9. Фᴇᴩɜᴇʙый ᴦᴀʍбиᴛ

ноябрь 1994-го…

      Прислонившись плечиком к стене, Тамара наблюдала силуэты дачных домов, едва различимых в сумраке. От окон разило холодом, от стен — влагой и сыростью, из щелей в комнату проникал уличный мороз. Пальто нисколько не согревало девушку, ведь в душе её страх торжествовал. Дурные мысли лезли в голову, заставляя бояться в ожидании вестей.       — По словам очевидцев, — равнодушным голосом докладывал телеведущий, — события развивались следующим образом: около семнадцати часов во двор въехал «мерседес» Белова; когда он и Филатов направились к подъезду, по ним с трех сторон началась стрельба из автоматического оружия. В ходе ожесточенной перестрелки Филатов был ранен, двое нападавших — убиты…       Тома прикрыла подрагивающие веки; плакать ей было уже невмоготу. В который раз девушка мысленно поблагодарила всех святых, кои уберегли её мужа от губительной пули, и коснулась лбом прохладного оконного стекла.       — Правоохранительные органы воздерживаются от комментариев. В городе и области объявлена операция «Перехват»…       Оля, что всё это время смотрела репортаж немигающим взглядом, встала с табурета и подошла к Ванечке, которому приходилось под слоем курток Макса и Емели ночевать. Малыш по самый носик был укутан еще и плащом маминым и, видимо, только благодаря аромату ее духов сумел задремать.       Недострой, куда девушек привезли телохранители, с прошлой весны не навещался ни рабочими, ни владельцами и, откровенно говоря, пустовал: свет мигал, то и дело норовя отключиться, система отопления не работала, воды не было, как и других удобств. Кто знал, что позабытая всеми дача в Подмосковье однажды станет не местом увеселения, а пристанищем беглецов.       — Неудавшееся покушение, предположительно, связанное с некоммерческой деятельностью главы фонда «Реставрация», может серьезно изменить расстановку сил на криминальной карте Москвы…       Тамара тронулась с места и за пульт взялась, чтобы телевизор выключить. Слушать россказни очевидцев, гипотезы ведущего, видеть крупным планом кровь, пули, трупы да букеты, валяющиеся на асфальте, как кладбищенские венки, — всё это выше её сил. Невыносимо проживать сей ужасный момент снова и снова. Это как в лабиринте, спасаясь от монстра, каждый раз в надежде на выход оказываться в тупике.       На Беловой лица тоже не было. От ее несчастного вида у Томки щемило в груди. Наклонившись к сынишке, Ольга поглаживала и целовала его холодные пальчики и мертвым взглядом смотрела перед собой. Материнское сердце не могло смириться, что вместо теплой кровати Ванюшке приходится довольствоваться продавленной, скрипучей тахтой, а вместо сказки на ночь слушать криминальную хронику, в которой главным фигурантом выступает его отец. Тома буквально кожей ощущала беспомощность, какую испытывает Оля, и её страх перед неизвестностью, которая ждет впереди.       — Попали, блять, мама не горюй, — сокрушался Емелевский голос, доносящийся из соседнего помещения, что служило чем-то вроде кухни: имелся там газовый котел, доисторическая плитка и шатающийся тумба-стол. — Из еды одна картошка. Прям как в мои лучшие детдомовские времена!       Судя по громкому «бульк», Олег швырнул картофель в наполненную водой миску. Причем, швырнул в типичной для себя манере — резко, с досадой, выказывая недовольство, как малое дитя. Его собеседник — Карельский, занятый приготовлением ужина — промолчал деликатно. Либо же просто не желал вступать в беседу с этим ершистым юнцом.       Несмотря на неблагоприятные условия, широкоплечие няньки нашли, чем объектов защиты потчевать: раздобыли в подполе мешок полугнилых, проросших корнеплодов, а также сковороду и два тупых ножа в кладовой; заприметили колодец, набрали воды ледянющей и, отмыв нечто, что можно с натяжкой именовать кухонной утварью, принялись кулинарные шедевры ваять.       — А малой что жрать будет? — продолжал, как ему казалось, негромко Олег возмущаться. — Его-то пюрешкой вряд ли удивишь.       Макс не отвечал; продолжал вести себя спокойно и размеренно, ведь в его понимании форс-мажор событием не из ряда вон выходящим считается, а обыденностью и вполне ожидаемым стечением обстоятельств, которые необходимо пережить, точно вечер скучного четверга. Бывший военный, чьи принципы были сформированы во время службы, а характер закален в боях под Кандагаром, не позволял панике себя атаковать. Он привык к строгости, к дисциплине, сохранял здравый смысл и самообладание даже в самых что ни на есть экстремальных ситуациях, в которых стушевался бы любой другой. Мужество, рациональность, военная закалка — Максим по праву считался в рядах Беловской армии генералиссимусом и примером, как должно настоящему полководцу себя вести.       — Кончай базар, Олежа, — отреагировал наконец на охи-вздохи подопечного Карельский и переложил с разделочной доски порцию картошки в сковороду. — Давай так: завтра я останусь с Ольгой и Тамарой, а ты сгоняешь на рынок и купишь всё по полной программе. Неизвестно, сколько еще здесь придется проторчать.       — Не вопрос.       Разговоры мужчин совсем не интересовали Филатову, однако их голоса эхом отскакивали от голых кирпичных стен. Девушке хотелось помолчать и подумать, никого не слышать; или, быть может, отвлечься на разговор с Олей по душам. Но Белова не отходила от сынишки, которому приходилось коротать ночь в окопах из-за отца деятельного, что не знает алчности границ.       Затрещал мобильник Карельского. Сердце Томы неконтролируемо заколотилось в груди. Неуклюже поднявшись с табурета, она рванула на кухню, где двухметровые гувернантки вели хозяйство и быт.       Надежда и ужас переплелись в мыслях девушки. Пальцы дрожали, немели, губы, как на холоде, затряслись. Всё казалось ей до того неважным и незначимым — ссоры, «бытовуха», скандалы — лишь бы он позвонил. И вот звонок прозвучал, прервав мучительное молчание, однако чувство облегчения не заполнило ее нутро.       — Да, нормально. Угу, понял. Хорошо, командир, — Максим общался со звонящим, расхаживая по комнатушке. — Сейчас дам, — сказал он, намереваясь двинуться к «спальне», где обитали барышни, но, заметив Тамару, на месте застыл.       На безмолвный вопрос он ответил губами «Саша», а она тихонько спросила:       — Можно мне?       Карельский кивнул, передал трубку даме. Позабыв о формальностях, она протараторила:       — С Валерой всё хорошо? — не дождавшись ответа, Филатова добавила: — Передай, что я его очень люблю. Саш? Аллё?       Тома буквально вжимала сотовый в ушко, прислушиваясь к каждому шороху, шуршащему с той стороны: шум, шелест, какое-то странное молчание и вдруг:       — Физкульт-привет.       Она смогла только пискнуть что-то жалостливо-неразборчивое и прикрыла рот тыльной стороной руки. Зажмурившись, сбежав от Карельского и Олега в проем между комнатами, Тамара, хныкая, слушала, что говорит супруг.       — Томка, ну хватит. Всё позади, — врал Фил бессовестно, сам не доверяя своим словам. — Потерпи ещё немного. Всё утрясется и мы вас заберем. Хорошо?       — Угу, — промычала она, шмыгая носиком. — Ты как?       — Живее всех живых. А ты?       Можно было соврать, приукрасить, недоговорить о своем состоянии, однако этот элементарный вопрос Тому в ступор и безмолвствие ввел. Она вдруг поняла, что каждый новый день дается всё тяжелее и тяжелее, а сегодняшний будто бы апогеем бесчисленных печалей стал. Филатова почувствовала запертую на засов боль в своем сердце, ощутила, что душа затушевана плотной тьмой. Она, захлебываясь, тонула в своем бессилии, теряла важность и смысл своего существования, связь с собой. И в этой черной пустоте, казалось, нет ни капли света, который мог бы победить эту безнадежную пелену. Тамара боролась с тревогой, с удушающим чувством опустошенности, но чем дольше об этом думала, тем глубже погружалась в свой страх.       — Милая?       — Всё хорошо.       — Так держать, боец. Главное — не раскисай, — Валера хотел говорить и утешать супругу бесконечно, но бригадир тоже желал услышать голос жены. — Томка, дай трубу Оле. И давай там не хнычь. Знай, что я тебя очень люблю. Слышишь?       — Слышу, — снова утирая слезы, отозвалась Филатова. — Я тебя тоже очень люблю. Очень-очень.       — Не реви. Скоро всё кончится. Потерпи чуток.       Тамара не отнимала телефона от уха, надеясь, что Саша еще хотя бы минутку им с мужем даст, но по шуршанию и изменившемуся дыханию она поняла, что у аппарата теперь Белов.       — Оль, — войдя в комнату, девушка подошла к подруге, — Саша звонит.       Она сжала плечико «сокамерницы» и передала мобильник; отошла в сторонку, не желая их беседе мешать. Горе-именинница, взмахнув растрепанными локонами, поднесла сотовый к лицу.       — Слушаю, — ледяным тоном поздоровалась с супругом Ольга и принялась односложно, бесцветно отвечать: — Угу. Понятно. Хорошо. Как скажешь. Конечно, как же я могу не понять?       Она поднялась с дивана, чтобы не будить Ванечку, и прошагала медленно к окну. Лицо девушки было напряженным, глаза глядели устало, губы сжимались в нервном жесте, не транслирующем ни романтичности, ни любви. В её голосе не было нежности или искренности, ведь в речах мужа Ольга распознавала только ложь и бессовестный обман. Она, бесспорно, боялась за него, переживала, но понимала, что Саша сам во всем случившемся виноват. Вспомнился к тому же Беловой диалог, произошедший после первой неудачной попытки покушения — когда у двери в квартиру на Котельнической набережной молодоженов граната ждала:       — Саша, зло всегда злом возвращается.       — Я не делаю зла. Я просто живу…       Сама его жизнь — зло сплошное. И неизвестно, сколько еще раз кто-либо влиятельный снова попытается его убить.       — Хм, спасибо, любимый, — ядовито усмехнулась девушка, наблюдающая вид на сараи из окна. — Этот день рождения я уж точно никогда не забуду. Ты умеешь удивлять.       Белова молча слушала то, что считала очередной неправдой. Слушала, размышляя, что их брак рушится, как иллюзия, на глазах. Оле казалось, будто она не знает этого человека, который ей в любви признается, и что все их общие моменты были просто звуком пустым.       Ванька закашлял и Тома, что стояла поблизости, на краешек дивана подсела к малышу: погладила его по золотистым кудряшкам, приласкала по пухлым щечкам и накрыла сверху Олиного плаща своим пальто. Белова же, наблюдающая из-за плеча, как мерзнет в этой бендежке ее ребенок, рыкнула, не сдержавшись, в телефон:       — В полнейшем порядке! — и отключила сотовый, положив его, подавляя желание вышвырнуть, на подоконник ледяной.       Ольга заходила кругами по комнате, крутя кольцо на безымянном пальце. Поймав на себя взгляд Тамары, девушка на миг остановилась и, опустив глаза к полу, покачала головой. Ей, наверное, хотелось закричать, разбить что-то о стену, но Ольга подошла к дивану и села на колени прямо на холодный пол. Обхватив ручонку Вани, она прижалась лбом к его пальчикам, и Филатова в темноте распознала, как задрожала покрытая медными локонами спина.       — Оль…       — Никогда это не кончится, Томка. Никогда.

***

      Пока в соседней комнате Саша пыхтел над стационарным телефоном, трубку которого с раздражением бросил на базу, Валера ковырял отверткой бронежилет. Точнее, не ковырял и не сам бронежилет вовсе, а покореженные пули с трудом выковыривал из боркарбидной плиты. Левая рука перебинтована, без повязки висит, как хвост бесполезный, украденный с одного интимного места у ослика Иа. Правда, Фил не был таким унылым, как персонаж из детской сказки; сохраняя спокойствие и холодный рассудок, он о причинах и следствиях размышлял.       Что это было? Китайское предупреждение? Неудачная попытка вышвырнуть короля с шахматной доски? Шах и мат? Гамбит ферзевый? Или по носу показательный щелчок? Сашка неоспоримо заигрался, но… может, заигрался кто-то еще?..       В дверном проеме, где всё так же висит на крюке боксерская груша, появился хмурый Белов.       — Что, психует? — ухмыльнулся Филатов, пытающийся извлечь из бронежилета пулю теперь уже иным способом — стучал ей по металлическому изголовью кровати, на которой сидел.       Саша кивнул, не вдаваясь в подробности, и толкнул слабенько грушу, что заколыхалась, сбрасывая с себя многолетнюю пыль. Фил же, знающий, что такое женская истерия, не понаслышке, усмехнулся, продолжая с настырной пулей воевать.       — Бабы есть бабы, что с них взять? — бросил он риторически и, помолчав, задал более интересный, на его взгляд, вопрос: — Сань, а что за кипиш такой? Никому не звони, вторую трубу отключи…       — Есть маза, — Белов не дослушал своего беспечального товарища, — что ноги с Лубянки растут.       — С Лубянки? — в глазах Филатова наконец загорелась тревожная искорка. Правда, ненадолго, всего на миг. — Вот говорил я тебе про «Белую стрелу», а ты всё смеялся. Дошло теперь?       — «Белая стрела», Валера, это фильм про индейцев с Гойко Митичем в главной роли.       — «Вождь Белое перо» вообще-то, — поправил Фил. И едва не издал довольный клич, точно как тот самый индеец, ведь наконец изъял треклятую пулю, которую тут же продемонстрировал, как трофей.       Саша не разделял его радости: стоял измотанный, прислонившись к дверному косяку, и исподлобья смотрел.       — Что?       — Федералы сами пачкаться не будут, — продолжил мрачно бригадир, будто предрекал армагеддон. — Они всегда действуют через третьи руки: следы заметают, вербуют, подключают тех, на кого бы не подумал никто. Может быть, это даже… Космос.       Саша перевел на Валеру взгляд, выжидающий реакцию, а в тон вложил утвердительно-вопросительную нотку, которая предлагает собеседнику самостоятельно решить, что конкретно имел говорящий в виду.       — Не понял, — насторожился Фил и отложил плиту, изрешеченную пулями. — Ты что, предъявляешь?       — Нет, — пожал плечами надевший маску безразличия Белов и перевел внимание на грушу, которую принялся как бы играючи поколачивать. — Пока что я только предположил.       Пытаясь осмыслить услышанное, Валера медленно поднялся с кровати и к Саше поближе подошел. Но тот не посчитал нужным посмотреть в глаза друга, как бы Фил не старался установить с ним зрительный контакт. Боялся или… и его подозревал?       — Братишка, ты это зря, — прохрипел Валера оторопевший. — Космос не при делах. Он бы тебя никогда под ствол не подвёл.       