Охотники

      — Да брось ты их!       — Ни за что! — Герег отер пот со лба — присохшая к светлым волосам повязка вымокла насквозь — и крепче взялся за свой узел. — Зря добывали, что ли?       — Жизнь того не стоит, — заметил Гайза; Эшун, висящий у него на плече, шевельнулся и слабо застонал. — Лучше бы помог нести его.       — Вот кого бы я охотно бросил, дазгу его задави… — пробурчал Герег. — Угораздило же подвернуться под лапу…       — Хватит болтать!       С Берлаком обычно не спорили — он был самым старшим из всех, к тому же племянником почтенного Зедка, старосты. Единственный из четверых, он имел при себе сумку с припасами и сейчас доставал их: куски подсушенной каши из мелко дробленого ячменя, вяленое мясо и полную воды флягу из знира.       — Вот, давайте разделим на всех. И шевелитесь, уже смеркается, есть будем на ходу. Если не найдем к ночи пристанища, мы трупы.       Прежде чем взять свою долю, Гайза оглянулся, прислушиваясь, будто боялся услышать шорох травы под мощными лапами или увидеть в густеющих сумерках гибкие тени затаившихся хищников.       — А может, зря мы пошли? — сказал он. — Может, лучше было бы остаться на месте и дождаться Дирза и прочих?       — Ага, поди ты тут найди кого, здесь на сотни гурро никого нет. Отбились — сами будем выбираться. А оставаться на месте нельзя, тигры вмиг почуют кровь.       — Будто на ходу не почуют… — проворчал Герег, но сунул в рот кусок каши и полоску мяса, ухватил половчее узел и поволок его вслед за товарищами.       Поселений, в том числе городов, на юго-западе Вайи хватало, хотя некоторые места люди по-прежнему обходили стороной. До своего родного селения, Везры, Берлак и его товарищи-охотники нипочем бы не добрались ни сейчас, ни к утру, даже если бы шли без устали всю ночь. Разве что до Пурзаха, в котором они остановились вчера, перед охотой. Да и прочие наверняка отправятся туда, когда поймут, что поиски бесполезны.       Пурзах лежал к северо-востоку от них. Заходящее солнце било слева, слепило глаза тускло-красным. Пора второй жатвы давно миновала, и ночи удлинились, поэтому путники не прошли и пятисот гурро, когда солнце скрылось позади.       — Ну вот, пришли, — бросил Герег и, усевшись на узел из сырых, наспех посоленных после охоты тигриных шкур, помянул морских тварей. — Все-таки ты, Гайза, прав, зря не остались. Где тут найти наш Пурзах, сам Тей…       — Молчи, не то беду накличешь! — рявкнул Берлак, так, что раненый Эшун, которого они с Гайзой тащили теперь вдвоем, снова застонал и тотчас очнулся.       — Глядите, друзья! — указал он дрожащей рукой влево. — Там, в тени… Как будто огонек… Или мне мерещится…       Берлак отпустил его, Герег подскочил со шкур, и оба вгляделись вдаль.       — Ай да молодец, зоркий глаз! Там ведь вправду огонек — не иначе, жилище…       — Или костер…       — А вдруг разбойники…       — Ты что, какие разбойники, наместник Эргетаха их знаешь как гоняет, король за этим строго следит. В самом Эргетахе два года назад казнили человек шесть, на том и закончилось.       Герег покашлял, ткнул ногой узел.       — Ну так что, друзья? Идем на огонек или нет? Может, пусть Берлак решит, он все же старший…       Прочие подхватили: «Верно, верно! Говори, Берлак!» Тот на миг замялся, поглядел на темное небо в блестящих песчинках звезд, на далекий огонек, на сгорбленные тени товарищей — и махнул рукой.       — А куда нам еще идти? Можно по звездам, но пока доберемся до Пурзаха — и доберемся ли… Мы устали, припасов почти нет, воды — одна фляга на всех, а прочее осталось у Дирза. Да и Эшун плох, Герег тоже ранен, хоть и легко, надо скорее помочь. Так что идем на огонек, и будь что будет.       Гайза и Эшун дружно помянули Мерхамета, владыку волн, прося направить их стопы добрым путем. Герег опять выбранился шепотом, но ничего больше не сказал. А огонек вдали так и светил, неподвижный, точно звезда, и будто манил к себе.       