Часть 1, где все начнётся и закончится.

И солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих. ... В курене, что торчал белым зубом на краю хутора, было тепло и тихо, только две души тихо говорили. —Ну чего ты опять такая хмурая? —А то! Не тебе же быть хмурым, не ты же здесь от мужа прячешься. Казачка обернулась в сторону одеял, перекинув волосы через плечи. Сладна была Нюрочка, но только всегда смурная. Хмурила постоянно брови, и те, словно два черных соболя, яростно сбегались друг к другу навстречу. И всё равно, ее горячая любовь - молодой казак по имени Зарян, называл её особенно и ласково — маковым зернышком.  И сейчас он шептал это, перебирая её длинные чёрные волосы. А казачка ругалась. —Ну какое я тебе зернышко маковое?! Покатые ее румяные плечи не помещались в полоске тонкого зеркала на стене, выбеленной мелом. Чёрные волосы разливались, точно волны ночной речки в яростный ветер. А казак только улыбался, глядя на этот румянец на щеках Нюрочки, который, к её стыду, даже хмурой, делал ее только краше. Сама Нюрочка родилась на маковом поле, в пору, когда красные головки мака только позрели. Тогда даже дружные песни поутихли, и все бабы столпились вокруг одной, раскрасневшейся до цвета угля в печке. Все вокруг утирали красные лбы и щёки, помогали роженице, радостно хохотали. Кажется, это был последний момент счастья в ее девичьей жизни , ведь не прожила она и семнадцати лет, как её засватали за казака. Большой и жуткий, словно косолапый медведь, служащий казак Фрол всегда нехотя приклонял голову, чтобы не задевать тёмной маковкой дверные проёмы, и одна мысль о нем наводила страха в душе казачки. И все же, Нюра улыбнулась, упав голым телом на тёплые простыни, и глядя в потолок, повторила. —Конечно, ты веселый... Не тебе поутру бежать отсюда и к мужу влезать под одеяло, как ничего и не было...   Да, самые сильные мышцы у нее были в руках и ногах, а самые слабые - в сердце, и это было самым большим несчастьем для женщины. Оттого Нюрочка лежала здесь, укрываемая покрывалом в чужой хате и ночью - её заговорщической подругой. И только угаснет заряница, — волчья звезда, по которой хищники выходят на охоту, и не загорится еще блинница, в пору которой бабы встают печь блины, Нюрочка юркнет по полю из одного куренья, в другой, мужевский. И делала она это столь ловко, что ни одна баба лясы не подточит, не соберётся на своем баляснике-балкончике, чтобы рассказать, куда Нюрка бегает-то. Фрол спал крепко. Проснётся, жена печет или штопает, подметает. Сейчас вон — кружева пришивает, сидя под окном. Кружева – они как защита, как оберег, оттого и пришивают их на грудь  или на рукава. А когда платье изнашивается, те срезают и хранят отдельно, как обереги от злых духов. Нюрочка глянула в окошко. Там бабы тащат невод, столь огромный, что в него можно было бы поймать небо. Из своих слез она уже могла сплести самые искусные кружева и раздать их всем бабам в хуторе... Фрол зашумел чем-то в соседней комнате, а после и дверью, и Нюрочка притихла, когда его голос затряс побелку во всём курене. —Бестолковая баба, провались ты пропадом! Сказал же, чтобы дверь сарая ночью заперла! Казачка даже кружева выронила. Замок она точно вешала, проверила даже не единожды — взглянула на него ночью, перед тем, как в курень юркнуть. —Я закрывала его! —Молчать баба дрянная, хуже пса паршивого! Рядом с головой что-то просвистело и отбило кусок от побеленной стены. Кочерга с грохотом заплясала по полу, и Нюрочка прижала ладони к лицу в ужасе. Фрол продолжал ругань, да такую, что от той ковыль мог свернуться...Слова лились ужасным потоком, изредка летали по комнатам вещи...Нюрочка прижалась спиной к парадной двери, и сползла по той, когда очередная утварь чуть не врезалась в нее. Ее собственные всхлипы были еле слышны от всего этого шума, но тут она замерла, услыхав за дверью какие-то копошения. А потом и вовсе застыла, как услышала шепот, что сочился из щели, прямо в ее ухо. —Зернышко моё маковое, милая, беги в полдень на поле, мы сбежим отсюда. И ту же секунду ругань снова съела все звуки, а за дверью стало также тихо. Кровь застучала в ушах табуном рыжих лошадей. Не чувствуя пола, поднялась Нюрочка, увидев наконец-то Флора, что приближался к ней, сжав кулаки, и от вида этого, старые синяки вспыхнули на ее теле листьями крапивы. * Время ползло ужасающе долго. Нюрочка неотрывно смотрела в окно. Полдень, поле, Зарян и побег. Как только настало время, Нюрочка тут же сдёрнула повойник, и раскинув две крепкие косы по спине, простоловосая и в одной длинной рубашке, кинулась в поле, ровно в полдень. В это время ни одной души не было здесь, ни одна песня не дребезжала: все ушли с поля на обед. Колосья щекотали крепкие и голые колени. Нюрочка бранилась: всюду, тут и там, бабы побросали серпы и косы, и те, угрожающе поблёскивали своими острыми дугами. Послышался шорох, и казачка шустро юркнула в траву. И снова тишина такая, что в ушах звенит. Нюра поднялась с коленей, ругнулась снова, и зашагала куда-то