1

Борьба за власть зашла слишком далеко. Мурад понимал, что милость Всевышнего не безгранична — его дни хватит сосчитать на пальцах, но отпускать хватку рано. Воспользуются, справятся, прощупают слабые места. Скинут с престола. Действующий падишах лежа в своих покоях где-то на грани двух миров, сверлил взглядом темный, как его душа, потолок. Разум затуманен от болезни, Мурад тихо стонет, закусывает губу и ругает лекарей за кривые руки, но продолжает пялиться вверх — других развлечений, увы, нет. Что он там видит: спасение, смерть, собственное отражение? Последний вариант ему кажется ближе всего, отчего лицо искажается в дьявольской ухмылке, прежде всего, конечно, от боли под правым подреберьем. Но чем дольше Мурад всматривается в потолок сравнимый с бездной, тем больше его "силуэт" меняется. Он не находит в тех чертах повелителя трех континентов , и даже не свое темное эго. Его Вадиле, прямо над ним...с каких это пор она здесь!? Остатками сознания Мурад понимал, что это невозможно. И все же в собственных покоях, когда он сам на сам, ее тень, ее отблески, ее фантомное присутствие — вся скользкая сущность не дает покоя. Мурада переполняют смешанные чувства. Вовремя в покои зашел главный лекарь. — Повелитель, — мужчина делает учтивую паузу, склоняя голову, и, получив одобрительный жест подойти ближе, лекарь протягивает падишаху некую склянку, — это должно облегчить Ваше состояние. Емкость с мутным содержимым смахивает на волшебный эликсир или яд. Недоверием пропитан весь дворец. Мураду, однако, нечего выбирать. Если хочешь победить, нужно вернуть силы. — Можешь идти. После короткой команды, Мурад вновь остается сам. Одиночество и тешит, и несколько огорчает, и сводит с ума. Закоулки темных мыслей приводят в тупик — в дорогие шелковые шлейфа Валиде. Она — его грех, страсть, бешеное сердцебиение; его яд и противоядие, его спасительница и кат в одном лице. Слишком родная, чтобы быть чужой, но уже поздно быть искренне родной — есть только чужая, что связывает руки и ноги, душит веревкой, травит чувства. Нещадна, непобедима, непоколебима. Она — его все и одновременно ничего. От лекарства клонит в сон. Мурад уверен, что после отдыха сможет встать на ноги, а потом... лететь будут головы — не уверен, как именно, но партию нужно во что бы то ни стало закончить победой. Закрывая глаза, султан видит свою Валиде. Вспоминаются недавние облачные иллюзии на потолке. Тогда, Мурад знает, он смотрел на врага. Он не может не задаться вопросом: "С каких пор, Валиде, как давно мы стали врагами?" В груди что-то защемило. Слабость перед ней усмиряет, по щеке скатывается скупая слеза. Мир грез берет своего раба в крепкие объятия, и даже здесь заставляет столкнуться со своим главным кошмаром. *** Моменты прозрения такие яркие и незабываемые, что за них с жадностью хватаешься. — Повелитель , мое сердце радуется, видя, что Вам стало лучше, — Юсуф говорит честно, за что султан дарит ему легкую улыбку. Выздоровление — тайна, о которой знают только доверенные люди. В противном случае приходится играть больного. — Ты выполнил мое поручение? — Конечно, повелитель..., — верный слуга замолкает, позволяя себе зрительный контакт с падишахом, — Вас что-то тревожит? Мурад держит контакт недолго, закрепляет мысль, что в глазах перса полная беспрекословность. Это доставляет крошечную радость. Он задумчиво касается бороды, трет в пальцах, размышляя о своем. Султан мог поставить на колени кого угодно; он помнит глаза полные страха за жизни своих братьев, неловкость и опасения перед ним у сестер, трусливую прислугу, напуганный народ от одного его имени — они все, как осиновый лист, дрожат и боятся. Кроме Валиде. Ни перед кем не склонилась, не молила о пощаде будучи при смерти... Лишая свою Валиде власти, богатства, но главное наследников — ценные ниточки ее правления, Мурад гневался, что ему этого недостаточно. Его душа не обретет покой до тех пор, пока Валиде не признает поражение, а она ни за что не уймет свою гордыню, не покорится. Всего этого мало. Обиды никогда не оставят его. Никогда. Точка невозврата давно достигнута, прощения нет. Мурад хочет своей султанской справедливости, любой ценой и жизнью, волен протащить их двоих на самое дно