7. Нᴇуᴧᴏʙиʍый ʍᴄᴛиᴛᴇᴧь

ноябрь 1994-го…

      Тома прибыла домой в состоянии, что «ни жива ни мертва» называется. Она не помнила, как долго прорыдала в подъезде, прежде чем спуститься вниз. Боялась, что Олег, увидев её заплаканной, начнет цепным псом на каждую дверь бросаться, дабы обидчика вычислить и в своей манере наказать.       Успокоившись, скорее, под себя обычную замаскировавшись, Филатова села в «мерседес». Стараясь не говорить, не отвечать на Емелевские вопросы, она гадала, настал ли их дружбе с Димкой конец.       Громов прав, прав абсолютно в каждом слове. Она понимала, почему он презирает её всей душой. Тома не знала, как бы поступила на его месте, выяснив, что друг хоть и косвенно посмел предать её.       И как же больно, как мучительно больно — осознавать, что Валера в который раз солгал. Человек, который обещал быть защитой и опорой, врал, будто бы с криминалом завязал. Что он и Саша, Космос, Витя оставили грязь и смерти позади. И где же он — легальный бизнес? Хваленый бизнес, за который не приходится душами платить?       Расхаживая кругами по квартире, Тамара не могла никак понять — как можно быть такой наивной, чтоб в речах собственного мужа ложь не распознать? Ее сердце переполняло горе; она ощущала, как рушатся ее мечты. И лишь малышка, переживающая с матерью невзгоды, казалась огоньком надежды на полном ям пути.       — Маленькая моя, — всхлипнула Тамара, приласкав животик. Ей стало стыдно, что приходится тревожить дочь. Девушке хотелось извиниться перед крохой, о состоянии которой не беспокоится никто. Черт подери, ни лучший друг, ни муж злосчастный — всем будто бы плевать!       Томе стало и себя, и дочку жалко. Рухнув в кресло, она закрыла ладонями лицо. Стыд, досада, замешательство — Филатова не ведала, что «правильнее» ощущать. Не понимала, какие чувства позволительно испытывать, когда ты без вины неоспоримо виноват.       Дима ни за что на свете не поверит, уверь его Филатова, хоть Господом Христом божась. Хоть на колени упади, хоть расцелуй его ладони… Он непреклонен. Не примет, не поймет.       Да что ж наплел этот проклятый Толик? Провокатор, чертов псих! И какого лешего ему так безусловно верит Димка? Что за факты этот прощелыга раздобыл?       Ум Тамары разрывался от потока мыслей. Она, казалось, рассуждает одновременно тем на три: Валера, Громов, ужасная смерть Лёши… Как связан «Курс-Инвест» и неприметный журналист?       Девушка, не заметив, задремала. Эмоциональный всплеск лишил бедняжку сил. А снился ей безбрежный космос — черное пространство без минут и суеты. Она плыла вперед, любуясь погибающими звездами, и не сразу поняла, что падает, а не летит.       — Томка, — позвал кто-то хрипловатый. — Тома, — повторялось еле различимым шепотком.       Будучи желе, раскисшим на диване, Филатова почувствовала, что её на руки берут.       — Не дело — на диване дрыхнуть, — улыбался благодушно муж.       Валера, подхватив жену на руки, аккуратно в спальню шёл. А Тамара, не успев рассеять сонный морок, сказала первым делом:       — Давай поговорим?       — Может, завтра? — предложил Филатов, приземлив супругу на мягкую кровать.       Он подошел к окну, где закат погас давненько, задернул шторы, зажег торшер. Комната наполнилась приглушенным светом; тени заплясали на стенах. Обвив себя за плечи, девушка смотрела, как ее супруг, рубашку расстегнув, бронежилет снимал.       — Легальный бизнес, говоришь? — произнесла Тома срывающимся голосом.       — В чем дело? — посуровел Фил.       В два шага он оказался рядом. Присел на корточки, расположил ладони на коленях у жены. Тамара же кусала губы и считала вдохи, чуя, что вот-вот в истерику впадет.       — Томка, что опять?       Она сверлила взглядом пол, скрывая от супруга слезы. Хотела говорить, но элементарно не могла. Не знала, как вложить весь спектр чувств в два-три банальных слова. Как не вылить на него желчи ушат?       — Не молчи.       Тома резко подняла глаза, вцепилась ими в мужа мёртвым хватом. Фил попытался разглядеть в её взгляде теплоту, но напоролся лишь на лёд. Слезы превратились в острые ледышки. В фразы колкие, лишенные любви.       — Слышал что-нибудь про Алексея Громова?       — Я только об одном Громове наслышан — о твоём дружке.       