Ночной ветер разыгрался с неистовой силой, ударил в лицо. Кто-то в темноте зашипел сердито, а те, у кого были свободны руки, прикрылись локтями. Эшун же приободрился, даже зашагал сам, хотя по-прежнему опирался на плечи товарищей.       До огонька теперь было рукой подать. Рядом вдруг вспыхнул еще один — тусклый, прямоугольный, словно распахнулась дверь в доме. На пороге показались двое — сразу и не различишь, кто.       — Эй, люди! — закричал Берлак во весь свой могучий голос. — Помогите! Мы заблудились, наш друг ранен…       Послышался едва уловимый шепот — и хозяева поспешили навстречу. Теперь было ясно, что это мужчина и женщина. Хозяйка — или служанка — испуганно ахнула, зато мужчина заговорил звонким приятным голосом:       — Скорее, друзья, входите! Как же вас занесло сюда в ночную пору? Давай, жена, не стой, вон тот молодец ранен, ступай вскипяти воды да травы достань. Входите, входите: гость — дар богов. Только не взыщите за тесный приют, небогаты мы…       Женщина проворно подбежала к раненому Эшуну и вместе с Герегом повела его в дом. Прочие вошли следом — и тотчас поняли, что хозяин напрасно прибеднялся. Такие дома встретишь разве что в городе: просторная комната с очагом и обеденными циновками, расписные сундуки, блестящая утварь на полках, два больших медных светильника на полу. У двух стен колыхались занавеси, за которыми, очевидно, скрывались еще комнаты. Словом, жилище больше походило на гостиницу, чем на обычный дом.       Именно об этом Берлак спросил хозяина — черноволосого, как жители побережья, невысокого, но жилистого, с сильными руками труженика. Назвался он Дитрой.       — Вы держите здесь гостиницу, почтенные? У вас вроде лошадь есть, я слышал ржание. И марибы блеяли.       Дитра, точно слуга, подал гостям большую глиняную лохань для умывания, полную прохладной воды — блаженство после знойной степи и кровавого дня.       — Верно заметил, юный охотник — ты же охотник, как и твои друзья? Есть у нас и лошадь, и марибы, и птица кое-какая, даже пруд рыбный есть. Может, когда-нибудь и впрямь откроем гостиницу, дорога-то недалеко. А пока просто живем здесь вдвоем с женой — ее Кудурун звать.       Кудурун, молодая еще женщина, тоже черноволосая, звенела медными запястьями и пользовала раненых. С царапиной на лбу Герега она покончила быстро и заново перевязала. С Эшуном, который вытянулся на лавке и молча кусал губы, ей пришлось повозиться.       Охотники тем временем удивленно переглянулись.       — Как же вы живете одни в такой глуши? — не удержался Гайза. — Тут же и тигры, и разбойники могут прийти, да и вообще… одиноко без людей…       — Чем дальше от людей, тем меньше бед, — звонко откликнулась Кудурун, пока смешивала травы для мази. — Не про вас я говорю, добрые юноши. Про тех, кто возвел на нас с мужем напраслину да изгнал прочь, будто нет на земле Вайи ни божественной, ни человеческой правды!       — Ладно тебе, женщина, не кипятись, — сказал Дитра. — Коли нет на нас вины, пусть проклянут боги злых клеветников. Видите, друзья, соседи наши решили с чего-то, что мы с женой темным колдовством промышляем. Видите, горе у нас — не дают нам боги детей. И случалось так, что как скинет моя Кудурун, так в селении нашем непременно ребенок умирает. Вот кто-то и придумал, что мы чужих детей изводим, раз своих нет. Хотели погубить нас, да благо, добрые люди вовремя предупредили. Вот мы и бежали сюда, осели, дом выстроили, да и пустили корни. Не раз уже привечали здесь путников, так что считайте, что вы вправду в гостинице.       Берлак кивнул и переглянулся с товарищами.       — Мы вам заплатим, почтенные, — сказал он. — Мы из Везры, это крепкое селение, там никто не бедствует. Есть у нас и медь, и серебро, вы только скажите, сколько мы должны — за пищу, за ночлег и за лечение.       Пока шла беседа, Кудурун ловко перевязала Эшуна и проводила его к циновкам, где уже устроились прочие охотники. Дитра же поставил перед ними низкий деревянный столик, выскобленный добела. Тотчас поспел нехитрый ужин: печеная утка, начиненная ячменем, пряные травы и свежий хлеб. Прежде чем гости насытились, Кудурун нырнула в погреб и вытащила огромный жбан из знира, полный густой простокваши.       — Завтра поутру сделаю вам свежего творогу, — болтала хозяйка без устали, пока летала туда-сюда, подавая на стол. — А сейчас, может, сыру желаете? Яиц? Плодов свежих? Пива уж не держим, Дитра не любит. Да придется варить, когда гостиницу откроем…       Гости ели, болтали и улыбались, кивая хозяевам и друг другу, так, что плясали серьги у них в ушах и подпрыгивали на шеях серебряные амулеты. Добрая еда и веселая беседа — что еще нужно после утомительной дневной охоты и ночного путешествия? От утки остались одни кости, травы и лепешки исчезли в один миг. Жбан с простоквашей, прохладной, в меру кислой, опустел больше чем наполовину. Разве что Эшун ел и пил мало, почти не говорил и вскоре заклевал носом.       — Спасибо за еду, добрые хозяева, — сказал наконец Берлак и поклонился. — Да благословит вас Мерхамет изобилием, Ниразак — богатством и удачей, а прекрасная Эфитра — крепкими детьми, чтобы вы утешились и обрели счастье.       Торговаться с хозяевами охотники не стали и сразу согласились на четыре серебряные шаны. Гайза и Герег взялись было за пояса, но Берлак заплатил сам, сказав: «Завтра сочтемся». Дитра помог отнести в сарай тигриные шкуры и разложил подсушить, насколько хватило места. Кудурун же показала гостям спальни — небольшие, с двумя толстыми циновками на полу, шерстяными одеялами и кувшинами воды. Ставни окон хлопали на ветру, и хозяйка притворила их.       В одной спальне разместились Герег и Гайза, в другой — Берлак с Эшуном. Хозяева пожелали всем доброй ночи и обещали не тревожить их завтра спозаранку — после таких приключений не обойтись без хорошего отдыха.       Шороха завесы молодые охотники уже не слышали — сытые и усталые, они уснули.

***

      Эшун проснулся внезапно — от шороха, будто кошка дерет когтями циновку прямо над ухом. Ставень на окне чуть отошел, в крохотную комнату заглядывали звезды. Рядом похрапывал Берлак — самый сильный и крупный, он и ел больше всех, и спал шумнее. Может, померещился шорох, а на самом деле храп разбудил?       Раны в боку и в голени вновь разболелись, хотелось пить — благо, кувшин стоял рядом. Напившись, Эшун попытался вновь уснуть, но не смог, сколько ни ворочался. Придется терпеть до утра, понял он — не тревожить же добрых хозяев. Не в первый раз он получал на охоте раны; может статься, забудется сном даже через боль…       Шорох повторился — совсем близко. Не сразу Эшун понял, что это шелестит завеса. По чистому земляному полу тихо зашаркали шаги.       Он приоткрыл глаза. Сквозь завесу пробивался тусклый свет из комнаты, и Эшун разглядел двоих — Дитру и Кудурун. Он едва не обратился к ним — может, найдется у доброй женщины какое-нибудь снадобье, утоляющее боль. Но спросить он не успел: хозяева подошли к спящему Берлаку.       Хозяйка навалилась на него грудью, тогда как Дитра бросил ему на лицо сверток ткани и крепко прижал. Крик застыл на губах Эшуна, боль пропала, все тело словно окоченело, а липкий пот показался кипятком. Кровь гулко стучала в ушах, отбивая последние мгновения жизни друга, которого душили спящим.       Спящим? Не может быть. Берлак — не последний охотник в Везре, он слышит тигра за пятьдесят гурро — и не услышал во сне шагов убийц? И даже не бьется, не пытается противиться им сейчас, хотя со своей силой мог бы стряхнуть обоих, точно котят. Или его отравили чем-то? Но чем — ведь они все ели одни кушанья вместе с хозяином…       Сердце глухо бухнуло: простокваша, которую Кудурун принесла позже! Ее пили только они четверо; счастье, что он сам лишь пригубил. Только счастье ли? Берлак уже мертв, а Гайза с Герегом — тоже? Наверное, да, к ним убийцы пошли первыми. А сейчас — его черед.       — Все, — шепнул едва слышно Дитра и кивнул жене. — Не дышит. Давай последнего.       