6. Бᴀндиᴛᴄᴋᴀя ᴨᴏдᴄᴛиᴧᴋᴀ

ноябрь 1994-го…

      Девчушка лет пяти сидела за столом обеденным. Рядом, на подоконнике, папины фиалки расцвели. Во дворе громко веселились дети, играя в казаков-разбойников, в вышибалу, в салки и в фанты. А малышка занята была творением художеств: перед ней набор кистей, альбом, стакан с водой и новехонькая акварель. Папа подарил и даже не на день рождения! Откладывал с получки, чтоб временами баловать любименькую дочь.       Громкий «чирк». Запахло серой и сигаретным дымом. Молодая женщина, под капающим краном спичку потушив, расположилась у окна.       — Всё мазюкаешь? — буркнула она не очень нежным тоном. — Ну-ка, покажи шедевры-то свои.       Дымя цигаркой, Валентина из рук девочки альбом изъяла. Типичное «каля-маля» предстало её ярко-голубым глазам: солнце, птички, на фоне дом большой, неподалеку море, а на переднем плане — мама, папа и их распрекраснейшая дочь. Однако было в этой зарисовке то, что госпожу Ланскую умудрилось царапнуть до глубины души: акварельная малявка держала руку своего папаши, а вот у акварельной мамы, расположенной подальше, была густая клякса вместо головы.       Обдав дочь пренебрежительнейшим взглядом, Валентина бросила альбом на стол.       — Мам, это случайно получилось, правда, — попыталась Тамара оправдаться тихим голоском. — Я тебя люблю. Очень-очень.       — Да катись ты к чёрту со своей любовью, — кинула родительница в сердцах. И вновь к плите вернулась, где всё шипело и шкворчало. Где пахло маслом и было всё в жиру.       Да, не об этих замусоленных кастрюльках мечтала Валентина. Не о фартуке, половниках и постоянной стирке. Душа её рвалась туда, где люди наслаждаются, а не терпят неудобства. Ей хотелось странствовать по миру, колесить по штатам, исследовать на блестящем трейлере Флориду и Техас. Ланскую так влекли фантазии о фермах и выносливых ковбоях!.. Но рядом был зануда Гоша в потертых брючках и очках. Казалось, психи, душегубы и страшные убийцы ему дороже собственной жены в миллионы раз. Хотя, признаться, была еще одна фигура, затмившая супругу на его жизненном пути.       — Мамочка, ну не обижайся, — побросав краски и альбом с рисунками, Тамара жалась к женщине, которую Бог не наградил умением любить.       Отпихнув от себя дочь, как блохастого котенка, Ланская, утеревшая нос фартуком, занялась приготовлением пюре. Она изничтожала корнеплоды с таким энтузиазмом, будто выдавливала своему очкарику-супругу глаз. Пепел, летящий с сигареты в блюдо, Валентина посчитала компенсацией своих обид.       — Мамуль, давай я помогу?       Девушка обдала дочь леденящим душу взором, ведь видела в ней не родную кровь. Не малютку, которую рожала в страшных муках. Не отражение их с Георгием любви.       — Свинарник свой убери для начала, — рыкнула Ланская. — Неряха! Что за привычка такая — встала и пошла?       Когда мама повышала голос, сердце девочки неконтролируемо билось. Ей становилось страшно и тревожно, в грудке пробуждался неприятный холодок. Грязнуля, бестолочь, неумеха, дрянь неблагодарная — такие эпитеты выслушивала кроха в дни, когда родительница не ощущала смысла жить. А дней таких, увы, было не мало. Почти столько же, сколько есть в календаре.       — Что смотришь на меня, как баран на новые ворота? Убирай, сказала!       Валентина прекрасно понимала, что своей агрессией дочь «убивает»: её достоинство, её самооценку, то, за что ей было бы себя ценить. Но думала ль Ланская, вереща истошно, что однажды Томка из-за этого не посчитает нужным себя пред кем-то защитить? Что будет верить, будто бы заслуживает боли. Заслуживает терпеть, страдать и мнений не иметь.       — Ой…       Малышка так спешила исполнить мамины наказы, что стакан с водой буквально выскочил из рук. Серо-зеленая жидкость растеклась по полу. Осколки с дребезгом разлетелись вокруг.       — Идиотка! — вскрикнула, швырнув толкушку, Валентина. — Я полы драила два часа! Скотина…       Тон, с каким произносились слова, мог быть применим лишь в отношении фашиста. Но слушало его от матери невинное дитя.       — Мамочка, я все уберу! Только не ругайся.       Тряпка, швабра, ведро — всё как назло валилось из рук крохи-торопыжки. Лишь еще больше лужу с краской растоптав, юный живописец был схвачен за загривок.       — Тоже мне — помощница, — едва сдерживая желание ребенка отлупить, выплюнула из себя старшая Ланская. — Сделай милость? Проваливай на все четыре стороны!       Она вытолкала дочь за дверь и замерла по центру кухни, желая разреветься. Прикрывая искривленный рот трясущейся рукой, она хотела сесть на пол и от эмоций вскрикнуть. Валентина ненавидела здесь всё: вздувшийся паркет, криво наклеенные поверх газет обои… Ей хотелось жить, не зная бед, а не охотясь с тапком на таракашек, что потравил сосед.       — Зараза! — ворчала в пустоту страдалица. — Ненавижу! Угораздило ж связаться…              Хныча за дверью, Тома наблюдала, как мама превращает ее рисунок в тлен: как рвет его на части, что-то приговаривая, как хоронит в мусорном ведре.       — Нашли прислугу! — продолжала возмущаться Валентина. — Я вам не рабыня Изаура, ясно?       Тамара, поглядывающая на мать из коридора, вдруг осознала себя уже другой: большой, высокой, статной, взрослой — той, что может дать отпор. А у окошка, там, на кухне, из ниоткуда взялся «сладкий» пупс. Розовощекая малышка разглядывала альбом и акварель: пухлые губки, волосики каштановые, глазки, как горький шоколад…       Воспоминания перетекали в сон, от которого забурлило в венах. Тамара, повернувшая время и вспять, и вперед за малым не сошла с ума: её мать, совершенно обезумевшая, грозила девочке кухонным ножом.       — Дрянь! — верещала Валентина, покрытая тусклой сединой. Старуха стала похожа точь-в-точь на ведьму, отравившую яблоком Белоснежку. Злодейка воплоти. — Загубили мне всю жизнь! Загубили!       — Не трожь мою дочь! — кричала, срывая голос, Филатова. Кричала, стуча по захлопнувшейся перед ее носом двери кулаком.       Солнечный день проиграл густым сумеркам. Фиалки осыпались, окна покрылись пылью. Малышка, плача навзрыд, звала маму. А состарившаяся лишь во сне Валентина стала хохотать.       — Не бойся, доченька, — просипела хрычовка, глядя на беснующуюся Тому за дверью. — Я ни ее, ни тебя не обижу никогда.       Кровь брызнула на пол из рассеченной шеи престарелой грымзы. И Филатова, усилием воли чудовищный сон оборвав, открыла глаза.       Отягчающий вес кошмара всё ещё на груди чувствовался. Сбивчатое дыхание не успокаивалось, подрагивающие пальцы лишь усиливали ощущения. Тамара пыталась забыться, собраться с мыслями, но надменный голос матери жутким эхом в ушах по-прежнему бился.       Потянувшись к прикроватной тумбочке, девушка зажгла лампу. Подушка рядом, разумеется, была пуста. Циферблат будильника, помимо «Спать пора», говорил, что на дворе третий час ночи. Но Тома вынырнула из-под одеяла и, продев ножки в тапочки, в коридор пошла.       В комнате, которую супруги из гостевой переоборудовали в детскую, горел приглушенный свет. Филатова отправилась на зов теплых огоньков, ласково животик поглаживая рукой.       