к середине. А солнце лизало жадно, слизывало шершавым языком все тени. Всё заливалось золотым мёдом, крепким и тягучим, поля плавали в нем настолько, что даже резало глаза. И черт же его потянул сюда, в такой час?! С другой стороны, лучшего времени, чтобы остаться двум душам наедине и обсудить побег, уже не будет. И снова, то ли привиделось, то ли явь, но Нюрочка тут же встала, как вкопанная. —Баба.. Голая вся.. Голая девица, не отбрасывая тени, стояла посреди поля бледным колом. Ее волосы напоминали сухую солому и будто также кололи ее голую спину. Вся, как обточенный камень, плоская и острая, она не шевелилась, склоня голову под тяжестью кокошника. Таких кокошников Нюрочка не видала никогда : какое-то тяжёлое и злое солнце венчало острый кокошник, и кривые лучи расходились из стороны в сторону. Местами кожа мокрилась, и к той прилипали иссушенные колосья. "Дохлая и худющая, как чёрт..." Нюрочка чувствует, как теплеют волосы на ее голове, как на их черноту льется весь мёд солнца, и становится даже тяжело дышать. Теплота заливается в уши и застывает там, жар липнет ко всему телу, Нюрочка почувствовала, как рубашка начала мокрыми треугольниками прилипать к потной груди. Фигура вдали пошевелилась, издав какой-то жуткий звук, словно что-то тяжелое уронили в колодец. Этот звук подкосил ноги Нюрочки, она свалилась в золотую рожь, в паре пядей от блеснувшего серпа. Казачка поползла назад, пока девушка, щёлкая костями, надвигалась с громким рёвом "Нюрочка, родная моя". Этот вопль загустил кровь Нюрочки в плотный студень, и она не могла даже двинуться. Но времени не было. Существо кинулась на нее. Серп оказался в руке. Пятки закололо колосьями, из-под ног поднялась пыль. Нюра мчалась, не оглядываясь, рукоятка серпа беспокойно скользила в мокрой ладони. В какой-то момент затылок пронзила тянущая боль, и обернувшись, она поняла, что ее схватили за косу. Серые пальцы с вздыбившимися ногтями вцепились в плотную чёрную косу, и тянули ее вниз, туда, где было само существо. Нюрочка попыталась вырваться , но свалилась рядом в рожь, и взглянув на девушку, ужаснулась: та проползла всё поле, и ее плоское пузо было стёрто в кровь, в проплешинах на коже застряли колосья. Тяжёлый кокошник клонил ее голову с редкими волосами, но морду, с широко раскрытой пастью, было видно отчетливо. —Отпусти, дрянь такая! Нюрочка дёрнула головой, извернувшись лицом к чудовищу. То тянуло косу на себя, ползло и ревело нечеловеческим голосом —Нюрочка, маковое зёрнышко моё!.. Нюра хотела закричать, и лишь разинула рот, словно крик ее украли. Неужели этот дьявол ползал у нее по порогу, зазывая сюда голосом ее любови, ее любимого казака? Так и было. Существо это - полуденница, выманила сюда Нюрочку, даже на ее животе до сих пор остались занозы с их порога... Оно приближалось, слюни закапали по рубашке казачки. Взмах серпа осветил небо серебряным всполохом. Железный полумесяц вонзился в глазницу полуденницы и погряз там. Кровь разлетелась сначала красным, но упала в рожь как-то тяжело, а капли ее засияли. Полуденница взревела, хватаясь за лезвиями голыми серыми ладонями, а Нюрочка, сжимая то до дрожи, не отпускала. В какой-то момент существо начало брыкаться, и Нюрочка, придя в себя, почувствовала, как от этого серп ходит у нее в руках. Разжав ладони, она в ужасе вскочила и кинулась снова бежать, пока ее догоняли жуткие визги. В один момент она подскочила, почувствовав, как серп, что в нее метнули, ударился, к счастью, рукоятью об ее пятки. Наклонившись, Нюрочка схватила серп, почувствовав, что тот потяжелел, а длина его была испачкана каплями золота. Полуденница уже приближалась, вдавливая кривую в ладонь в лицо. Нюрочка сжала серп снова, и не чувствуя своих движений, нанесла удар сверху. Столь глупый и испуганный удар не сделал ничего, только слегка царапнул череп и пара сухих прядей отлетела, чтобы затеряться во ржи. Существо тут же взревело вновь, выбивая хлебную землю из-под ног казачки. Серп отлетел и пропал во ржи, когда Нюрочка тяжело упала на спину. И небо, уже не столь горящее, ей заслонила уродливая морда: кровь вытекала из разодранной глазницы, и стоило капли коснуться земли, та обращалась в золото. Поднялась пыль, рожь заходила дыбом, как от сильного ветра, пока по земле каталось двое тел, хватая друг друга в последней попытке сохранить жизнь или отнять ее же. В какой-то момент серп, пойманный из ржи, взметнулся вновь и полоснул по серому горлу полуденницы. Кровь хлестнула на подол рубашки казачки и осела золотом. Она все лилась и лилась, выплескивалась потоком, если существо начинало брыкаться, но длилось это недолго. Словно тёмную реку озаряло яркое солнце, так чернота крови переливалась в жадный блеск. Страх в душе Нюрочки падал, словно то самое солнце, сорвавшись с небес, кануло в реку, на дно. По полю затарабанил дождь, и промокнув и замёрзнув до самых костей, Нюрочка дошла до куреня, сжимая в руке серп. Фрол всё также крепко спал, даже когда над ним взметнулся серп, весь в солнечном золоте.