2. Кровь и льды Зиоста. Маркированный злом

      Место не изменилось, изменилось моё восприятие. Пространство вокруг перестало состоять из сухого набора чисел, схем, и справочных строк. Теперь я чувствовал его. По-настоящему: во всей величественной и мрачной полноте, в гнетущей торжественности разверстого склепа. Я улавливал дыхание Бездны за своей спиной — этот космический холод, алчущий высосать до капли тепло моего тела. Осязал оседающие на коже мельчайшие капельки мглистого инея. Слышал тёмную тишину. Вдыхал морозный, напитанный запахами смерти и вечности воздух.       Монументальная монструозность Собора — этой застланной мороком беспредельной равнины, над которой подобно тяжеловесной туче нависла монолитная серость каменного свода, — легла мне на плечи, а вместе с нею и вся Цитадель, и все её похороненные под снегом и льдом тысячелетия.       Я оказался во власти впечатления — позволил запустелой старине околдовать меня, и увлечь к далёким временам Золотого Века ситхов, когда в стенах этой незыблемой твердыни, как в громадном котле, кипела жестокими и порочными страстями жизнь, когда скрещивались за власть алхимические мечи, и всюду торжествовала и воспевалась Тёмная стороны Силы.       «Так было… и так будет вновь…» — шептали населявшие зыбкое видение призраки. Их навязчивые голоса… Они были Тьмой, что сочилась по граням и углам Цитадели, и, как в китайской пытке водой, капля за каплей срывались и падали мне на голову, чтобы тут же проникнуть глубже: под кожу, и сквозь череп — прямо в мозг, в самую его суть.       Чтобы поселить в нём… что-то. И взрастить это, подменив мои вьющиеся кровавыми змейками мысли и чувства, и саму мою личность.       «Мы — сила ситхов, тьма, повеление, беспощадность...»       Необычайно легко было поддаваться этому тёмному потоку. Позволять нести меня, и кружить в водовороте набирающих красочность образов и оживающих лиц, в интерьерах вновь величественных святилищ и вернувших свою роскошь чертогов, как встарь заполняющихся грубыми воинами с блестящими оружием и доспехами, надменными жрецами в роскошных тиарах и мантиях, покорными рабами, и угодливыми полунагими рабынями.       Но это было всего лишь далёкое прошлое Зиоста, и слабый отголосок когда-то процветавшей в этом месте, но не увядшей до конца магии ситхов. Власть наваждения оказалась удивительно хрупкой. Всё великолепие, блеск оружия и расшитых золотом знамён с начертанными на них заклинаниями и эмблемами, всё пышные процессии жрецов и оргиастические ритуалы среди нагромождений редких и драгоценных трофеев обратились гнилью и прахом, которые ветер разметал по углам, где паук сплёл свои занавеси. Следом усохли величие и слава блистающих бронёй военачальников, и эти бессильные мумии вновь воссели на свои посмертные престолы, а все их армии и полчища услужливых рабов стали пылью у их рассыпающихся под бременем лет подножий. Весь веющий властью обман обратился в ничто, стоило моему затуманенному взору коснуться обитого тусклым бронзиумом алтаря, и беззащитного тела на нём.       Разметавшийся мягкий пурпур волос, винно-алая кожа, едва прикрытая невесомыми прозрачными тканями, и украшенная древней тяжестью амулетов…       Одним гигантским прыжком я оказался рядом, и навис над жертвенным камнем и жертвой. Такой хрупкой, и такой уязвимой. Насквозь промёрзшей, но пугающе неподвижной. Я впился в неё взглядом, до последнего надеясь, что ошибаюсь, и это кто-то совсем иной, или — одна из блуждающих во мраке Цитадели иллюзий… Напрасно. Всё было слишком реальным.       Передо мной лежала Леруж. Такая знакомая мне, во всех мельчайших деталях, но странно умиротворённая, и…       …мёртвая?       Этого попросту не могло быть! Я должен был ошибаться. Но как ни искал в знакомых чертах — хоть что-нибудь, любой, даже самый слабый признак сохранившейся жизни, намёк, — не находил ничего. Ничего, что могло бы прогнать нахлынувший на меня страх. Совсем. Только мертвенную неподвижность и холодность.       В повисшей тишине собственное дыхание показалось мне отвратительно громким, противоестественным, и совершенно не вписывающимся в ужас момента. Оно звучало как уродливая насмешка: теперь я — дышу, а она — нет.       «Значит…»       Отчаяние постучало в сердце, и тут же вползало в него, не дожидаясь ответа. И я остался один на один с этим гадким чувством — с холодной гробовой змеёй в груди. И ощутил, как она вонзает свои клыки глубоко в уязвимую плоть, и впрыскивает свой яд. Как кипит этот нарождающийся гнев. И как разносится он с кровью по венам, как стремительно распространяется по телу, и крепнет. Как опутывает меня, подобно тугой грубой лозе. Мириады её острых как иглы шипов жалили каждый миллиметр обнажившихся нервов. Кровь застучала в висках. Всё сильнее. Больнее. Покуда переполненная чаша гнева не излилась наружу кипящей удушающей ненавистью. И я почти захлебнулся этим тошнотворно горьким напитком, от которого жгло язык и клокотало в горле. Но гораздо хуже и отвратительнее было явившееся следом чувство адского всепожирающего голода. Будто бездна разверзлась во мне, требуя заполнить её кровью, плотью, и жестокими муками тех, кто повинен в смерти Леруж. И я весь обратился в жесточайшую жажду этого лекарственного яства. Об ином трудно было даже думать: кошмарное пламя охватило сознание, испепеляя всякую мысль, не касавшуюся изощрённого и жуткого мщения. Не затронутым осталось одно — страх. Тот самый, что породил пламя.       Страх, что виноват в случившемся я сам.       Должно быть, отчаянное состояние чувств и нахлынувшее одиночество сыграли с моим слухом злую шутку, потому что в густой липкой тишине Собора мне вдруг начали слышаться новые угрожающие созвучия. Можно было убеждать себя, что это лишь зов ледяных ветров, поднимающихся из Бездны, или эхо разразившейся на поверхности Зиоста снежной бури, проникающее вниз сквозь трещины, провалы и проломы в каменной толще Цитадели… Но эта музыка — льющаяся будто из таинственных и запредельных сфер — взывала напрямую ко мне, и этим разрушала все простые и логические объяснения. Слишком много улавливалось в этом оккультным нашёптывании странно знакомых слов, смысл которых раскрывался передо мной и обретал значимость скорее в ощущениях, чем в мыслях и образах. Обжигающим холодом он пробегал по сложным узорам на моей коже. Будто некая незримая длань выводила свои непреложные и страшные заветы, выжигала в самом моём естестве древние закон и догмат, вкладывала высочайшее повеление.       Будто ярмо опускалось на шею.       Тем скорее хотелось залить пожарище боли кровью. Чужой кровью. Моя же — застила мне взор, окрасив своими оттенками унылый серо-синий подземный мир Зиоста. Сквозь эту плотную рубиновую дымку я не сразу заметил, как колыхнулись густые длинные ресницы Леруж. А когда заметил — принял всего лишь за обман зрения. За очередную жестокую иллюзию, которую уготовала для меня ледяная планета ситхов. Но это слабое, едва уловимое движение повторилось. Затем — дрогнули уже веки.       Будто ожил посреди безбрежных холодных просторов глубокого космоса маяк надежды, способный вывести к желанному спасению терпящий крушение корабль. И я устремился на этот сигнал, и позабыл дышать, заворожённо наблюдая, как приоткрываются большие, сверкающие янтарём и золотистым вином глаза. Я уповал на них, и готов был поверить только им одним. Но едва зародившееся в душе светлое чувство умерло и рассыпалось в прах, когда в этих широко распахнувшихся омутах отразился чистый ужас, потрясающий сознание.       Леруж громко вскрикнула, и простирающаяся в прошлое и будущее пустота Собора тут же отразила и многократно усилила её голос. И вся эта непомерная звуковая волна обрушилась на меня градом ледяных осколков, или ранящих плоть кинжалов из жадной до крови алхимической стали.       Я пошатнулся. Крик девушки накрепко засел в ушах, звеня оглушающим набатом, и причиняя сокрушающую протяжную боль.       «Как же так? — вспыхнула в истерзанном сознании мысль. — Почему?»       И снова в груди заклокотала ярость. Слепая. Неудержимая. Жадная до чужих страданий. И чем страшнее, тем лучше. Расстилая свои крылья, подобно чудовищному монстру, эта ярость ввергала душу в Хаос и смятение. Лишая всех ориентиров, и отнимая точку опоры, она толкала меня в объятия звериных страстей и сиюминутных грубых порывов.       — Да… Да! Чудно.       