За дверью девушку поджидала забавная картина: Валера, взъерошенный и в пижамных штанах, изучал, как послание мудрых предков, инструкцию, сидя на ковролине. А вокруг него царил хаос полный: шурупы, гайки и болты были разбросаны по всей комнате. Фурнитура и детали детской кроватки были в ряд разложены. Столько деталей, из которых, казалось, многоэтажный дом построить можно!       — Тук-тук, очумелые ручки, — кутаясь в теплый халат, девушка открыла дверь пошире. — Можно к Вам в мастерскую?       Валера улыбнулся, завидев жену, однако тотчас посерьезнел:       — Ты почему не спишь? Болит что-то?       Тома, вздохнув, закатила глазки. Поцеловав мужа в щеку и убрав с табурета коробок с инструментами, присела рядом.       — Как ты думаешь, — заговорил Фил, вертя туда-сюда инструкцию, — что из этого царга?       Даже не подозревая, что, на самом-то деле, это деревянная перекладина, Валера обвел многозначительным взглядом разобранные по кучкам саморезы и гайки. Впрочем, Тома в этом ремесле тоже не была компетентна, посему на незнание мужа не обратила внимания.       — Ты лучшего времени не мог найти? — улыбнулась девушка, погладив мужа по щеке колючей.       — А который час?       — Половина третьего.       Валера потер глаза краснючие. Путем несложных математических подсчетов он выявил, что провел за сборкой примерно два часа, но не продвинулся ни на полмизинца. Боковины так и оставались горкой разобщенных прутьев, а днище — куском фанеры без приколоченных к нему реек. Битый час почти-папашка провозился со спинкой! А чего еще ждать, если он к полозьям фурнитуру искал лишь минут сорок?..       — Валер…       — М?       — Я тут сказать хотела, — прикусила губку Тома. — Прости меня, а?       Фил аж гайку-бочонок выронил из рук и та, черт подери, укатилась в неизвестном направлении.       — Нет, серьезно, — девушка не позволила мужу себя перебить. Опустив глаза пристыженно, она накрыла его теплую руку. — Я веду себя, как стерва-курва. А ты такого точно не заслуживаешь.       Отложив наконец отвертки и бестолковую инструкцию, Валера приобнял супругу.       — Я знаю, что порой невыносима.       — Угу, порой.       В наказание за ироничный тон Тамара смерила мужа особенным, неповторимым взглядом. Но выпад этот вскоре потонул под натиском её исповедальных настроений.       — Тебе многое приходится терпеть, идти мне на уступки… Я это очень ценю. Правда.       Покаянно смотря в пол, Томка совершала не свойственные ей жесты: признавала, что была не права, признавала, что в каких-то моментах «борщила». Образ матери, пришедший во сне, взбодрил её и в прямом, и в переносном смысле. И осознание горькое до Тамары снизошло, будто она частенько ведет себя аналогично. Только направляет всю свою злость не на ребенка, а бурным потоком агрессии атакует мужа.       — Прости меня, ладно? Мне очень стыдно.       Фил внимательно слушал супругу и не перечил только лишь по одной причине — ей необходимо выговориться; ее совесть и отходчивая душа требовали попросить прощения.       — Тебе не за что извиняться, милая. Тем более я и сам не предел мечтаний, — Фил прижался ближе и поддел Тому носом по носику. Затем осторожным поцелуем коснулся уголка её губ, как бы прощупывая почву.       Она не отворачивалась, не капризничала. Сидела смирно, продолжая ковролин гипнотизировать.       — Прости, что так редко провожу с тобой время, — Валера покрывал ее личико мягчайшими, как прикосновение бабочки, поцелуями. И просил понять, что сейчас то самое время, когда потерпеть жизненно необходимо. — Я знаю, тебе Емеля не особо нравится. Давай кого-нибудь другого подберем? Менее болтливого.       — Нет, не надо. Он, вроде, ничего.       