У меня нет худшего врага…

      Впереди таял закат — который по счету в жизни странника. Дни сменялись ночами, складывались в месяцы, в года, в десятилетия. Люди рождались, взрослели, любили, старели и умирали. А он все еще жив.       Что есть вечная жизнь, дар или проклятие? Странник не знал. Именно этот дар или проклятие заставило его пуститься в странствия, покинуть некогда любимые места, где все и всё стало чужим, где не осталось никого, кто тебе дорог — и кому дорог ты. Людской век короток, и коротка порой память. Внуки еще чтут тебя, правнуки забывают, праправнуки — не желают знать.       А он все еще жив.       Сколько лет прошло? Блистательная Вайя и столица ее Вайата, священные врата моря, воссияли еще ярче, словно в благословенные времена бессмертного короля Архатшира, друга богов. Давно упокоились в узорной каменной гробнице король Огешан, прозванный Древним, ибо он правил дольше всех своих предшественников, и его королева Найра Несущая Жизнь. Ныне на престоле Вайи сидит их потомок — уже не вспомнишь, в каком колене.       А он все еще жив.       Забавно: испокон веков люди мечтали и до сих пор мечтают о вечной жизни, о бессмертии, мнят его величайшим даром богов. Если бы они знали, какая это мука! Никакие истязания тела и души в темном обиталище Тейава не сравнятся с нею. Поневоле странник содрогнулся: сколько лет прошло, а память еще жива, словно он только вчера оставил за спиной мрачную пещеру, изваяние безликой тьмы и мертвую рощу.       Странник поборол дрожь. И лишь тогда он увидел, куда привел его нынешний путь.       Умирающее солнце залило алым мертвенно-желтую туманную муть, в которой протяжно вздыхали развалины древних башен, стен, дворцов и домов. Странник мельком удивился, хотя после минувших лет пора бы уже перестать: в который раз ноги сами несут его сюда. Он не устрашился зрелища — Хассерин мог испугать лишь того, кто впустит страх в свое сердце. Если же ты жил и рос во тьме и сумел отринуть ее своею волей, она не властна над тобой.       Едва колдовские развалины остались позади, странник остановился, расправил могучие плечи, потянул носом. Как тонкое обоняние издали чует даже слабый дух падали, так он чуял тьму — тьму давно павшую, побежденную и погребенную в мертвых холмах за останками мертвой каменной рощи. Когда-то он служил этой тьме и научился многому. Когда-то он положил все силы, чтобы помочь потомкам своей дочери-королевы низвергнуть тьму, — и они преуспели. Пало прибежище Тейава, погибли жрецы, исчезла навсегда школа «теней»-убийц. Он — последний из них, прозванный лучшим из лучших.       И он все еще жив. Почему?       «Быть может, поэтому?» — ответил сам себе странник и зашагал вперед, к мертвым холмам, откуда тянуло пробудившейся тьмой.       Холмы клубились колдовским туманом. Длинные его пряди взвивались и плясали вокруг — будто люди радостно всплескивают руками. Из тумана слышался мерный рокот, земля колебалась. Останки каменной рощи, казалось, движутся туда-сюда, словно разгоряченная ожиданием толпа перед празднеством. И они не просто двигались — они расступались, давая дорогу тому, кто шел от холмов навстречу страннику.       Видом он напоминал юношу не старше восемнадцати лет, явно уроженца южной Вайи, судя по светлым в рыжину волосам. Полностью обнаженное, его тело тускло сверкало во мраке — там, где его не покрывала темная кровь. На тропе среди деревьев, где он шел, тоже виднелись такие пятна, и они исчезали, стоило ему миновать их — словно он впитывал их в себя.       Это существо не могло быть человеком. Его лицо походило на кусок влажной глины в руках ребенка, который сам не знает, что хочет слепить. Оно мялось и кривилось, сквозь некогда приятные юные черты проступали иные, и они менялись каждый миг, ибо тьма безлика — и со множеством лиц. И два черно-алых провала — словно пустые глазницы, лишенные глаз раскаленными клещами палача.       