Фил соорудил ухмылку, добавил в голос ревностные нотки, но он, признаться, не испытывал негатива в отношении этой безобидной каланчи. Не Аполлон, не коммерс, не обаятельный красавец — из-за такого Тома б точно на неверность не пошла.       — Алексей Громов был журналистом. Он погиб три года назад.       Валере на это было начхать совершенно, тем не менее он притворялся, будто заинтригован и ждет конца.       — Громов писал о коррупции, разоблачал чиновников. Даже в дебри с министром и госзаказом полез.       Страшная мигрень застала врасплох Филатову. От болезненных ощущений хотелось выколоть себе глаза. Лоб сдавливало, голову ломило дико. Череп и его содержимое словно исковыряли ножом.       — Громов также о преступных группировках собирал информацию. А еще сотрудничал с редакторами НТВ, — не останавливалась девушка, массируя виски подушечками пальцев. Терпя пульсирующую, разрывающую боль. — Говорят, скоро телепередача выйдет. Что-то вроде документалки об оперативниках и бандюках.       Валера нахмурился. Отвернувшись на миг и вздохнув претяжко, он вновь посмотрел на Тому и сощурил глаза:       — Зачем ты мне всё это рассказываешь?       — А перед своей смертью, — игнорировала его супруга, — Громов взялся расследовать убийство братьев Сулеймановых. Слыхал о таких?       Фил пытался сохранять вид равнодушный, невозмутимый, но при упоминании чеченских баронов яркая искорка полыхнула в его глазах.       — А они, знаешь, как умерли? — не унималась Филатова. — Их убили и подожгли внутри гостиницы «Авангард».       Парень, выслушивающий не рассказ от жены, а некое от судьи обвинение, взнервлённо сглотнул.       — Как думаешь, — прищурилась Тома, — конкуренты то были или свои?       Братья Сулеймановы, Хаджи и Хаттаб, — это два ублюдка, которые курировали Шамилю Масаеву принадлежащее ОПГ. Принадлежащее такому же, как и они, подонку, что Тому в августе 91-го похитил и лишь благодаря Сашиным связям отпустил. По чьему приказу Фому обезглавили; из-за которого Салага, не дожив до двадцати, подорвался с гранатой в руках. С этих мерзавцев начались все беды бригады. Вся эта кровавая заварушка, о которой Фил не забудет никогда.       — Об этом-то инциденте ты слышал? — спросила Тамара и посмотрела на мужа сверху-вниз, как на обвиняемого в суде. — М?       — Смутно.       В очередной раз солгав, парень поднялся с пола. Открыл комод, завозился в вещах. А Тому от его безразличия чуть не разорвало в порыве злобы. Ввиду возмущения она ажно раскрыла рот.       — И куда ты собрался?       — В душ, — гремя пряжкой ремня, отозвался у двери Филатов. Посмотрел на жену, как кот, что в марте устраивает концерты под окном: — Составишь компанию?       Тамаре стало тошно оттого, что Валера «под дурочку косит». Она сжала ладошки и стукнула по матрацу со всей силы кулаком.       — Сядь! — рявкнула она, не узнав собственный голос. Но супруг ее и бровью не повел.       — Не надо со мной так разговаривать, — вполне сдержанным тоном парировал он. — Я твой муж, а не карманная собачка. И ты должна меня уважать.       Фил не подчинился требованию жены, смотрящей глазами, полными гнева. Остался стоять у двери, оперевшись о стену плечом. Правда, он уже не улыбался так фривольно, как раньше. А от интонации его, ровной и властной, у Томы мурашки по коже пошли.       — Кажется, ты хотела, чтобы я остался, — Валера намекал супруге, взявшей тайм-аут, продолжать. — Откуда, кстати, такие познания? Тоже журналисткой решила стать?       Тамаре хотелось лампой запустить в эту циничную физиономию, что испытывает веселость без причин. Что смеет валять дурака, когда обсуждается чья-то смерть насильственная. Что прикидывается Незнайкой, святой простотой!..       Да её бы воля, она б вовек этих фактов не знала! Но заметки с доски Димы подарили ей ясность картины. Валере же очень не нравилось, что супруга тянет за ниточку, которая позволит распутать событий сокрытых клубок. Что она лезет, как выразился Саша про Космоса, в пекло батьки поперед.       — Тебе смешно?       — Маленько, — не сдержавшись, прыснул Фил. Быть может, градус беседы таким образом хотел снизить. Однако своим безрассудным поступком он Фурию окончательно разозлил.       — Алексей Громов был братом Димы, — резюмировала Тома и по её телу пробежала дрожь. — Его убили в собственной квартире. Вы убили его.       