Этот голос…       В массивных жаровнях из тусклого бронзиума запылал синий огонь. Он не разогнал Тьму, но разделил её на легион отдельных теней. Безликих, но следящих, то падающих на колени, то вновь восстающих, и вздымающих руки в тайных заклинающих знаках и жестах. И шепчущих, шепчущих имена и слова из древних томов, голокронов, и свитков.       У одной из теней в этом море складчатых мантий и капюшонов лицо всё же имелось. Или нечто вроде лица. Его уродливое, извращённое подобие.       Амулеты, посох и странная тиара по-прежнему украшали собой Хьюза Горастора, но их тёмная мощь дорого ему обошлась. За необходимые для проведения ритуала знания и силу сокровища ситхов взыскали с комменорского архисектанта высокую плату. Они выпили его жизненную силу, и он стал похож на тысячелетнюю мумию, достойную занять место среди присутствующих в Соборе царственных мертвецов на высоких престолах. Но даже обратившись в тень от себя прежнего, Горастор совершенно не замечал этого, и только упивался моментом, и своей сумрачной властью:       — Славно, — скрежетал его напитанный потусторонней энергией голос. — Вот и деяние наших рук.       — Zhol kash dinora! Asha! — возликовали безликие фигуры, вырезанные огнём жаровен из клубящегося вокруг колдовского марева. Хор их голосов возвещал о победе. И о некоем неизъяснимом призванном ужасе: — Chirikyât!       Этот ужас я считывал, как в зеркале, в широко распахнутых глазах Леруж. Девушка хотела бы бежать, и пыталась сделать это… Но не могла даже встать с холодного алтаря — ей мешали ситхские амулеты, оказавшиеся тяжелее и надёжнее любых кандалов. От малейшего движения эти выкованные в алхимическом горниле вериги начинали жестоко натирать и колоть нежную кожу девушки. Я уловил запах проступившей крови, и манящее движение её тонких струек, сбегающих по изгибам и линиям тела, беззащитного под откровенностью прозрачных одежд.       — А теперь, — Горастор подошёл совсем близко, — убей её. Убей её сейчас, и ритуал тёмного рождения будет завершён!       — Нет! — я воспротивился этому приказу. Должен был воспротивиться. Вслух. Громогласно… Потому что в тёмной глубине самого себя искренне и страшно желал исполнить его. Убить… Разорвать на части… Поскорее… Чтобы заглушить кровавым напитком все сомнения и разочарования, и никогда больше не видеть и не чувствовать страх… Не мой, а Леруж. Тот, что отражался в её глазах, на лице, во всей позе. Он присутствовал даже в сладком запахе её тела... О, мучительная горечь! Страх передо мной. А ведь я поспешил вырваться из самой Бездны, чтобы только спасти её.       «Неблагодарная!» — было ли это моей мыслью, или всё той же Тьмой, что текла по глубоким корням-подземельям Цитадели, и вливалась в мои жилы, внушая противоестественные и противные моему сознанию желания?       — Нет, — повторил я, слабо и неуверенно, уже чувствуя крепнущую власть отвратительного порыва, противостоять которому становилось все труднее, и почти физически больно. Тёмный соблазн выворачивал меня наизнанку, выволакивая наружу всё самое отвратительное, и ужасное, что только мог отыскать. Всё потаённое. Подавленное. Но я не желал превращаться в дикое и необузданное, опьянённое жаждой крови животное. Пока — нет. И отчаянно пытался цепляться за жалкие остатки былой человечности, изрядно проржавевшие ещё до того, как я открыл глаза в этом багровеющем как свежая рана теле.       — Бессмысленное сопротивление, — презрительно фыркнул Горастор. — Ты — воплощённое убийство… Орудие возмездия ситхов. Наше орудие!       — Vexok savaka! — пропели его тёмные последовали. Их зловещие голоса призывали пробуждение. Моё пробуждение: через кровь и боль распластанной на алтаре Леруж. Взгляд мой заскользил по ней. По каждому прекрасному изгибу идеального тела. Но проклятый страх… Страх все портил. Я не мог не считывать его. Его было много. Слишком много. Скованная его мертвящими цепями девушка не могла произнести ни звука, и только смотрела на меня…       Я никогда не хотел, чтобы она делала это так. Только не так.       — Давай же… — не унимался Горастор, опуская голос от триумфального грома до шелеста змеиного тела в гниющей палой листве. И я действительно уловил запах гниения. Он исходил, быть может, от самого архисектанта. От его разрушающегося под влиянием злокозненных артефактов тела. Или — от старинных ритуальных одежд, извлечённых из вечной тьмы саркофагов. И от этого воздух, и без того спрессованный, напитанный сгустившимся иным бытием, ещё уплотнился, и начал грубо толкать меня в спину и плечи, будто призывая к действию — завершить кровавый ритуал.       Я огляделся, в последней жалкой попытке отыскать путь к отступлению. Но его нигде не было. Ни единого лучика живого света. Только тени. И мёртвое синее пламя ярости в жаровнях. Его искры порхали вокруг, как светлячки, и заползали в пустые глазницы мумий на высоких престолах из обветшавшего камня. От этого начинало казаться, будто сами царственные мертвецы следят за мной из пределов Хаоса, куда увлекла их непобеждённая Смерть.       — Слушай Тьму, — призывал Горастор. — Слушай голоса Тёмной стороны…       И я действительно услышал их. Сперва необозримо далёкие, но всё нарастающие. Идущие рука об руку с гулом космических штормов, треском крушащихся вековечных льдов, и раскатами поднимающейся из Бездны грозы. Можно было зажать уши руками, или скрыться в глубочайшей могиле, но от этих сочащихся из иного мира голосов было невозможно скрыться. Они раздавались у меня в голове. Громче, чем любые мои мысли. Ярче самых дорогих моему сердцу образов. Убедительнее всякой веры:       — Присоединяйся к нам, — требовали они, — тьма, завоевание, господство, слава... Не будь слеп… Не будь глуп… Пойми и прими…       Руки сами собой потянулись к соблазнительно алеющим тонким плечикам Леруж. Тень от моих хищных когтей коснулась её груди, заставляя девушку трепетать в леденящем предчувствии боли. В янтарных глазах отразилось сияние расплавленного золота — зловещий свет моих собственных глаз, — и сверкание острых клыков. Последнее, что она увидит в своей жизни. Девушке неоткуда и не от кого было ждать спасения, и я подумал, что в холодных подземельях Зиоста она осталась совсем одна… И только на самых далёких, ещё не тронутых Тьмой границах сознания слабо и робко шевельнулась мысль: из-за меня.       Именно я притащил Леруж за собой на Зиост, а теперь… Вознамерился убить. Убить только за то, что она испугалась монстра, которым я стал! Но разве для этого я вырвался из червя? Для этого карабкался из самой Бездны?       — Забудь! — приказывали звенящие холодным колдовским железом Голоса. — Отринь прошлое… Оно ушло… навсегда… Его не вернуть. Никогда! Теперь — ты один из нас. Теперь… ты один. Твои силы иссякли. Твоя воля иссякла. Твоя жизнь — только боль. Сдавайся… Покорись неизбежному… Покорись НАМ!       — Никогда! — я отпрянул от алтаря. Резко. Рывком. Оставляя в камнях и металле глубокие следы от когтей…       Простейшее на первый взгляд действие далось тяжелее, чем путь из пасти червя: мою грубую плоть и все мои мысли влекло к распростёртой на чеканном бронзиуме девушке, к её телу, способному насытить меня, и укрепить во Тьме. Но ведь это была Леруж. Леруж, которая подлатала меня, едва выбравшегося из отстойников Нар-Шаддаа, и с которой мы вместе ограбили Азжулу Хатта, чтобы сбежать с проклятой луны контрабандистов в поисках лучшей жизни.       Я не мог так поступить с ней. Не мог. И остатки моей человечности восстали, удержав в шаге от крушения в бездну, из которой уже не выкарабкаться, потому что она холоднее и глубже, чем Бездна Зиоста.       — Занимательно… — Горастор был недоволен, но и заинтригован. — Я вижу, там, внизу, что-то пошло не так. Что-то вмешалось в алхимическую формулу.       — Похоже на то, — это была первая моя сложная фраза, сказанная в новом обличии, и слова выходили как-то неуклюже и грубо, с глубоким грудным рокотом и звериным рыканьем. Похоже, от долгого общения с помощью вокодера я совсем разучился ворочать языком, который, к тому же, постоянно норовил зацепиться за острые клыки.       — Не важно, — отмахнулся колдун. — Ничто не в силах помешать возмездию ситхов.       — А как насчёт твоей смерти? — мои голод и жажда убийства никуда не делись, и Горастор со своими последователями больше других заслуживали испить из бурлящей чаши бесконечного гнева. Но архисектант лишь рассмеялся, и совсем не выглядел напуганным. Даже когда я взмахнул рукой с зажатым в ней мечом, намереваясь вогнать лезвие глубоко в его изгнившую плоть, он не отшатнулся, и не изменился в лице.       