Филатов бровями аж затылок почесал — столь велико было его удивление.       — Правда, — улыбнулась Фурия. Вся такая непосредственная и максимально дружелюбная.       — Так что ж ты его муштруешь, как деды новобранцев?       Тамара не стала признаваться в своих садистических наклонностях. Ну и что с того, что ей нравится Олегом помыкать и его периодически третировать?       Валера всё понимал и более того придерживался мнения, что такая школа жизни, однозначно, сделает из Емельянова порядочного человека.       — Так уж и быть. Развлекайся, — улыбнулся парень, дав жене зеленый свет на перевоспитание строптивого.       Многими хобби Тамара обзавелась: читала, рисовала, изучала по словарю и школьным записям английский… Быть может, и общение с Олегом принесет какие-то плоды и выльется большущим плюсом.       — Пойдем спать? — раззевалась, уютно пристроившаяся на плече Валеры Тома.       — А кроватка?       — Никуда она не денется. Еще полным полно времени.       Девушка встала с табурета и потянула за собой супруга. Окинув взглядом доски и разобранные рейки напоследок, Филатов подчинился. Ведь до родов, до февраля, действительно, еще вагон времени.

***

      Земли Всероссийского Выставочного Центра, ранее (и в будущем) известного как ВДНХ, преображались под осенней кистью матушки-природы: всюду красные кусты калины, в золотой листве возвышаются над сквером ясени… Как жаль, что сезон фонтанов, окруженных клумбами, завершается обычно в начале октября. Журчание воды, игра брызг и света создают воистину союз магический! Вид и дух культурно-исторический не портит даже то, что архитектурные ансамбли в эпоху коммерсантов сдаются под магазины и склады, где челноки хранят груз товарный.       Валера и Саша бродили по аллеям парка, наслаждаясь солнцем, выглянувшим из-за туч. Вспоминали, как прогуливали школу и мчали на метро в Останкинский, дабы слопать эскимо, какого в Бирюлево нет. Как чуть позже Пчёлкин клеил тут девиц для их компании, с ума сходящей от гормонов. Как в павильон «Космонавтики и авиации» тащил их горделивый Холмогоров. Кичился, мол, отец к спонсированию руку приложил, а нынче здесь уж нет тех выставочных экспонатов. Теперь там продают рассаду, семена и органический навоз под ликом забугорных удобрений…       — Сань, ты не прав, — взялся нудеть и портить миг Филатов, поедающий в вафельном стаканчике пломбир. — Космос ему не спроста накостылял. Лазарев — та еще гнида.       — Не учи ученого, — промычал невнятно Саша, ведь зубы холодом свело. Он тоже поедал мороженное. Желал как можно глубже окунуться в прошлое и прочувствовать всё то, что под отпечатком лет забыл. — Думаешь, я не в курсе, что из себя этот прыщ представляет? Да я бы первый дал ему под зад ногой.       — Тогда к чему это всё?       Эх, глупенький, наивный Теофила… Прилюдная порка, которую учинил Белов, была показательным, бригадирским выступлением. Космоса, думалось Саше, давно необходимо приструнить и продемонстрировать другим, чтоб неповадно было.       — Чудище берега попутал, — заговорил Белов, по сторонам поглядывая. — Толку от него никакого, так еще и лезет поперед батьки в пекло.       Валера не знал, что ответить. Не знал, что сказать, не знал, как спросить. Не знал, чего ждать от Саши. На ум пришло лишь высказывание Аквинского Фомы: «Тирания более пагубна, чем олигархия, а олигархия, чем демократия».       — И?       — Что «и»?       — Что дальше?       — А дальше, родной, — хлопнул Белов друга по спине, — работать, работать и еще раз работать.       — А Космос?       — А что Космос? Космос пусть знает свое место, — молвил преспокойно бригадир и куснул эскимо, похрустывая шоколадом. — Нечего на папу барагозить.       