Тамара не собиралась выдерживать вежливых пауз, которые бы позволили собеседнику отдышаться, прийти в себя. Да и Валера не выглядел тем, кто нуждается в осмыслении или во времени, чтобы подобрать оправдательные слова.       — Это кто тебе такую чушь ляпнул? — спросил он, покривив недобро ртом. — Твой ненаглядный Громов?       Тома смотрела на супруга так, как недавно Димка смотрел на нее: сжав челюсть, брови хмуря; мечтая разорвать.       — Молодец! — по-хамски фыркнул тот, кому выдвигались обвинения. — Какой-то левый перец сочиняет про меня басни, а ты ему веришь. Зашибись.       Поведение Фила Фурию из себя выводило. Напускное безразличие и дурачество пробуждало в ней жажду учинить скандал.       — Что, мужу ты уже больше не веришь?       — Мой муж мне слишком часто врал.       Томе вдруг показалось, будто они с Валерой на вокзале находятся. Стоят на разных платформах, а меж ними проносятся поезда. Бесконечные вагоны отделяют их друг от друга и никак не выпадает шанс приблизиться хотя бы на шаг.       Тамара злилась, ведь Валера, будь он неладен, зевал, не относясь серьезно к её словам. Обвинение трактовал как сплетню, за неубедительный поклёп выдавал. Показывал всячески, что беседа его не волнует. Что на смерть Димкиного брата ему начхать.       — Короче, — закинув полотенце на плечо, Филатов от стены отпрянул. — Не знаю, что он тебе наплел, но я бы на твоем месте ему не верил.       — Тогда не удивляйся, дорогой, когда милиция постучится в наши двери.       Валера и на это изречение не дал реакции. В очередной раз зевнув, он вышел в коридор. Подозрения супруги его совсем не терзали, ничуть не ранили. Ему было абсолютно всё равно.       «Баба — что с нее взять?» — размышлял Филатов, стоя под струями душа. — «Перебесится и придет в себя».       А та, что психует зазря, по мнению мужа, наблюдала огни города, встав у окна.       Может, Димка не прав? Может, он ошибся? Запутался и пошел не в том направлении? В конце концов, мало ли тех, кому охотливый до истины журналист мог принести проблем и мучений.

***

      Весь следующий день Тамара провела, пребывая, мягко говоря, в стрессе. Валера вполне буднично собрался, попытался чмокнуть жену-Несмеяну и отправился трудиться в «Курс-Инвесте». Она же, вооружившись тетрадью и ручкой, принялась разбирать по полочкам компромат, полученный от друга на мужа.       Как учил брюзга Северов — с холодной головой — к делу подойти не удавалось. Девушка то и дело пылила, зачеркивала все свои записи. Одна теория наслаивалась на другую, третья затмевала четвертую. И к каждой у Тамары оставалось сотни вопросов…       Звонок в дверь поддел зарождающуюся паранойю. Наряд милиции прибыл, что желает заковать Валеру в наручники, или пока что просто участковый?       Снова звонок. Захотелось закрыться на все засовы. Заколотить дощечками дверь, забаррикадироваться или выпрыгнуть к чертовой матери с балкона.       Назойливый гость принялся стучать кулаком с требованием его радушно встретить. Тома, стараясь не впадать в панику, подошла к глазку и замерла тенью у двери.       — Открывай. Я тебя слышу.       Громов. Чтоб он провалился! Провалился, разрази его Зевс, или покатился, сволочь такая, с крыши!       — Надо поговорить.       — Ну уж нет. Мне прошлого раза хватило.       — Открой, говорю. Или хочешь поразвлекать соседей?       А вдруг он убьет ее? Плеснет в лицо кислотой, заколет ножом, застрелит из табельного? Вдруг вследствие аффекта Громов лишился рассудка и перевоплотился безжалостным линчевателем?..       — Чего тебе? — распахнула дверь наплевавшая на предрассудки Филатова.       Ни топора, ни удавки, ни автомата заряженного. Тем не менее смотрел Громов на квартировладелицу, как и вчера — как на предателя.       — Я пройду или будем миловаться в подъезде?       Тамара, смерив товарища не менее недовольным взглядом, сделала шаг в сторону.       — Если ты меня хоть пальцем тронешь… — начала грозить она, но Дима, не дослушав, переступил порог и оказался в доме.       Пройдя в коридор, он начал, черт возьми, вести себя, точно хозяин на собственных территориях! Открыл шкаф, стал вышвыривать оттуда вещи, что были годами затворены.       — Сдурел? Ты что делаешь?! — подорвалась останавливать сумасброда Томка.       — Собирайся, — буркнул он, кидая на диван женские свитера и теплые кофты.       Шубы, шарфы, куртки, обувь… Он устроил из её одежды, развешенной аккуратно, гору валяющихся на полу тряпок. Бродил лихорадочно от шкафа до шкафа, суетился, ворчал и опустошал беспощадно полки.       От такой дичайшей наглости Филатова оцепенела. Оторопевшая, она наблюдала, как Дима превращает ее, казалось бы, упорядоченную жизнь в бардак, как и у него, страшенный.       — Собирайся, я сказал! — словно поторапливая, повысил голос Громов.       — В каком смысле?       — На коромысле, — буркнул он, продолжая рыскать по полкам. — Где у тебя чемодан?       И не планируя дожидаться ответа, он полез изучать кладовку и антресоли. Тома ходила за ним след в след, но не успевала вымолвить ни слова.       — Что ты делаешь? — тихонько прошептала она, глядя, как Громов набивает раздобытый пакет ее одеждой.       — Планируешь дальше здесь оставаться? Жить с убийцей?       — Не говори так.       — С убийцей! — завопил Дима, отчего, как картон, затрепыхались бетонные стены. — Он убивает людей! Они убивают!       — Не кричи.       Но Громов просьб не слышал.       — Мозг включи! — продолжал лейтенант голосить, похожий на челнока, что торгует из-под полы фарцовкой. — У меня доказательств выше крыше. Он и его корешки — палачи! Слышишь?       Швырнув пакет на пол, Дима бросился к Томе. Она зажмурилась и сжалась в струну, ожидая от него очередной акт применения физической силы.       — Приди в себя! — Громов затряс подругу, схватив за плечи.       — Хватит орать на меня! — пыталась Фурия запротестовать, но даже она была не в силах перечить.       — Ты адвокат дьявола, понимаешь? Он убийца!       — Я же беременна, — тихонько всхлипнув, решила напомнить девушка.       — Вот именно! — гаркнул на то лейтенант, окончательно взбеленившись. — Такого отца ты желаешь своему ребенку? Убийцу?       Громов тряс ее за плечи, словно из забвения пробудить пытался. Она же, закрыв лицо ладошками, от рыданий содрогалась. Но в комнате вдруг воцарилось напряженное молчание, прерываемое лишь ее слезами.       — Послушай, — Дима наклонился и поднял Томкино лицо за подбородок. Взгляды их встретились на мгновение, и в его глазах промелькнула нежность кратковременная. — Что с тобой, Ланская? Очнись! — прошептал Громов, и после крика его этот звук показался девушке громче любого шума на свете. — Так жить нельзя. Ты же это понимаешь.       — Дим…       — Он убийца. Точка. Не запятая.       — Но я люблю его, — заговорила Филатова, прерываясь на хныканье.       Она смотрела на Димкино лицо, посеревшее от усталости и злобы; на его глаза, воспаленные от ярости и недосыпа. И чувствовала, как его пальцы, чуть шершавые, но всегда теплые, гладят ласково ее подбородок и щеку.       — Дай мне время, — просила Томка, облизывая губы от слез соленые. — Не спеши. Давай вместе во всем разберемся?       Она заплакала и, уронив голову в ладони, прижалась к груди Громова. Он долго противился, не обнимал в ответ, даже тогда, когда она обвила его плечи и практически взревела в голос.       Закрыв глаза, Дима сам с собой боролся: с тем человеческим, большим и светлым, что в нем долгие годы росло и множилось. Но он всё-таки обнял. Горячо и крепко. И момент этот был прекрасен без каких-либо реплик.       — Я не отступлю, — прохрипел его голос у ее ушка. — Я Лёхе обещал и я сдержу слово.       Тома буквально ноготками вцепилась в его плечи; сжала в пальцах его куртку, пропахшую никотином и запахами ларька шаурмичного. И снова Филатовой на ум пришла ассоциация перрона. Но там они, в отличие от связанных с Валерой наваждений, обнимались, стоя на одной платформе.       Громов чуть отступил, не прерывая объятий, и тихо произнес, в глаза по-особенному заглядывая:       — Если передумаешь, ты знаешь, где я.       И как бы ни пыталась его не отпускать Тамара, младший лейтенант зашагал к двери.       — Дим!.. — она захныкала, как брошенный в толпе ребенок. Где все черствы и равнодушны, где никому нет до ее терзаний дела.       Открыв дверь, Громов оглянулся:       — Я тебя всегда буду ждать. И в квартире, и на крыше.       И он ушёл. Дверь закрылась. Тамара, безнадежно зарыдав, на пол опустилась.