Молча странник сбросил плащ. Оружия он не носил с самой юности, да и не нуждался в нем, ибо само тело его было грознейшим оружием. Он шел к воплощению тьмы, а оно шло к нему. Следы крови исчезли с тела, оно словно разбухло — или выросло, сделавшись почти одного роста со странником. Нечеловеческое лицо смялось в глумливой ухмылке.       — Я знал, что ты однажды придешь, — пролаял давно забытый, проклятый, ненавистный голос и выплюнул, словно скорлупу от ореха: — дитя света.       — Отпусти его, — тихо произнес странник, не отводя взора.       Тейав рассмеялся.       — Другого я от тебя не ждал, — сказал он. — Он навеки заперт здесь и обречен мучиться. Разве что ты предложишь мне что-нибудь получше.       Кровавые глаза-бездны впились в странника, словно оценивали его, как покупатель на рынке оценивает товар. Оценивали нетронутую временем мощь и красоту, по-прежнему пламенеющие, хотя и полуседые волосы. Оценивали, дорого ли обойдется победа — и что останется после нее.       — Ты надеешься увидеть что-то новое? — с усмешкой бросил странник. — Ты помнишь меня, ты знаешь, кто я. Так знай еще: дальше этого места ты не ступишь.       Тейав вместо ответа развел руки, на глазах обрастающие темно-красными, будто обнаженными, мышцами. Земля под ногами, от Хассерина до холмов, неистово содрогнулась, пошла волнами. Полетели камни, останки мертвых деревьев затрещали, вывернулись наружу корни, похожие на скрюченные пальцы. Сам же Тейав будто воспарил над дрожащей землей. А странник устоял, словно прибрежная скала, рожденная когда-то морем по воле юных богов.       — И зачем я трачу на тебя время? — сказал Тейав, когда усмирил землю и вновь стал на ноги. — Пора привыкать к его течению, без тела как-то забываешь. А ты знай, глупец: все ваши усилия тщетны. Тьма была и будет, и я был и буду, и выпью твою жизнь. А твой дух будет вечно мучиться, еще страшнее, чем он, и те давние годы под моим кровом покажутся тебе сладостными, как объятия возлюбленной…       Одним прыжком Тейав бросился на странника, целясь ему в горло пальцами. Из них тотчас вытянулись кривые черные когти в две пяди длиной, похожие на железные. Удар не достиг цели, когти лишь полоснули по груди странника, распороли тунику с рубахой и тело. Странник же стиснул обеими руками шею врага.       Тейав завис в воздухе и поднял обе ноги. На них тоже выросли такие же когти, разодрали голени странника от колен до лодыжек, как тигр рвет добычу. От запаха горячей крови сухой воздух словно вспыхнул, и сильнее запылали кровавые глаза Тейава. Он потянул странника к себе и склонился, желая напиться свежей крови из ран.       Странник выпустил горло Тейава и впился пальцами ему в плечи. Хватка когтистых рук ослабела, лик бога смерти вновь смялся, скривился. Этого мгновения страннику хватило, чтобы развернуть врага спиной к себе. Он обвил обе его ноги своей, одной рукой перехватил его за локти, а другой вцепился в челюсть, сворачивая шею.       Тейав ударил головой назад раз, другой — тщетно. Вновь он взмыл в воздух — пока невысоко, всего на гурро — и попытался ударить странника оземь. В сухой серой земле разверзлась щель, похожая на клацающую зубами пасть. Странник же развернулся и выпустил ноги Тейава — они и угодили в щель. Она тотчас сомкнулась, а бог смерти злобно взвыл.       Противники разжали объятия и стояли, огромные, окровавленные, глядя один на другого. Тейав сплюнул кровавым огнем, странник откинул с лица волосы — несмотря на повязку на лбу, они растрепались.       Глаза Тейава вспыхнули еще жарче, словно его осенила некая мысль. Он вытянул обе руки перед собой, сомкнул в замок и дернул на себя. Странник повалился на колени, будто его толкнула некая сила, что во много крат превыше его собственной. Боль в затылке, под длинными волосами, жгла, словно туда вонзился раскаленный железный прут. Жгла и ветвилась, ползла голодными червями в голову, в нутро и в сердце. По спине заструилась кровь, пропитывая одежду.       — Мой знак на твоем теле, — сказал Тейав и крепче стиснул руки. — Знай, кто ты, «тень». Черное сердце не отпускает никого.       С криком странник вскочил, поднырнул под кольцо рук Тейава и сам обхватил его затылок. Кровавые руки разомкнулись, уши заложило от вопля. Странник выбросил колено вверх и впечатал в него лицо Тейава, раз, другой, третий. Взор отчего-то сделался алым, по щекам и бороде обильно лилось что-то — кровь, судя по запаху. От каждого движения затылок вспыхивал все тем же темным огнем, высасывающим жизнь. А странник бил.       Послышался треск, будто ломались кости. Из тела Тейава, пронзив кровавую плоть, выросли черные крючья-ребра и устремились к страннику. Новая боль вплелась в старую, оглушила вонь — будто на бойне от свежевыпотрошенных туш. Но вырываться нельзя — наоборот, прижаться, сцепиться крепче, ибо лишь один выйдет живым из этой битвы. А может, ни один не выйдет.       Странник нащупал край челюсти врага, рванул со всех сил. Вновь затрещали кости, раскаленные крючья глубже вонзились в тело. На руки страннику что-то полилось, густое, вонючее, обжигающее — это сочились темной кровью глаза Тейава. Новый рывок, хруст, боль, пригоршня смрадной жижи. И еще один рывок. И безобразная голова откатилась прочь.       Кровавая мгла померкла, земля содрогнулась в последний раз — и все стихло. Странник лежал ничком на мертвом теле, недавнем вместилище Тейава. «Надо подняться», — говорил он себе — и не мог, словно вся сила покинула его некогда могучее, непобедимое тело. Бесчисленные раны на распоротых груди и животе, на руках и ногах вновь зажгло — но огнем не жестоким, а приятным, словно лучи заходящего солнца.       Странник приподнялся, оперся на локоть. Изувеченное тело под ним зашевелилось, стало на ноги, отлетевшая голова вернулась на шею. Странник, полусидя на земле, молча смотрел, как оскверненная тьмой оболочка взмыла в воздух, поплыла и развеялась в прах. Смотрел — и знал, что с телом развеялась и мощь Тейава.       Там, где только что витала кровавая дымка, воздух посветлел. Перед странником возник незнакомый юноша с худым веселым лицом и ясными глазами.       — Спасибо, — прошелестел юноша и улыбнулся.       Освобожденный дух исчез в тот же миг, и владыка волн принял его в светлый мир небесных вод. С этой мыслью странник вновь попытался подняться — и рухнул набок. Сладостное тепло исчезло, все тело била дрожь, точно в самой глубокой пещере, и ледяная рука близкой смерти сковала даже боль и жажду. Сухая земля под ним пропиталась кровью: она лилась из всех ран, особенно из той, что была на затылке — где некогда жрецы Тейава накололи «черное сердце», знак «теней».       Странник не сомневался, что умирает: с такими ранами не выжить даже ему, пережившему немало. Холодеющая рука коснулась чего-то скользкого, и не хотелось думать, что это выпали кишки из раны в животе. Вместо этого он подумал с горькой усмешкой, что ему незачем взывать к владыке Мерхамету — таким, как он, нет места в небесных водах. «Зато они все там…» — носилось в пустеющей голове. — «Амхала… Найра… один лишь раз увидеть их вновь… А потом…»       Далеко впереди что-то шевелилось — это развеивались в пыль мертвые деревья, оседали холмы, земля ходила волнами, как Хиризийское море в бурю. Странник скорее знал это, чем видел, — взор его заволокло пеленой смерти. И тогда сквозь нее пробилось сияние, и зазвенела музыка, будто кто-то бил в бубен. Но человеческие руки не могут так. И бубнов таких не делают.       Свет походил на раскаленное добела железо, но не обжигал ни глаза, ни умирающее тело. Странник ощутил, как к нему приблизился кто-то, сияющий и невыразимо прекрасный.       — Дитя мое… — сказал светоносный дух и протянул руку.