Валера понял, что причины Саше не важны, он, вероятно, просто ждал для такого «разговора» повод. Отчитать, накричать, унизить при всех — лучший, по его мнению, лидерский принцип. Интересно, какую же он роль для друга избрал, обладающего несносным характером? Статус «принеси-подай»? Роль мальчика для битья? Прислуги, подсобника, криминального разнорабочего?       — О, — опешил не особо громко Белов и замер на месте, вперед глядя. — Картина Репина «Не ждали».       Представительный мужчина в строгом пальто стоял у одной из скамеек. Выглядел, словно таинственная тень, бродящая за необходимым ему объектом по городу. Его взгляд был ровным и проницательным, а в манере держаться звучала ясность и решимость, будто каждое его действие было тщательно выверено до мельчайших деталей.       — Сань, что за кент? — насупился Фил, глядя на незнакомца исподлобья.       Этот державный мужчина, прямо чекист, выделялся на фоне снующих туда-сюда гражданских, словно скала посреди бурного моря. Его присутствие наполняло пространство вокруг магнетизмом и некой загадочностью.       — Сань?       — Фила, иди-ка в тачку, — отмер Белов и, улыбнувшись, затеял двинуться навстречу поджидающему его мужчине.       — Белый…       — Все нормально, родной, — Саша похлопал друга по груди, как кремень, твёрдой благодаря бронежилету. — Ну, что ты напрягся? Иди, говорю. Всё под контролем.       Поправив узел галстука, вдруг начавшего душить, Саша отправился к тому загадочному человеку. Фил не знал, хвататься ли ему за пистолет или всё же прислушаться к волеизъявлению бригадира. Преданным взглядом он следил, как Белый и мистер-Икс, элементарно не поздоровавшись за руки, побрели вперед по аллее.

***

      Громов неделю не выходил на связь: не поднимал телефон, не отвечал на сообщения. Тома в очередной раз почувствовала перед Валерой вину за свое гадкое поведение. Так вот каково, когда на тебе будто бы крест жирнющий ставят…       Сегодня перемещаться на метро девушка не желала. Призвав Емелю, подготовившегося к пути (Олег захватил все жемчужинки своей аудио-коллекции), Тамара отправилась в Алтуфьево.       Погода в этот пасмурный день была как никогда унылой и серой. Сизые тучи плотным кольцом обвивали плачущее небо. Дождь лил второй час подряд, превращая дороги в грязные реки. В лужах отражались силуэты домов и прохожих, к любимым спешивших.       Томе хотелось завернуться в плед и читать что-нибудь из Ремарка. Любила она произведения этого гения, ставшего амбассадором «потерянного поколения». Навести бы себе ароматный чай, почистить апельсин или яблочко… Читать и тихонечко засыпать, слушая, как дождь бьет по окошкам. Но нет! Вправить Громову мозги хотелось куда больше. Нашел время в прятки играть и пропадать с радаров.       Олег, признаться, день ото дня вёл себя всё лучше и скромнее. Скорость избрал для себя уже даже не за сто пятьдесят, а согласно позволительной в черте города. Бранился, правда, все еще, как чёрт. Как старый, повидавший виды сапожник.       — Я еще вернусь, сука! — орал он, опустив стекло, на водителя, его «подрезавшего». — Я номера твои запомнил, ты, блять, падаль сраная!       — Олег! — одернула его строгим голосом Тамара, расположившаяся по традиции на заднем сиденье.       — Извиняюсь, — буркнул неусатый нянь и, показав сопернику неприличный жест, вдавил на педаль, отчего «мерседес» аж, взвизгнув, рванул с места.       — Ты псих, каких свет не видывал, — заключила Филатова, слывшая человеком, умеющим себя контролировать. (Нет).       — Какой есть, такой есть. Лучше быть честным хулиганом, чем творить фальш, как всякие петушилы, — процитировал Емеля с некоторой отсебятинкой того, кому поклонялся, как идолу.       Тамара такую точку зрения, пусть и сказанную грубовато, разделяла и была с ней полностью солидарна. Все мы не без греха, каждый в чем-то повинен. А если люди терпят разговоры о своих грехах, это же шаг к исправлению, верно?       Серо-желтые пейзажи за окном сменялись, как и музыкальные треки. Знакомый проезд, знакомый пустырь, знакомый дом, ветрам не сдающийся.       — Можешь отъехать, — взяв с сиденья сумочку и торт (а надо было палку и кнут, чтоб настучать по горбу в профилактических целях), Тамара засобиралась покинуть салон.       — Я лучше здесь подожду. Фил мне башку отвинтит, если узнает.       Олег помог девушке выйти из авто, проводил под зонтом до подъездной двери. Убедившись, что босс в юбке погрузилась в лифт, двухметровая Арина Родионовна вернулась в «мерин».       — Достал, — фыркнула Тома, выйдя на нужном этаже. Емеля — самый надоедливый нянь, готовый за ней по пятам таскаться.       Фурия, что вот-вот займет трон, постепенно готовилась к бою. Пальчик нажал на дверной звонок. И снова, и снова.       «Неужели неправильно подсчитала?» — распереживалась Тома, дожидаясь реакции. День визита девушка выбирала тщательно: чтоб и по графику «сутки-двое» и «сутки-трое» застать дома младшего лейтенанта.       Наконец звук шагов, лязг замка и петельной цепочки. Правда, дверь открыл вовсе не Громов, а некто, смотрящий волком.       — Я жду объяснений! — выпучив озорные глаза, ухмыльнулась Фурия. Однако хозяин квартиры, угрюмый как никогда, не поддавался ее веселью.       — Хм, — он дернул уголком губ. — Ну, давай пообщаемся.       Сделав в сторону шаг, младший лейтенант пригласил гостью пройти в апартаменты. Девушка переступила порог, готовая сыпать претензиями. Громов закрыл дверь, проигнорировал торт, который она ему протянула. Разместив руки в карманах спортивных штанов, он взял курс на кухню.       Тома остро ощутила контраст меж Емелей, сдувающим с нее пылинки, и другом, нос воротящим. Кое-как сняв ботинки и пальто, она, прижимая к груди торт, прошествовала за другом.       — Ты что, белены объелся?       Дима стоял к ней спиной, сложив на груди руки. Стоял у плиты, поджидая, когда закипит чайник.       — Ты если не в духе, я лучше пойду, — огрызнулась Тамара. Бегать на цирлах перед этим брюзгой Филатова не собиралась.       Как бы Фурия ни кичилась, ей было не все равно на состояние друга. Мыслями овладели опасения: «Может, что-то с его мамой случилось?»       — Дим?..       — Иди в зал. Я сейчас приду.       Сглотнув нервно, Тома зашагала в гостинную. Всё тот же бардак встречал визитершу, всё та же мрачная, холодная комната. Стол завален газетными вырезками и какими-то записями. Разместив торт средь коробок из-под лапши быстрого приготовления, Тома захотела плюхнуться в кресло. Но взгляд ее вдруг скользнул на пробковую доску, что занимала почетную, центральную стену. Держась на булавках, на Тамару в ответ смотрели четыре портрета.       Дыхание девушки оборвалось. Сердце забилось, точно в агонии. Она пыталась с усердием проглотить сотни вопросов, сотни «Не верю». Как завороженная, Тома медленно шла к доске, словно осужденный к гильотине.       Снимки с места преступления, фотороботы, описание трупа… Вырезки из журналов и газет, пометки на копиях материалов из уголовного дела… Под каждым изображением, на каждом клочке Дима чернилами оставлял свои догадки. Шаг за шагом он обнаруживал особые паттерны, связи и факты.       