***

      Обновленный кабинет правой руки Белова выглядел по-прежнему минималистично: в углу дубовый стол, на полу ковёр в узорах. Кресла и диван обдувает кондиционер. Даже в ноябре холодный, точно айсберг, Пчёлкин предпочитал работать не в тепле.       — Вот такие пироги, — Валера делился с Витей претензиями со стороны жены.       Развалившись вальяжно на диване, он обсуждал с товарищем дела давно минувших дней. Напомнил, как Левон (армянский бородатый киллер) по указу Пчёлы избавился от въедливого писака. Кто ж знал, что с братцем этой журналюги Тамаре предстоит дружбу заиметь.       — М-да, Земля круглая, а Москва — деревня, — вздохнул Витя, смахнув со стола несуществующую пыль. — Ну что? — он усмехнулся. — Звоним Левону? Пусть займется младшеньким?       Валера с шутки хохотнул, лениво потянулся. Друзья считали, что имеют полномочия таким образом решать дела: одним звонком, одним приказом; убить, чтоб замести следы.       — Белый в курсе?       — Нет, конечно, — фыркнул, поправив галстук, Фил.       Да, не стоит знать запальчивому бригадиру, что против дел его вновь назревает ураган. Он в прошлый раз чуть друга со скалы не скинул, узнав, что тот Сулеймановых убил. Теперь, в годину дел легальнейших, Белов уж точно не простит, если всплывет нечто скандальное, что в Изумрудный город дорожку преградит.       — Что делать думаешь?       — Буду по-мирному решать.       — Тогда поторопись-ка, Теофила. Пока этот хмырь к вышестоящим фараонам не пошёл.       Всё произносилось крайне развеселым тоном. Парни не видели причин бояться и трястись. В конце концов, что сделает один несчастный Громов против мощнейшей ОПГ?       — Интересно, чего он ждет?       — Меня, походу, — ухмыльнулся, глянув многозначительно на друга, Фил. И потёр кончиками большого, среднего и указательного пальцев, изобразив жест «заплати».       — Семен Семеныч! — хлопнул себя по лбу Витя. В кои-то веке он обошёл вниманием финансовый вопрос.       Ну а Валера, поднявшись с места и продолжая быть надменным, вышел в коридор.       — Стоять! — окликнул его Пчёлкин. Бежал, наскоро запихивая руки в тёмно-болотное пальто.       — А ты куда, майский жук, собрался?       — Проконтролировать. Мало ли что.       Главным аргументом Витя выбрал даже не то, что в истории является одним из действующих лиц. Надавил на совесть и на память — мол, Фил когда-то тоже с ним на разборку к людям Бека изъявил желание сходить.       Спорить с Пчёлой бесполезно — до смерти заболтает и в чём захочет убедит. Парни двинулись на выход, где в это время Скиппи своего любимца уму разуму учил. А тот, будто нападая, а не защищаясь, жестикулировал активно, бормоча:       — Да мне твой офис нахрен не всрался, понял? Я сюда не напрашивался, блять, это ты меня сюда позвал!       Витя свистнул и Олег с Володей подняли на начальство взгляд.       — Что за шум, а драки нет? — Пчёлкин спускался по ступеням, чуть посмеиваясь, даже хохоча. — Что, Скиппон, распоясался мелкий?       — Воспитаем, — выдал сухо Вова и обдал убийственным взором протеже.       — А что если, мы, — Валера натянул перчатки и приобнял Емелю, разудало хлопнув по спине, — мы займемся перевоспитанием?       Олегов пыл лихой стремительно погас вблизи князей бригады. Курчавый смолк, чуть ниже ростом даже стал.       — Может, не надо, пацаны? — выдал он, блея, как барашек. И, как на плаху, с вечно суровым Филом на парковку зашагал.       — По моему веленью, по моему хотенью, вези-ка нас, Емеля, в далекие края.       — В Тридевятое, что ль, царство?       — Угу, — кивнул Витя, открывая дверцу «вольво». — Именно туда.       Верен был в домыслах Емеля. Алтуфьево располагается примерно там.