Поиграв бровями, Саша скосил взгляд в сторону и растянул губы в какой-то неправильной ухмылке:       — Может быть, — и нанеся груше удар с локтя, многозначительно добавил: — Я теперь не верю никому.       Фраза эта Валеру полоснула, как удар, как запрещенный прием, лишающий чувства опоры. Он смотрел, как Саша меряет шагами холл, и даже подумать боялся, что творится в его голове. За ним, будто шлейф, тянулась тень паранойи, которая пожирала его и заставляла думать и действовать на угодный ей лад.       А внутри Филатова разгоралась смесь жгучая — смесь разочарования и горькой обиды, чувство, что ты опять предан и должен в очередной раз об этом смолчать. Валера в эту минуту столь явственно ощутил, что лучший друг не просто отдаляется, а уже давно и безвозвратно потерян, что едва сдержался, чтоб от злости грушу с крюка не сорвать. Фил буквально воочию видел, как рушатся кирпичные стены, которые он долгие годы строил, пытаясь не замечать очевидных вещей: он перестал отрицать, что Саша стал злее и пафоснее, что ведет себя даже с ним, как с прислугой король. Равнодушие, холодность, недоверие… Пф, доверия Белов не питает ни к кому. Он сам минуту назад откровенно признался, что клятвенная дружба, кровью подписанная, не ценится им. Своим поведением Саша предавал всё то, что Филу казалось важным и значимым, то, что он возвел в непреложный, нерушимый абсолют.       Пытаясь в себя прийти и в который раз подавить эмоции, Валера принялся по квартире бродить. Каждый уголок напоминал ему о беззаботных днях и хороших моментах. В памяти всплывали яркие эпизоды из жизни прошлой, будто бы принадлежащей не ему.       Скрипнув дверью, Филатов заглянул в большую комнату, где когда-то теть Нина с сыном Митей обитала. Вязанные кружевные салфетки так и остались лежать на комоде и столах. На полках иконки с ликами божьими, на подоконнике кроссворды пожелтевшие и выцветшие за эти долгие почти пять лет.       Парень сел на диван, смотря на стену впереди немигающим взглядом; откинулся на спинку, придерживая нездоровую руку под локоток. Ему хотелось сейчас теть Нине душу излить, получить от нее совет, услышать доброе слово. Она ведь имела талант всё понимать и душевные недуги лечить. Улыбнется, отпустит шутку, хохотнет заразительно и становилось как-то полегче, не так пусто и безнадежно в груди…       — Ой, дитё ты дитё, — причитала теть Нина, обрабатывая перекисью ссадины юного боксера. — Такой толковый мальчишка, а занимаешься ерундой. Вот сдались тебе эти мордобои?       Кандидат в мастера, что час назад ненавистного Скипкина отправил покемарить в нокаут, горьков хмыкнув, сказал:       — Куда я без бокса, теть Нин? Да я ж нихрена больше не умею. Одна надежда — в сборную попасть.       Рубец на брови, под глазом фингал, взор чуть затуманенный от количества хуков по черепушке… Валера хоть и выглядел потрепанным, считал себя чуть ли не призером и лауреатом олимпийских игр. Как минимум, этого выскочку Скиппи он угомонил, показав, что второе — его истинное место. Да и перед пацанами не ударил в грязь лицом.       — Не понимаю я твой спорт. Варварство какое-то, — приговаривала Матвеева, бурча, что ломанный-переломанный нос боксера уже ничем не спасти.       — Не варварство, а язык международный. Понимается в любой точке мира! Хрясь, — Филатов, чуть отпрянув, исполнил апперкот фирменный, — и всё понятно без слов.       Теть Нина одарила возгордившегося подростка особым взглядом, каким умеют исключительно родители смотреть — неодобрительно, но при этом ласково, укоризненно, но любя:       — Ой, дитё, дитё!.. Доброта — вот язык, на котором и немые могут говорить и который глухие могут расслышать. А ты всё заладил: «Бокс, бокс»…       Осознавшись, Валера эмоции проглотил, комком подступившие к горлу — вспомнил он, как в этой комнате уснувшую навсегда теть Нину нашел. Парень вышел в коридор и снова покрылся слоем гусиной кожи, ведь показалось ему, что Машка в своей комнате на жениха Гошку благим матом орёт; показалось еще, что дебаты с телевизором в комнате дяди Ромы ведутся: как всегда горячие, страстные, которые бы цензура не пропустила в эфир. Вспомнились парню и тяжелые тома по инженерному ремеслу, что, будто наследство, хранил мужичок у себя на полках, которого начальство приняло решение сократить за пару до пенсии лет. Хочешь не хочешь, будешь негативно высказываться в сторону властьимущих, кои не желают на нищенствующих стариков растрачивать казну.       Придерживая перебинтованную руку, Фил фланировал по коммуналке, переступая, словно года, предметы, оставленные после жалкой попытки сделать ремонт. Он не смог позволить себе продать эту квартиру, как и не смог изменить здесь ни сантиметрик, соединяющий с прошлым, как мост. Лишь окна приказал рабочим кирпичом заложить, наивно веря, что рука поднимется перепланировать и отремонтировать то, что забывать не захочется никогда. То, что в первозданном виде желалось сохранить, дабы иметь возможность сбегать, как в убежище, от нынешнего себя.       