ада, и лишь тогда он будет доволен. Постает череда вопросов: как это сделать? Как заставить считаться, сдаться, проиграть? — Меня беспокоит моя Валиде. Я не знаю как лучше с ней поступить. Юсуф уважительно наклоняется, и как всегда быстро подбирает нужные слова: — Уверен, Аллах подскажет Вам правильное решение. *** Она была особенной женщиной в его жизни. Глядя в непроглядную темноту, вверх, на злосчастный потолок, Мурад неосознанно поддавался искушению. Когда он был шехзаде, в материнских объятиях Мурад чувствовал себя защищенным: в брони, под куполом, закрытым ото всех бед. Ее нежные руки, как лепестки тех роз, что она срезала в саду, ласково касались его лица, взъерошивали и не без того непослушные волосы. Кто же знал, что лепестки превратятся в колючие шипы? Они ранили в самое сердце, совершили невозможное, пустив корни. Она не была такой, как все. Не отворачивалась от сильных порывов ветра, ни под кем не прогибалась. Мурад всем своим существом восхищался этой нечеловеческой стойкостью, решимостью, мудростью — молча, украдкой, почему-то скрывая это очарование, как будто это страшное преступление. Теперь султан сомневался в невинности детского восторга, давно сомневался в ангельской чистоте и праведности своей Валиде. Ничего постоянного нет. Казалось, Империя рушилась на его глазах, а виновница всему его Валиде и только. Сон как рукой сняло. Когда-то сладкое сновидение стало мучительной бессонницей. *** Раствориться в алкоголе недостаточно, чтобы заглушить внутренний голос. Больше не помогает. Мурад вновь, вопреки строжайшим запретам лекарей, припадает к горлышку с вином, осушая кувшин чуть ли не залпом. Ноша кажется непосильной, необъятной горой на плечах, повелитель трех континентов ощущал себя загнанным в угол: потеря жены, детей, сплошные предательства, казнь братьев, болезнь, на вершине, естественно, та, чье имя он нервно сглатывает — его зависимость до мозга костей. Он не старается это скрыть, не пытается бросить пить, веря, что спирт даст ему пристанище, поможет забыть, став лучшим обезболивающим средством. В горле жжет, перед глазами туман...Падишах не сразу заметил, как в покои зашел Юсуф. — Повелитель, Вы ведь обещали.. Султан не стал его слушать: — Мне уже лучше. Можешь идти! — последняя фраза звучала крайне угрожающие, подобно рычанию льва, отчего слуга не посмел оспорить приказ своего господина. Как только дверь захлопнулась, Мурад что есть силы выплеснул злость на обеденный стол, попросту перевернув его. С оглушительным звоном летела посуда, мелкий декор, и даже кувшин с вином. Сердце вырывается из груди. Мурад бессильно сел на софу, хватая себя за голову. Наследников престола нет, нынешний падишах доживает последние дни. Конец династии Османов был ближе, чем кажется. Мог ли дядя Мустафа считаться безумным, когда Мурад поставил на кон будущее Великой Османской Империи? Лишь бы втоптать в грязь ту, что под сердцем его берегла, вынашивала, растила. Борьба за престол губительна, сухим из воды не выйдешь — невинность теряют все. Но прежде всего Мурад не мог одолеть внутреннее противостояние. «Она с раннего детства играла двойную роль, заменяя нам отца и мать, стала прочным щитом не только для семьи, но и для державы. Ее милосердие не знает границ, как много акче она вкладывает в благотворительность? Не сосчитать! Она всегда рядом, готова помочь, выслушать, дать совет. Нет никого роднее ее...» «Она отказалась от тебя, сказала, не называть ее "Валиде", неоднократно пыталась свергнуть тебя, убила твоих близких, покушалась на твою жизнь. Тебе этого мало, скажи? Ответь наконец-то! Она не видела в тебе падишаха. Никогда не признает другого правителя, кроме себя. Любила только власть...» « Сколько она молилась перед твоей кроватью, когда говорила, что отреклась от тебя? Сколько бессонных ночей посвятила тебе? Сколько слез пролила, а сколько пыталась скрыть, чтобы казаться сильной? » Я люблю тебя... Я ненавижу тебя... Я хочу тебя... За последние дни, месяцы, года, может, и всю жизнь, накопилось слишком много. Мурад взвыл, закрыв лицо руками. Самый мужественный и сильный человек Османской Империи хотел уткнуться в живот матери, вдохнуть ее аромат. От нее, кажется, всегда сладко пахло жасминами.