Вновь Эшун облился горячим потом, между ног сделалось постыдно мокро, все волосы на теле стали дыбом. А убийцы шли к нему — медленно и спокойно.       За один миг в голове пронеслось с сотню мыслей. Зачем хозяевам убивать их, ведь они заплатили — и щедро, не торгуясь. Или хотят забрать все: медь, серебро, шкуры, амулеты? А может, им просто нравится убивать вот так, беспомощных, недаром сперва опоили, а уже потом… И что теперь делать — бежать? Но куда — и как? Притвориться спящим и вырваться — или броситься на них прямо сейчас, и будь что будет, как любил говорить Берлак?       Заледеневшая рука нащупала нож — Эшун по привычке положил его рядом с циновкой, и сейчас его прикрыл край одеяла. Звездный свет скользнул по рукоятям на поясах убийц — два ножа против одного. Быть может, если напасть неожиданно, растеряются и не догонят?       Прежде чем хозяйка навалилась на Эшуна, он завопил во все горло и вскочил, выставив руку с ножом.       В ответ послышался другой вопль — Дитры: получил клинком в брюхо, правда, вскользь. Кудурун завизжала, вцепилась Эшуну в волосы, он боднул ее в лицо — и вскрикнул от острой боли в боку. Дитра тоже выхватил нож, но упал, не заметив подсечки. Эшун отпихнул женщину и кинулся головой вперед в окно.       В нос ударил запах ночи, запах земли и травы. Эшун прокатился кубарем, подскочил, будто с раскаленных углей. Сзади вопили на два голоса убийцы. Сейчас выбегут в дверь, догонят — и прикончат. Ноги заплетались, рубаха надулась от бега, вновь ожила боль в ранах от тигриных и от человечьих когтей. Слева заржала лошадь — воистину рука богов! Не глядя, Эшун полоснул поводья ножом, взлетел на спину коня и ударил его пятками в бока.       Конь взвился на дыбы, так, что едва не сбросил всадника. Крики стали громче, что-то в доме загрохотало — стол или горшки. А может, светильник: сзади полыхнуло огнем, хозяева теперь вопили явно от ужаса и боли. «Владыка волн, не оставь!» — вскричал Эшун всей душой, всем существом своим. И конь помчался вперед, не разбирая дороги.       Сам Эшун тоже не понимал, куда едет, лишь бы прочь отсюда, скорее. Вроде бы других лошадей у хозяев нет, значит, не догонят, да и не до того им сейчас — и поделом. А он должен выжить, должен добраться хотя бы до Пурзаха. Медлить нельзя, надо предупредить людей: кто знает, как давно эти супруги-разбойники живут здесь и скольких доверчивых путников они уже ограбили и сгубили. Месяца нет, истаял в минувшую ночь — куда же ехать? Северо-восток… Пурзах… Друзья…       Эшун очнулся от неистового фырканья коня и желто-серого сияния впереди. Он протер глаза кулаком, в горле запершило от странно сухого воздуха. Нет, на сияние не похоже — скорее, на облако тусклой пыли, как в бурю. И облако это дышало, шевелилось, испускало нити, похожие на щупальца дазгу. А внутри облака показались призрачные развалины древнего города. Туманные щупальца извивались, словно подзывали к себе, и вздыхали почти по-человечьи.       «О боги, это же Хассерин!»       Название проклятого города, разрушенного в незапамятные времена, само всплыло в горячей голове. Хассерин, давнее прибежище Тейава, бога тьмы и смерти. Конь опять заржал, закричал, точно получил нож в шею, и помчался прочь, куда-то влево. Эшун ухватился за густую светлую гриву, чтобы не упасть, и тоже закричал — от жуткой боли. На гриве и спине коня бурело большое пятно, и оно росло — уже яркое.       Эшун зажал свободной рукой дважды раненый бок, ладонь вмиг сделалась красной. Конь трепыхнулся пуще прежнего и сбросил его. Удар отдался в каждую кость, в каждую мышцу изнуренного тела, голову будто стиснуло тугой веревочной петлей. С трудом приподнявшись, Эшун закричал вслед коню. Ответом же стал удаляющийся стук копыт. А потом все кругом померкло.       