебя в мейстера, дядя. О каких тенях и притворствах речь? — Эймонду удается сыграть дурачка в глазах несведущих. Сведующие же косятся на него с опаской. — Да брось, Эймонд, здесь ведь все свои. Тебе не стоит стесняться того, что вложено в наши сердца самой природой и, пытаться поучать меня словами, которые тебе не принадлежат. — Я уже отдал должное тому, как ты умело устроил небольшой переполох в столице, сжег несколько ничтожных улиц и убил парочку сотен людей. Для Королевской Гавани это неощутимая потеря, для короля тем более. Быть может, подобное возымело бы действие на нашего отца, как думаешь, дядя? Услышу ли я сегодня что — то стоящее или пора уже положить конец этой пустой болтовне? — Это то, что ты хочешь сказать на самом деле, Эймонд? Или ты говоришь то, чего от тебя ждут? Неужели ты боишься чьего — либо осуждения? — Страх не входит в число моих недостатков. — Чего не скажешь о нерешительности и нерасторопности. Разве не ты хотел предать столицу огню, разве не ты хотел овладеть Железным Троном, разве не ты хотел избавиться от преград, что столько лет отделяли тебя от желаемого? Найди в себе смелость признать, что ты просто…просто… — Деймон явно изображает мыслительный процесс, будто не может подобрать нужного слова для характеристики чувства, терзаемого молодое сердце, — тебе просто досадно, что я сделал то, что ты так долго планировал? Сделал то, на что тебе просто не хватило дерзости? На, как ты говоришь, небольшой переполох, который при успешном исходе мог бы возвести тебя на трон? Не разочаровывай меня. — Между моими желаниями и твоими безрассудствами сложно поставить знак равенства. Вестерос — это не только мечи и драконы. Это люди, дядя. Люди, которые долго будут помнить, кто их предал, кто их сжег, кто обрек их на страдания. Ты ничего не знаешь обо мне и о моих планах. По — крайней мере, я бы точно не стал посылать убийц к ребенку, который совсем недавно перестал ходить под себя. — О, я наслышан о твоих методах. Преследовать и затем убить посланника, который не имел возможности и права обнажить оружие? Эти претензии отдают душком лицемерия. Ты ввязался в опасную игру, Эймонд. Не стоит нарушать ее правила, если не готов дорого платить за ошибки. — Ошибки не было, и, признаться, я уже подустал слышать это жалкое оправдание безумию твоей шлюхи — жены. Ее посланник прилетел верхом на драконе, на его поясе болтался хиленький, но все же меч. Настоящий, а не деревянный. Бастарду уже минуло шестнадцать лет, он был взрослым мужчиной, в конце концов. Если бы я отпустил его в Штормовых землях, он бы с охотой принимал участие в дальнейших действиях. Ты знаток войны, дядя, подскажи, как это называется? Боевая единица? Так, что же нужно делать с боевыми единицами врага? — Не мешай ему, брат. Не порти его ликование. Наш дядя заслужил похвалу, — громкий голос звучит громом, вынуждая стражу перед ним расступиться. Эймонд удивленно поворачивает голову в его сторону и едва заметно кривит губы в непонятном жесте. То ли презрения, то ли жалости. Сложно судить. Эйгон уверенно шагает вперед, крепко сжимая Черное Пламя — свою единственную опору в этом рухнувшем мире. Широкое полотно валирийской стали, щедро испившее горячей крови, опасно поблескивает в языках пламени и в одно мгновение перестает быть красивым дополнением к короне и Железному трону. Это невольно отмечает каждый, кто находится здесь. На него смотрят десятки глаз, ожидая чего — то невероятного, однако… Нет ни криков, ни проклятий, ни метаний, ни тени тех гнева и ярости, которые все хотят увидеть от отца, потерявшего ребенка. Бледное лицо остается неподвижным и незыблемым, ни единая морщинка не выдает страданий. Более того, какое — то кощунственное, пугающее спокойствие озаряет его. Без всяких сомнений, это ощущается хуже, чем гнев. Эйгон знает это по себе. Гнев можно пережить, переждать, укрыться от него, ярость всегда дает хоть какое-то представление о мыслях человека. Ледяное же безмолвие почти всегда является предвестником чего-то страшного. Эйгон вычеркнет это слово из своей жизни. Самое страшное с ним уже произошло. Деймон глядит на него исподлобья, но с интересом. Оценивающий взгляд быстро скользит по невысокой фигуре, ожидаемо задерживаясь на мече. Порочный принц на мгновение хмурит брови, очевидно подсчитывая, сколько лет клинок пылился в роскошных ножнах. Или, возможно, жалея о том, что не добрался до него первым. Интересно, кто бы носил Черное Пламя, если бы Рейнира взошла на трон? Видимо, дядю не впечатляет его жалкий вид. Слишком быстро он уводит глаза, слишком резко цепляет на лицо премерзкую улыбку. Впрочем, Эйгон поступает так же, ничем не выдав своей лукавой радости от совершенно случайного наблюдения. Под черным плащом нет доспеха, кроме легкого, кожаного панциря, который не остановит прямого удара в сердце. Деймон Таргариен не верит в своих племянников настолько, что ему хватило наглости явиться в столицу без защиты? Или Деймон Таргариен настолько верит в себя? В любом случае, его выбор — ошибка. Ужасная ошибка. В глазах Эйгона проявляется глубокая, черная пустота, поглощающая свет. Ни тени сомнений, ни проблеска жалости, только холодная, неумолимая оценка, которая может привести лишь к одному приговору. Деймон мгновенно считывает его настроение. Его лицо мрачнеет и ожесточается. Знает ли Порочный принц, какова участь добычи, загнанной в угол? Эйгону не терпится это проверить.