Филатов завернул в холл, где неким памятником духу свободы стоял мотоцикл «Ява-650 классик». Валера посчитал, что не заслуживает «ястреб» Салаги в гараже ржаветь и покрываться пылью, потому драгоценный «мотик» Влада был перемещен в этот застывший во времени музей…       — Слышь, шеф? — Зимовцев в очередной раз зевнул, уютно устроившись на пассажирском сиденье. — А сколько нам еще тут торчать?       — Ты что, куда-то торопишься?       Салага ухмыльнулся, чуть зубы обнажив. Да какие могут быть планы, когда любимое начальство разрешило себя на бандитских переговорах сопровождать? Да это же самый первый раз, когда Зимовцеву выпал такой шанс уникальный! Шанс присутствовать на серьезном «базаре» с конкурентами, которых командор, по-любому, уделает на раз-два.       — Интересно, почему все по ночам стрелкуются?       — Начинается, — фыркнул Фил, проверяя время на наручных часах. — Изнылся ты уже, почемучка. Дохлую лошадь заколебёшь.       Прислонившись бритой головой к окну автомобильному, Салага изучал пейзаж: лесополосу освещает Луна ярчайшая и звезды, что слепят, точно фары межгалактических кораблей.       — Хм, — выдал многозначительно Влад, вдруг впав в философический приступ. — Всё, наверное, потому, что ночью наступает другая жизнь. Всё вообще по-другому. Вообще всё. Скажи?       — То есть?       — Ночью как будто сложнее притворяться. Люди открываются с другой стороны. Да и врать, что ли, становится сложнее. Ну, или типа того.       Валера, покачав головой, вздохнул страдальчески:       — Опять ты не в ту степь попёр, малой.       Но Салага, всеми воспринимаемый глуповатым и борзым, как чертей тысяча, сейчас продолжал серьезно и вдумчиво вещать:       — Наверное, только ночью люди с собой договариваются. Признают то, от чего днем охота убежать.       Перехватив взгляд Влада, Фил наконец-то понял, что его монолог уже давно не касается «стрелы». На ум пришел их разговор в беседке, который можно к категории исповедальных отнести. Зимовцев тогда рассказал ему всю свою боль, которую, как крест, за собой волочит. Поведал про маму, про лучшего друга, про всё, что было «до». И чувствами поделился, с которыми никак не мог справиться, когда на глазах крохотной девчушки, защищая Фому и Валеру, ее отца жизни лишил.       — Интересно, что бы Глебас сказал, узнай он, чем я теперь промышляю.       — По головке б явно не погладил, — Фил выписал Зимовцеву шутливый щелбан.       Влад изобразил улыбку, только получилась она грустной и не особо естественной, ибо не хотелось ему сейчас дурака валять. Салага, бедокур и болтун, вечно всем докучающий, сейчас молча за колыханием сосновых веток наблюдал. Юноша вспоминал, что у могилок Глеба и матери тоже вечнозеленые ели высятся, однако на них сидят не черные вороны, а прыгучие белки шныряют туда-сюда.       Влад грустил и скорбел, но сам себя утешал, желая поверить, что человек бессмертен, пока о нем память жива. Ведь если погиб кто-то дорогой твоему сердцу, его невозможно забыть или внезапно перестать скучать…       Валера сжимал в ладони клипон мотоцикла, смотря в одну точку взглядом пустым. Он, как и Салага, не знал, куда любимые люди после смерти уходят, но знал наверняка, что память о них навсегда остается жить в тебе.       Путешествие по некогда коммунальной квартире оказало на Фила эффект положительный. Он успокоился, с собой примирился, эмоции взял под контроль. Валера покосился на Сашу, что развалился в углу дивана и листал одну из коллекционных дядь Роминых книг: снял пиджак, ослабил галстук, закатал рукава рубашки; даже волосы растрепал, благодаря чему напомнил Филатову старого друга, ради которого он был готов многое вынести и стерпеть. Валера даже незаметно для товарища хмыкнул. Улыбнуло его, что Белов символично сидит под плакатом с изображением актера из одного американского боевика.       «Крепкий орешек, твою мать», — усмехнулся Филатов мысленно и прошагал к старому телевизору, который в холл был рабочими из комнаты теть Нины перенесен.       «Своя игра», «Кинескоп», новости, криминальные сводки, «Час Пик» с Владом Листьевым, что не боялся открыто вести со зрителем диалог… Валера все же остановился на музыкальном канале, так как думать о неминуемо губительном будущем — последнее, чего он хотел.       — …Братва!       Не стреляйте друг друга.       Вам нечего в жизни делить.       За круглым столом       Позабудьте обиды,       Ведь всем тяжело       Друзей хоронить…       Евгений Кемеровский вопрошал с экрана о благоразумии, а в клипе его, снятом для злободневной музыкальной композиции, мелькали парни, что товарища, запертого в гроб, несли.       — …И в чёрной вуали,       Скорбно склонившись,       Рыдает мать…       Братва!       Не стреляйте друг друга,       Вам нечего в жизни делить…       — Валер, выключи, а? — просипел Белов немногословный сегодня.       Фил погасил телевизор и, посомневавшись секунду другую, принял решение рядом с другом сесть. Подумалось ему, что нагнетенную обстановку разрядить поможет непринужденная беседа на тему, не касающуюся событий, случившихся пару часов назад. И Валера завел разговор о парнишке, им с Сашей со времен Рижского рынка знакомом, который с женой в Сан-Паулу перебрался на днях.       — Спокойный городишко: кругом пальмы, бары, на все согласные мулатки, — делился впечатлениями товарища Фил. — Не жизнь, а сказка. Что скажешь, бригадир?       Саша не казался впечатленным или сколько бы то ни было заинтересованным — лениво листал инженерный буклет. Сплошной текст, схемы, редкие картинки… он их не видел, ибо был мыслями далеко. Выдержав паузу, не отрываясь от просвещающего «чтения», Белов выдал пессимистичное:       — Сюда, наверное, уже едут мясники.       Он, должно быть, ожидал, что Валера в коридор кинется ботинки спешно зашнуровывать, но друг отреагировал безмятежным:       — Ну и что?       Протяжно вздохнув, Саша закрыл книгу. Взгляд его шерстил по твердому форзацу, пальцы трепали вздыбленные уголки.       — Я тут подумал, — заговорил он, продолжая игнорировать смотрящего на него буднично Валеру, — нафига тебе свою башку подставлять?       Глаза Филатова немного округлились:       — Сань, не зли меня, — предупредил (в прямом смысле) он.       — У тебя жена, ребенок скоро родится. Расти безотцовщиной не лучший вариант, уж поверь, — бригадир наконец-то одарил собеседника красноречивым взором: — Да ты и сам знаешь. И получше меня.       Всеми силами подавляя нервный импульс, завладевший телом, Валера тяжело со своего места встал. Раздувая ноздри, дыша шумно и сердито, он зашагал к северной стене.       Словно невидимый клинок, которым пронзают сердце, чувство предательства обожгло ему грудь. А Сашины слова, подтверждающие пренебрежение дружбой и безусловной верностью, выцарапали в душе глубочайший шрам.       — Фил?       — Я не понял, это что за разговоры такие?       — Брат, я не в обиду, пойми. Соскочишь и без проблем обойдется. Слышишь? Валер?       Филатов был повернут спиной к тому, кто говорил голосом Саньки Белова. Говорил, мерзко, нагло, «блатуя», «по-крутому» растягивая слова. Говорил, предлагая поступить, как трус, как бегущая с корабля крыса. Предлагал сделать то, что отменяет клятву на крови.       — Слышь, бригадир, — Валера развернулся внезапно и резко и заговорил, с каждой новой фразой приближаясь к Белову на шаг: — Ты вообще меня за кого держишь? Я, может, левый пацан?       — Тьфу, приехали…       — Или я тебя кидал когда-нибудь?       — Да что ты завелся с полтычка?!       — Нет, ну ты скажи тогда, что я фуфло, открытым текстом! Давай, не робей! Скажи!       — Ёлки, я тебе вообще сейчас не про это говорю, башка стоеросовая! — Саша посчитал, что имеет право оскорбиться и повысить тон.       — Нет, а ты про это скажи! — перекричал его оппонент, движущийся по импровизированному рингу хаотично. Жестикулируя активно, бья себя в грудь, кидая сопернику претензии в лицо. — Предъяви и скажи, что Валера Филатов — фуфло. Не жуй сопли, а конкретно скажи, что я — фуфло!       Поддавшись провокации, Саша сорвался с места и пошел навстречу свирепому боксеру, как младенец на медведя, повстречавшегося ему в лесу. Правда, драться или дальше спорить он не планировал — всего-то хотел друга усмирить.       — Сынок, окстись! И послушай папу! — Белов не подумал, что его дружеское прикосновение боксер воспримет, как красную тряпку бык.       Мгновенно случился тот самый «Хрясь» интернациональный. Белова сшибло с ног. Отхватив по лицу свинг, натренированный годами, бригадир растянулся на полу. Он, поверженный тем, в чьей преданности не сомневался ни минуты, был впервые за долгие годы поставлен на место и возвращен на землю бренную с небес.       — А теперь запомни раз и навсегда, братишка, — опустившись, Фил, что дышал часто-часто и обжигал горячим дыханием лицо товарища, схватил его за ворот рубашки и притянул к себе: — Никогда не думай и не говори о друзьях плохо. Усек?       Саша, сконцентрировав взгляд на губах Валеры, впервые взбунтовавшегося, коротко кивнул.       — Зер гуд. А на Космоса ты зря бочку катишь, — продолжил поучительную беседу не на шутку разбушевавшийся боксер. — Да и вообще, я заметил, — Фил жестче сжал ворот, — чем круче ты поднимаешься, тем больше в тебе лажи. Ты подумай об этом на досуге, братишка. И окстись.       