***

      Громов стоял перед доской, где вновь висели записи и снимки. Мысли его путались в силках обиды, ярости, в жажде отомстить. Он знал, что придется пройти через огонь и воду, но был готов на всё, чтобы добиться справедливости.       Затрещал дверной звонок, и сердце Димки к пяткам ухнуло. Парень ринулся в прихожую, повторяя: «Это она».       Передумала! Мозгами пораскинула! Боже, Ланская… Ну какая же ты несносная! Кошмар.       Но на пороге отнюдь не Тамара его поджидала. Три смотрящих хмуро быка пялили на младшего лейтенанта глаза.       — Есть минутка? — нарушил Фил молчание.       Громов усмехнулся, голову опустив. Вздохнул тяжело, поднял взгляд разочарованный. И зашагал обратно в комнату, приглашая тем самым гостей зайти.       Переглянувшись, Витя и Фил порог переступили. Стали, как в музее, озираться по сторонам; вспоминать, как и сами не так давно в нищете жили. Емеле выпала честь замыкать парад.       Прислонившись бедром к столу письменному, Громов ждал, скрестив руки на груди. Витя, разглядывая критически потолки темные, заметил вдруг доску со своим портретом во главе. Взгляд голубых глаз скользнул по лицу Димкиному, по его грозным, свирепо сложенным бровям. Сколько же сил этот парнишка, должно быть, прикладывает, чтоб не наброситься на своего злейшего врага.       — Хорошая штука, — Фил похлопал висящую на крюке грушу, вспомнив юношество, проведенное в коммуналке. Теть Нину, Машку, дядь Рому, бокс — всё то, что его когда-то олицетворяло.       Признаться, квартира эта напоминала ту, где жил прошлый Валера. Не дорвавшийся до денег бандит, а простой спортсмен с бубликом в кармане.       — Короче, — заговорил он наконец, отогнав так невовремя снизошедшую ностальгию. — Обойдемся без прелюдий, я думаю, и приступим сразу к делу?       Громов продолжал смотреть ощетинившимся волком. Не надеясь даже услышать что-либо толковое.       — У меня для тебя два варианта, дружище, — Фил сел на диван и кинул конверт на журнальный столик. — Вариант первый: берешь бабки, отдаёшь нам все, что нарыл, и проваливаешь нахрен.       Дима смотрел на человека, что расположился на его диване: нога на ногу, подался назад, закинул руку по-хозяйски на спинку. Этот упырь не чувствовал себя тем, кто обязан упасть на колени. Тем, кто должен биться о пол челом и просить у Бога прощения. Второй изувер стоял позади, сложив руки за спиной, как тюремный надсмотрщик. Интересно, Пчёлкин прибыл для чего? Чтоб насладиться чужой беспомощностью?       — Ну так что? — заговорил Фил и потряс рукой, украшенной массивным браслетом.       Громов усмехнулся одному ему известной шутке, не испытывая страха или трусливых ощущений.       — А второй?       — Что «второй»?       — Второй вариант какой? — спросил он и прикусил изнутри щеку, подрагивающую в приступе нервной улыбки.       — Он тебе вряд ли понравится, — ответил за Валеру Витя.       Из темной прихожей выплыл Олег и застыл за начальством, мягко с пятки на носок перекатываясь.       Дима отвёл глаза в пол, поиграл бровями, не зная, как унять ухмылку. Он что, от Ланской эту привычку перенял — путать эмоции в момент волнительный?       — Я бы на твоем месте не веселился, ковбой, — сделал замечание Витя. — С нами лучше шутки не шутить. Прилетит ответка.       — Пчёл, остынь, — сморщился Фил, и друг, кивнув, отправился бродить по квартире. Внимание его уж очень погоны привлекли, криво пришитые на Димкин китель.       Громов продолжать стоять у доски, сложив руки теперь в карманах брюк форменных.       — Знаешь, — прохрипел он, — у меня для вас тоже есть вариантики.       Открыв ящик письменного стола, он вынул конверт, куда больший и в длину, и по объемам. Твердым шагом Димка подошел к дивану и бросил свой конверт поверх того, что предлагал Валера.       — Первый вариант: признаете свою вину и даете показания.       — А второй? — поднял хмурый взгляд Фил.       — Тебе, — хищно ухмыльнулся младший лейтенант, — он точно не понравится.       Валера с места встал, чтоб оказаться на одном уровне с тем, кто нависал всё время. Давящая атмосфера наполнила зал, ведь парни смотрели друг на друга, искрясь настоящим гневом. Казалось, меж ними сейчас ударит гром или взорвется молния. Что-то случится, что-то произойдет… Беда неминуема.       — Младший лейтенант, мальчик молодой, — мурлыкая, в комнату вернулся Витя, — все хотят потанцевать с тобой…       Ни Фил, ни Громов певуна не слышали — продолжали уничтожать друг друга взглядами напористо, умышленно. Оценил Витин этюд, пожалуй, лишь Олег, что расположился, на комод запрыгнув. Еще и ритм отбивал, постукивая грязным сапогом по боковине.       — Как же ж там?.. — Пчёлкин прищурился и пощелкал пальцами, а-ля «Вот бы кто-нибудь слова напомнил, мать вашу». — О! — пританцовывая, он затянул: — Ты не генерал, и слава Богу! Двадцать лет спустя ты понемногу, станешь понимать, что молодость важней погон… М-м-м-м!       — Кстати говоря, мусорнуться, — подметил Емеля, — это самый страшный грех! Мы такого не прощаем. Правда, пацаны?       Валера молчал. Казалось, шелохнись из них кто-нибудь первым — он или Дима — оба схватятся на револьверы, точно две грозы Дикого Запада.       — Катись отсюда, — наконец прохрипел глухим рыком Громов.       Витя и Емеля, затеявшие клоунаду, стихли: дождались — начинается шоу.       — Забирай свои вонючие деньги, и чтоб духу твоего здесь не было.       Взгляды парней сражались с такой силой, что в воздухе буквально загорались атомы. Лейтенант, сжимая кулаки, пытался противостоять желанию ударить. Бандит же с холодным, оттого ужасающим выражением лица смотрел на того, кого не считал соперником:       — Это твое последнее слово? — произнес Фил таким же ровным тоном, с каким вчера требовал от жены уважения.       В качестве ответа Громов толкнул его в грудь и крикнул, на дверь указывая:       — Пошел отсюда! Выметайся сейчас же!       Емеля, что водил головой туда-сюда — от Пчёлкина до Филатова, от Филатова к Пчёлкину — губу закусил, предрекая, что шоу продлится недолго.       — Не хочет человек по-хорошему, — просипел он раздумчиво. — Значит, будет этому человеку гораздо хуже.