Каждая фотография на доске стала для него кусочком головоломки. Головоломки, решение которой сводилось к четырем знакомым Тамаре физиономиям.       Холмогоров. Белов. Филатов. Пчёлкин.       Тома, не моргая, смотрела на имена, написанные острым почерком Димы. А по спине её бежал холодок, словно когтями царапая кожу.       — Что скажешь? — выдохом раздалось позади и девушка, вздрогнув, обернулась.       Он ухмылялся. Неприятно, гадливо. Напряженно и отталкивающе. В черных, как ночь, глазах горел огонь решимости. Казалось, Громов был готов пойти на всё, чтобы привести начатое когда-то дело к логическому завершению.       — Я не понимаю, — сорвалось еле слышно с губ Филатовой.       — Понимаешь, — усмехнулся ехидно друг. — Всё ты понимаешь.       Он инстинктивно кивал головой, как бы подтверждая то, в чем был уверен. Дима смотрел на девушку так, будто она предатель, смотрел на нее зверем. Тамара не смогла вынести этот взгляд, полный осуждения и боли. Она вновь обратилась к доске, на которой Громов средь палачей повесил фото её мужа.       — Это какая-то ошибка… — продолжая ни ушам, ни глазам не верить, трясла головой Тамара.       Скрестив руки на груди, Громов опёрся о стену плечом, поглядывая на доску непринужденно.       — Слушай, Ланская, да по тебе МХАТ плачет, — скорчил он гротескно удивляющуюся гримасу. Мол, «Вот это да! Какой талант! Тебе бы служить в театре». — Видеть, как я постепенно схожу с ума, сочувствовать, кормить меня фальшивыми фразочками…       — Дим…       — Не трогай меня, — прорычал парень, сделав шаг назад, ведь подруга к нему ближе двинулась.       Громов отшатнулся от нее, как от холерой зараженной. Считал, наверное, что сам заразится криводушием, переносчиком которого была, по его мнению, Тома.       — Я упеку этих мразей за решетку, — прохрипел Дима, сдерживая, как показалось ей, желание вышвырнуть гостью из дома. — Всех до единого посажу. Всех.       — Пожалуйста, не делай поспешных выводов, — Филатова отчаянно боролась со слезками, выступившими на ресничках. — Тебе это Толик доложил? — зная ответ, девушка продолжила уже более бойко: — Ты ему что, доверяешь на тысячу процентов? Да он же писака, к тому же брехун! Зуб даю, этот урод хочет нажиться на твоей истории.       Громову эти рассуждения показались верхом цинизма. Но не потому, что Тамара обвиняла Толика, будто он хочет создать скандал ради первой полосы в газете. Потому что она грудью стоит за тех, кто лишил его брата жизни. Она защищает его — своего муженька-убийцу.       Дима пошел с напором на девушку, которой пришлось аж вжаться спиной в доску проклятую. Она попыталась прикрыться рукой, чтобы оставить между собой и разъяренным другом хоть какое-то расстояние. Но Громов совершил то, чего бы никогда раньше себе не позволил — схватил ее за запястье, совершенно не контролируя силу.       — Мне больно.       В ответ на практически мольбу Дима подло усмехнулся. Он напоминал хищника, который загнал жертву в ловушку, маньяка, напавшего на желанную девушку. Вглядываясь в глаза той, кому когда-то всецело доверял и пел лирические песни, Громов с каждым мгновением сильнее и сильнее пальцы сжимал, мечтая причинить ей бесконечное количество мучений.       — Отпусти! — прикрикнула Тамара, пытаясь высвободиться. Она знала, что от его руки на ее запястье останется фиолетовая улика.       — Ненавижу тебя, — обдал ее личико жарким дыханием Громов. — Лицемерная, гнилая, — перечислял он «комплименты», не прекращая душить жертву взглядом, — фальшивка. Прав был Воскобецкий: ты бандитская подстилка и только.       