То, какой интонацией было сказано обращение и финальное слово, могло быть интерпретировано как второй и третий удар: это было так же хлестко, так же грубо, таранно; гневно и яростно, не жалеючи совсем.       Валера разжал кулак, распрямился и прочь ретировался; какое-то время походил по комнате, ища угол, где можно переждать бурю, беснующуюся внутри. Он уселся на мотоцикл Салаги, отвернувшись к стене, дабы Белова не видеть, и заметил на полке початый давным давно импортный коньяк.       Саша, наблюдая за могучей спиной боксера, коснулся пальцами своих губ — на подушечках кровь осталась, в углу челюсти пульсировала тупая боль. Он поднялся на локтях, потер затылок, о грядушку дивана при падении ушибленный, и сел, о мебель оперевшись спиной.       — Теофила, Теофила!.. — поцокал он, хохотнув безобидно. — Папу по лицу… Ну как не стыдно!       Фил откупорил бутылку и сделал три мощнейших глотка.       — Я тебе сегодня жизнь спас, между прочим, — буркнул он, также не поворачиваясь, и повторно напиток пригубил.       Белов вздохнул и, прикрыв глаза, головой покивал согласно. Хороший, прямо железобетонный Фил привел аргумент. Правда, это не позволяет ему бить друга, простите, по роже, даже если он того заслужил.       В контраст смиренному Белову Валере никак не удавалось в себя прийти. Переживания, которые он усердно копил долгие месяцы, захватили его мысли и устроили несанкционированный мятеж: ссоры с женой, инцидент с ее дружком любопытным, Космос, чертов Лука, смерть Катала, вымогательство, компромат… Слишком много навалилось на Филатова волнений, о которых ему не с кем было поговорить. Он человек, в конце концов, который тоже имеет точку кипения и тоже может быть взвинчен, обеспокоен, расстроен и, черт побери, зол. Любой может потерять контроль над своими действиями и словами и не быть в состоянии рационально мыслить, ставя заботы других превыше своих.       Белов больше не мог терпеть молчание и сердитое сопение друга. Он встал с паркета и прошествовал к «Яве», где отсиживался, как в тюремном углу, Фил. Саша почему-то вспомнил рассказы Валеры о детском доме, где сирот муштровали так, что они сами бежали отбывать наказание в чулан.       — Эй, дитя подземелья, — бригадир, которого жизнь ничему не учит, разместил ладонь на богатырском плече. — Брейк?       Филатов на прикосновение никак не отреагировал — сбившееся дыхание в норму приводил. Он на секунду понял, как именно чувствует себя Томка, когда нет возможности панике и эмоциям противостоять. Как дышать становится больно, как сердце колотится часто, будто ты от себя, как от убийцы, прочь бежишь.       Саша — крайне рисковый парень и жил по принципу «кто не рискует, тот коньяка не пьет»: он потянулся к бутылке, которую Валера сжимал, почти как его, за горлышко, и не с первого раза смог её из боксерских рук отобрать. Добыв алкоголь, он небольшой глоток сделал, прополоскал рот и с кровью выплюнул на пол.       — Прости, брат, — извинялся он далеко не за паркет посрамленный. — Я не прав. Прости.       Фил придерживался выбранной ранее тактики — молчал, точно партизан. Не из вредности, не чтобы проучить или назло сделать: он и себя виноватым чувствовал, но и пообижаться еще чуть-чуть хотел.       — Не бузи, я же извинился, — Саша повторно прополоскал рот и шикнул, ощутив саднящей губой коньячный спирт. Утер кровь, поправил растрепавшиеся волосы и, сказав «Твое здоровье!», сделал хороший такой, объемный глоток.       Валера к тому времени практически в себя прежнего вернулся. Разогнал сумасбродные мысли и попытался впредь сторониться их. Белов же, что смотрел на друга покаянными глазами, приложился лбом к его голове.       — Ну что ты набух, чемпион мира по боям без правил? — надеясь не получить еще раз по челюсти, мирился с товарищем бригадир: потряс боксера за напряженные плечи, потрепал по всклоченным волосам. Но, не найдя понимания, все-таки отпрянул и сделал шаг назад. — Ладно, пойдем спать. Завтра будет тяжелый день.       И допив коньяк до последней капли, он запустил бутылку в коробку из-под стройматериалов, как в корзину баскетбольный мяч. Выбив трехочковый, Саша в бывшую спальню Фила направился, атаковав грушу не очень дружелюбно с локтя.       Валера встал с «мотика», щелкнул выключатель и рухнул на диван, отвернувшись лицом к стене. Спать, разумеется, ему не хотелось. Филатов нащупал телевизионный пульт.       Это шутка такая или редакторы музыкального канала решили на криминальных авторитетов с помощью эфиров повлиять?       — …Братва!       Не стреляйте друг друга.       Вам нечего в жизни делить.       За круглым столом       Позабудьте обиды,       Ведь всем тяжело       Друзей хоронить…