Сверкание и свист взметнувшийся алхимической стали будто подали знак — грянул мрачный хор голосов:       — Qâzoi Kyantuska… Dwomutsiqsa… Kots… Kots… Qâzoi Kyantuska! Grotthu!       Слова на языке Золотого Века ситхов заметались по необъятному Собору, окунулись в Бездну Зиоста, и вынырнули из неё, многократно усилившись, чтобы затем взвиться столпами голубого огня из жаровен, и протянуться протуберанцами Тьмы, лезущими как щупальца гигантского спрута из проломленных грудин и распахнутых пастей мумий.       Глядя на это видимое проявление колдовства, я слишком поздно понял, как бессмысленно восставать против тех, кто создал доставшееся мне тело. Нечестивые звуки заклинаний опутали меня сетями Тёмной стороны, и сковали крепче льдов Зиоста. Мой меч увяз воздухе, как в патоке, так и не достигнув своей цели. Горастор остался невредим, а я — оказался весь во власти черного заговора, и чтобы закончить начатое, последователям ситхов оставалось только одно. С их спрятанных во мгле уст слетело имя — ключ ритуала, и дверь для изливавшейся в мир энергии:       — Сорзус Син! — голоса культистов смешивались с гулом Тёмной стороны. — Сорзус Син! Сорзус Син!       Должно быть, именно от неё, от этой ведьмы из времён Столетней Тьмы, и дошли до адептов культа противоестественные знания о создании алхимических отродий, и тайны власти над ими. И как бы я ни хотел, как бы ни горел желанием, уже не мог коснуться этих фанатиков. Ни рукой, ни мечом. Оставалось только испепелять их взглядом. Увы — совсем не буквально.       — Видишь? — Горастор наконец отсмеялся, и теперь пристально разглядывал меня своими поблекшими глазами. — Здесь для нас ничто не опасно. И никто не опасен. Никто!       Его слова отпечатывались, будто следы на снегу, на моём скованном магическим покровом сознании.       — И чего ты хочешь от меня? — прорычал я, покоряясь превосходящей силе. — Для чего всё это? Почти утратившее человечность лицо Горастора изобразило отвратительную пародию на улыбку. Казалось, эта маска вот-вот спадёт с него, обнажив нечто поистине дьявольское:       — Непредвиденная неудача на Экзеголе, — заговорил он, — ввергла ситхов в кризис, какого они не ведали даже после поражения в Великой гиперпространственной войне… Отныне вся наша история — лишь подготовка к их неминуемо грядущему возвращению. Через годы, столетия, или даже тысячу лет, но Тёмные повелители ситхов вернутся. Наша священная обязанность — твоя обязанность, — он ткнул рогатым навершием своего посоха в мою грудь, и я ощутил холод и угрожающую мощь, таившуюся в этом артефакте, — помочь этому произойти.       — А если я не захочу?       — Захочешь, — многозначительно произнёс Горастор, касаясь костлявой рукой амулетов на своей груди. — Это неизбежно, это в твоей крови. Мы позаботились обо всём.       Затканное мраком пространство Собора вдруг спрессовалось до размеров моей физической оболочки. Стало даже меньше. Теснее. И в меня, как в пустой сосуд, из непостижимых областей за пределами физического мира пролилось чувство величайшего отвращения — осознания, что плоть моя взросла от дурного коррибанского семени, что каждая капля струящейся в моих жилах крови взывает к Тёмной стороне, и что где-то глубоко внутри сидит Существо, каким его задумала в своей неуёмной гордыне ещё сама Сорзус Син, и оно управляет моими помыслами. В любой день, в любой час, и в любой ситуации оно могло потребовать кровавых возлияний в свою честь.       Мог ли я воспротивиться? Восстать против самой природы, искажённой и закалённой в преобразующем огне алхимии!       Я взглянул на покрытую тенью ужаса Леруж, чью смертельную бледность не мог скрыть даже присущий зелтронам насыщенный цвет кожи. На ликующего Горастора с его посохом, тиарой и амулетами. На окруживших нас плотной стеной безликих служителей культа. На мумии Древних, чьи иссушенные лица оживали под бликами голубого огня в жаровнях.       — Увидим, — вот и всё, что я мог сказать.       — Увидим, — согласился Горастор, вкладывая в это слово что-то своё, и не сулящее мне ничего хорошего.