***

      Тома не находила себе места. Лавируя меж комнатами, как парусник, попавший в непогоду, она пыталась не впасть в сумасшествие. Ободрала до крови заусенец, искусала губы. Изгрызла свежий маникюр, что Оля Белова посчитала бы преступным.       Ближе к полуночи забряцал ключ в замочной скважине. С охапкой белых роз муж явился, за женой желающий поухаживать.       — Не спишь? — на цыпочках он в зал прокрался.       Тома щелкнула торшер. Разумеется, не спит — волнуется. Сидит в кресле, как сторожевая овчарка на посту, и ждет, когда в супруге совесть пробудится.       — Где ты был?       — В бане, — хмыкнул Фил и, как принц, припав на одно колено, преподнес букет жене неуступчивой. — Был там, куда ты меня с утра послала. А еще на работу заглядывал.       Томе не хотелось смеяться. Не двигаясь, она смотрела на мужа, чувствуя, как в груди пожар разгорается.       — Милая, ну улыбнись. Ты прям, как Вито Корлеоне, — сказал Валера и чмокнул лежащую на грядушке кресла руку девичью. Сделав голос нарочито сиплым, он продолжил дурачиться: — Ты пришёл и говоришь: «Дон Корлеоне, мне нужна справедливость». Но ты просишь без уважения. Ты даже не назвал меня крёстным отцом»…       — Валер, — девушка прервала выступление, не в силах его вытерпеть, — мне надо кое-что сказать тебе. Обещай, что выслушаешь.       — Ты про Громова?       Она вскинула бровки, промычав неуверенное:       — М… да.       — Не беспокойся. Мы все уладили.       Оставив букет на коленях жены, Валера поднялся с пола. Он подошел к окну, в карманы брюк запустив ладони.       — В каком смысле?       Развернувшись вполоборота, Фил продемонстрировал всё тот же жест — «дай денег».       — И что это значит?       Вооружившись кроваво-красным яблоком из фруктовницы, Валера потёр его об рубашку и надкусил с аппетитным хрустом.       — Что твой Громов, — поморщился он, — обычный мусор.       Фил поцеловал супругу в лоб и в коридоре скрылся. Спустя минуту или две Тамара наконец собралась с мыслями. Встала с кресла и к окну направилась.       Гроза неистовствовала. Тучи разрывались. Раскаты грома, точно пушечные залпы, грохотали.       — Он улетел, но обещал вернуться, — заявил, подкравшись сзади, Фил, появившийся с вазой из кухни.       Валера разместил цветы на тумбе; подплыл к жене, обвив рукой.       — Я так соскучился, — шепнул на ушко он.       А с глаз ее слезинка вырвалась. Громов сбежал? Ей, должно быть… послышалось?