Ей показалось, будто Земля замерла, резко остановилась. Будто стихли все звуки, все шумы, оставив лишь фразу, что клинком острейшим вонзилась в душу. Филатова смотрела в черные глаза, которые жестоки и пусты, как две всепоглощающие бездны.       Одинокой дорожкой прокатилась слеза по ее напудренной щечке. Фурия, вырвавшаяся на передний план, попыталась свободной ладонью ударить обидчика, надавать в ответ пощечин. Но Громов заключил ее руки в свои кулаки и прижал, не уважая положения, к стенке. С доски посыпались фотографии и его записи, бряцая по старому паркету булавками.       — Отпусти меня! — закричала девушка, зажмурившись от возмущения и обиды.       А Громов не унимался: продолжал оскорблять ее, лелея то самое отвратительное слово:       — Подстилка.       — Отпусти!       Она забрыкалась, заистерила, затопала ногами. Но как бы ни билась в мужских руках Фурия, выбраться из лап душегуба ей не удавалось.       Дима повторял вновь и вновь слова бесчестья, позора, распутства. Он глумился и издевался, не видя кощунства в том, чтобы доводить беременную до исступления эмоций. Поймав момент, когда он все же ослабил хват, Тамара выдернула руки. Она со всей силы толкнула истязателя в грудь, наивно веря, что окажется сильнее.       Громов, внезапно окаменев, буквально пожирал свою гостью свирепым взглядом. А Томка смогла различить на миг в его глазах боль непередаваемую.       — Ты всё с самого начала знала, да? — спросил он, плотно сжав челюсть.       Филатова остервенело замотала головой, не сдерживая слез, бегущих по щечкам. Она не могла уже говорить, подавившись дыханием собственным.       Думали ли уже-юристы, учась, что им придется в реальном бою за правду схлестнуться? Они не раз предрекали, что окажутся по разные стороны баррикад, но не думали, что будет так тяжко.       Обвинитель и адвокат, смотрящие на дело сквозь призму разнящихся мировоззренческих установок. Она хотела поверить и оправдать, он — наказать по строжайшей букве закона.       — Дим… — задыхаясь слезами, Тома начала говорить или, скорее, молить о пощаде: — Дим, этого не может быть. Просто не может.       Вздохнув тяжело, он опустил глаза, и Тамаре почудилось, будто дверь захлопнулась. Дверь в ту счастливую, беспечную жизнь, где у нее был лучший друг, напарник и настоящая опора.       — Проваливай, Ланская, — смог наконец Громов сказать, правда, голос его дрогнул при обращении. — Проваливай и больше никогда, ни-ког-да, слышишь, не появляйся в моей жизни.       — Дим…       — Уходи.       — Дим, пожалуйста!..       Рыкнув, он сделал шаг вперед и со всей силы впечатал кулак в стену. Доска с уликами и изображениями убийц упала с шумом на пол. Закрыв лицо руками, Тома понеслась из квартиры прочь, схватив пальто наспех.       Громов принялся всё крушить, стоило входной двери закрыться. Он наносил удары по стене, шкаф до крови на костяшках исколошматил. Заметив на столе киевский торт, он, смяв коробку, швырнул его на пол. И стал уничтожать, топча ногой, представляя лица Пчёлкина и Филатова.       Остановившись в пролете между четвертым и пятым этажом, Тамара рыдала, в перилла вцепившись. Бросив на пыльный пол дорогое пальто, ей захотелось прямо здесь так же упасть и распрощаться с жизнью.       Паника, обида, смятение, сердечная боль — слишком много сейчас приходилось испытывать. Ей было жутко осознавать, что завтрашний день больше не будет, как день вчерашний. Что лучший друг теперь враг, а муж — человек, которого она вовсе не знает. Убийца, который со своими дружками лишает чьих-то близких людей жизни. Который ее, Томкину, жизнь поломал, объявившись когда-то в «Курс-Инвесте».