Теперь его пробудил холод: он шел не столько от земли, сколько изнутри его тела. Легкая рубаха — единственное, что на нем было, — пропиталась кровью насквозь, и кровь опять потекла, стоило пошевелиться. Вслед за холодом пришла жажда, какой он никогда не знал прежде: горло и язык распухли так, что дышать удавалось с трудом. «Боги, неужели это смерть? Неужели я для того спасся от убийц, чтобы умереть в этом гиблом месте?» Сам не зная, зачем, Эшун вытянул руку, вонзил пальцы в землю. Но это была не земля, а нечто похожее на старое твердое дерево.       Светлее вокруг не стало — мельком Эшун удивился, ведь он скакал всю ночь. Остатки сил ушли на то, чтобы приподняться еще раз. То, что расстилалось впереди, заставило его вновь призвать богов.       Не больше чем в сотне гурро слева тянулись грядой холмы — они показались Эшуну огромными горами до самого неба. Перед холмами некогда росло множество деревьев, сейчас же от них остались только пни. Одного из таких пней Эшун и коснулся, пытаясь ползти, — и в который раз содрогнулся от непонятного, мертвенного холода. Тот же колдовской серо-желтый туман носился среди пней. Воняло тлением и пустотой.       «Прочь отсюда!» — кричало в тяжелой, пустой голове. Но куда — прочь? И как, ведь он изнемог от боли, холода, жажды… И тогда в тумане заструилось нечто — зовущее, манящее, и будто влило в него новые силы. Не сводя глаз с останков рощи и холмов, Эшун пополз к ним.       Горячая кровь из ран струилась по телу и тотчас стыла. Усталость, жажда и дурнота исчезли, будто их и не было. Эшун не замечал, что его рубаха изорвана в клочья, что холодеющее тело ободрано до мяса. Зов бил в ушах, в голове — и ему нельзя было противиться. Или это просто предсмертный бред?       Пещера — огромная, явно рукотворная. Кажется, у входа в нее вырезаны какие-то изображения. Некогда глядеть — путь лежит туда, внутрь. Там нет вони, нет тумана, там будет покой…       Земля содрогнулась под Эшуном, едва он вполз внутрь. Его бросило вперед: пол, некогда гладкий, был усыпан мелким каменным крошевом. Половина камешков так и осталась в израненном теле, когда полет наконец прекратился. Впереди маячил темной громадой невысокий каменный валун. Запах крови и тления сделался невыносим.       Сил больше не осталось — ни двигаться, ни противиться. Ободранные до костей пальцы впились в холодный, шершавый край валуна — жертвенника? престола? места кровавых казней? Последним усилием — теперь воистину последним — Эшун забросил себя на камень, который мигом потеплел под ним.       Вокруг словно посветлело — все тем же тускло-желтым призрачным светом. Голова казалось набитой тряпьем, но в хаосе меркнущих мыслей Эшун ухватил одну: камень теплеет. Нет, уже нагревается, точно сковорода на углях, — и сейчас поджарит его, как лепешку. Вернулась жажда, стиснула горло, будто тигр — дикую марибу. Эшун в отчаянии забился, заелозил пальцами — и ощутил что-то влажное, пахнущее солью и железом. «Кровь!» — понял он. — «Я истекаю кровью! Но что это за место? Почему я здесь, кто привел меня сюда?»       Жжение усиливалось. Кричать Эшун не мог, лишь глухо стонал. Казалось, мозг в голове закипает заживо, слезает кожа и мясо отделяется от костей — и он чувствовал себя каждым клочком, каждой костью и мышцей. Тьма вокруг, разбавленная колдовским светом, делалась багрово-красной. «Это темные чары!» — пробилось в мутнеющую голову молнией. — «Неужели это сам…»       — О владыка волн, не оставь… — сорвалось с губ жалким хрипом. — Прими меня в светлый мир небе…       Эшун не договорил. Его прервал глухой голос, доносящийся будто из-под земли — и отовсюду. Со всех сторон надвинулась черная тень, черней самой глухой, безлунной и беззвездной ночи, черней этой пещеры, черней камня, провонявшего кровью, что засохла здесь годы и столетия назад.       — Ты — мой, — произнес голос на неведомом наречии — но Эшун понял.       Больше не было ни мыслей, ни боли, ни стонов. Перестала течь кровь — видно, вытекла вся. Отнялись ноги, руки, тело заледенело. Последними умерли мысли. А съежившуюся до песчинки, скорченную нечеловеческой мукой душу запечатало навек в черной темнице — в новом обиталище Тейава, бога тьмы и смерти.