***

      В непроглядной мгле холодной ночи, когда природа извергала мокрый снег с небес, машина затормозила близ опушки парка, где простирался Битцевский безлюдный лес.       Водительская дверь открылась. Вышел высокий парень молодой. Его темные волосы намокли. Кофейные глаза светились отблесками фар.       Прикрываясь от ветра и капель противных, он рванул к багажнику своего авто. Открыл и извлек оттуда черный пакет полиэтиленовый. Собрался, поднатужился, но…       — Сука! — парень поскользнулся и рухнул, в грязи измазавшись. — Вот же ж угораздило меня вписаться. Еблан!       Бранясь, кряхтя, с трудом неся свой груз тяжелый, Олег вглубь парка зашагал.       Деревья были, точно стражи-великаны; их ветви раскачивались и стонали на ветру. Тени могучих елей тянулись зловещими фигурами. Полумесяц парил в небе, пробиваясь из-за туч.       Меся ботинками кашеобразную землю, Емеля неумолимо шел вперед. И сокровище, в пакет завернутое, тащил верно за собой.       Битцевский парк пронизан водными артериями: реки, ручьи, пруды, родники. Проходят здесь также и искусственные гидросети: коллекторы водоснабжения, насосные станции, бездонные скважины…       — Сука! — выкрикнул Олег, вновь хлобыстнувшись в лужу. Ноша его пала вслед за ним. Из плотного пакета, что используется для выноса строительного мусора, показалась бледная рука.       — Боров, блять! — обвинительно высказался в сторону обузы Емеля и даже пнул содержимое пакета сапогом.       Длинные музыкальные пальцы окропились жижей. Им бы струны перебирать, а не лежать в пакете для убиенных тел. Да и парню, завернутому в пакет и окровавленную простынь, еще бы жить да жить.       Олег встал, кое-как отряхнулся и, собрав волю в кулак, дальше с грузом пошёл.       Дождь хлестал, не переставая ни на минуту. Эхом вселенским прогремел гром.       Грозы по осени — что-то феноменальное. Молнии москвичи привыкли наблюдать летом и весной. Но и день сегодня был нестандартный. Аномально ужасный день.       — Да где ж эти сраные канавы? — бормотал Емеля, вытирая то и дело от мокрого снега лицо.       Он неустанно шагал вперед, в гущу леса; туда, куда Пчёлкин сказал — подальше от парка и людей. Закопать, он говорил, это по-человечески. Но похороны разве для мертвых? Они ж для живых! А кому сдался этот длинный? Никто и не вспомнит о нем через два дня. Так и останется валяться под гниющими листьями и будет землю собой удобрять.       — Да блять! — Емельянов запнулся, но на сей раз на ногах удержался. Правда, пальцы отбил о какой-то люк.       Выругавшись еще разок куда более грязно, он на мгновение обомлел. Глаза его впились в колодец, что на пути чернел. А ведь колодец — он уникален: человек пропадает, и всё. Будет считаться пропавшим без вести. Сбежавшим в лучшие края.       Там бурлят холодные воды, что с радостью любые секреты утаят. Они никому ничего не расскажут. И любого желающего в свои темные подземелья пригласят.       Бросив на землю пакет, не особо церемонясь, Емеля попытался сдвинуть люк. Боже! Аттракцион неслыханной щедрости! Неужели всё так легко?       Олег сделал глубокий вдох и наклонился. Вода в колодце шумела, как океанский водоворот. Каждый пузырек воздуха, вырывающийся на поверхность, словно шептал о таинствах и могуществе своем.       — Ну что, дружбанчик? — заухмылялся Емеля, глядя на мешок с «мусором» из-за плеча. — Буль-буль-буль? Поныряем?       Ответа он не услыхал.       Олег потащил ношу к колодцу. Всё так же не церемонясь, не задумываясь о святотатстве дел своих. Тащил он на сей раз за ноги. Голова убитого волочилась по грязной земле.       Лицо покрыто отпечатками бесчисленных ударов. На правой скуле, чуть даже деформированной, горит фингал. Кожа несчастного была усеяна россыпью мелких рубцов и ссадин. Тем не менее в чертах его еще читалась мужская красота. Та привлекательность, которая в сочетании с суровой харизмой завершала образ непоколебимого борца: волевой подбородок, мужественные губы, брови, рассеченные тонкими шрамами, что придавали взгляду грозный вид…       Громов умер. Но неуловимый мститель не повержен и не погиб.       — Младший лейтенант! — запевал Емеля, маршируя к колодцу. — Мальчик молодой! Все хотят потанцевать с тобой! Если бы ты знал женскую тоску по сильному плечу!..       Когда тяжесть мешка с рук исчезла, раздался едва слышный всплеск. Олег опустился ниже и глаза его, воспаленные от ветра и ливневых капель, внимательно стали за потоком следить. Ноша его тонула, отдаваясь во власть темных вод и пучинных божеств.       Какое-то время Емельянов стоял молча, всматриваясь в водоворот. Поглощенный гнетущими мыслями, он думал о чем-то своем. Но вдруг затряс головой, сплюнул на землю и, поднявшись, колодец люком накрыл. Затем развернулся и медленно прочь пошёл, стараясь выкинуть надоедливую песню из головы. Он же, в конце концов, не какая-то там певчая на похоронах. Не вопленица и не плакальщица, а повеса и хулиган.