***

      В квартире, расположенной в самом сердце столицы, в роскошном здании с видом на Бородинский мост и Арбат, Космос Холмогоров, пока отца не было в городе, познавал в который раз, что такое греховный гедонизм.       Под наблюдением лиц с картин известных русских художников, на диване, обитом мягкой кожей, и в подушках с игривой бахромой сын астрофизика сидел, закинув ноги на журнальный столик, где стояла водка, виски и молочный ликер. На пианино — канделябр с горящими свечками; телевизор отображает запись с кассеты, которую крутит видеомагнитофон: томные девушки на ложе любви ублажают друг друга; их три или пять, а, может, и семь. Перед глазами Космоса всё плывет, цвета и краски, смешиваясь в омбре, сменяют друг друга. Комната движется, как Земля, вокруг невидимой оси. Холмогоров, накинувший на голое тело халат отцовский, курит его сигару и пытается зоркость навести. Пьяный, одурманенный, сам себя позабывший, он смотрит, как порноактрисы, забавляющиеся с причиндалом темнокожего дядьки, шлют в камеру влажный, воздушный поцелуй. И тычат пальцем, мол, «Ты, ты следующий, Космос Холмогоров!», но этот жест, понятый им по-своему, парня не возбуждает, а прямо-таки выводит из себя.       Он хватается за телефонную трубку, что долго раздобыть пытается средь подушек и складок дивана. Набирает номер, прицеливаясь к каждой клавише примерно с полминуты, и прижимает, покачиваясь из стороны в сторону, к уху, сигарой дымя.       — Ты время видел? — шипят на него из аппарата. — Совсем оборзел?       — Да я тебя, суку!.. — пытается угрожать пьяный в стельку Холмогоров, но рот его почти не может собрать из невнятных звуков слова. — Гнида! Тварь продажная!       — У-у-у… — раздается разочарованно-насмехающееся из динамика в ответ. — Опять угашенный? Ты когда чистым-то в последний раз был, дружок?       А Космос и сам не помнил, в какой день без дозы засыпал и просыпался. Впрочем, какая разница теперь?       — Ненавижу!.. — булькнул он, срыгнув пары алкогольные, ведь спирт почти что вытеснил из его вен кровь. — Я так не хотел. Так не должно было получится. А ты, сука, всё знал!..       Кажется, тому, по кому Холмогоров в третьем часу ночи соскучился, немного не по нраву пришелся его тон. Тем не менее абонент заговорил сахарным голосочком, правда, Космосу показалось, что он слышит шипение змеи:       — Ты, мил человек, не перекладывай с больной головы на здоровую. Сам же не хотел больше в шестерках ходить.              — Ты всё знал, мразина! Ты всё знал и меня подставил! Я тебя уничтожу, урод!       — А я что? Я просто подергал за ниточки. Ты с Лукой сам говорил.       — Падла! — вскрикнул, вскочив с места, Холмогоров и с размаха об стену телефон расшиб.       «Моторола» развалилась на части — корпус кусками посыпался из мужской ладони на пол. Космос, потеряв точку опоры, тяжело задышал, грудь вздымая, и на диван осел. Мечтая вышибить мозги Каверину, этому серому кардиналу, он откинулся на спинку и прикрыл глаза. Голова кружилась, образы одолевали. В темноте своих думок Холмогоров видел ярким пятном бездыханные тела друзей. А если бы Фил не надел жилетку? А если бы Макс на долю секунды опоздал? Их кровь была бы на его руках — на руках Космоса, который поддался речам коварного льстеца.       — Белый, сука, ненавижу! — процедил парень сквозь зубы и лицо, казавшееся расплывшимся тестом, не шибко нежно ладонями потер. — Да уйди ты! — гаркнул он, оттолкнув от себя обнаженную девицу, что ублажала клиента с переменчивым настроением своим грязным ртом.       Космос запахнул халат понадежнее, плеснул в бокал алкоголь. Осушил, налил вторую (двадцатую?) порцию и также махом принял на грудь.       Блондинка знала, что заказчики порой обладают несносным характером, к ним просто необходимо найти подход. Строя из себя на всё готовую и всепонимающую дурочку, она, не желающая терять чаевые, потянула наманикюренные пальчики под Холмогоровский халат.       Космос не сопротивлялся: позволил жрице любви в очередной раз продемонстрировать виртуозную игру на инструменте, так скажем, духовом. Тем более она, поглощенная всецело мужским достоинством, не мешала ему склониться над журнальным столом. Не мешала открыть с сокровищем металлическую коробочку, в которой, как пыльца феи, хранилась ангельская пыль.       — Кокса хочешь? — промямлил вусмерть пьяный Холмогоров. — Нет?! Ну ладно. Не отвлекайся тогда, малыш.       На стеклянной поверхности сын членкора ловко разделил кучку дури на несколько равных частей; сложил в трубочку инвалюту, пристроился, наведя курс на дорожку, и…       Вдох. Яркая вспышка.       Вдох. В ушах появился по-странному приятный гул. Будто волну обычной, привычной жизни переключили и ты набрел на совершенно иной эфир. Твое тело теперь легкое, невесомое, как перышко. В голове нет места стыду и вине. Ты больше никому и ничего должен, Космос Холмогоров. Ты свободен. Как минимум до утра.