8. Бᴇᴄᴨᴩиᴄᴛᴩᴀᴄᴛнᴀя Фᴇʍидᴀ

ноябрь 1994-го…

      Тамара коротала ночь в темной спальне, освещаемой лишь лучами телевизионного экрана. Пустым взглядом она наблюдала, как катится карета Трубадура вдоль королевских озер, как представляет он лик Принцессы в сиянии луны, напевая свою сладкозвучную кантилену.       — …Встанет солнце над лесом,       Только не для меня.       Ведь теперь без Принцессы       Не прожить мне и дня!..       Огоньки мультяшных персонажей играли бликами на бледном девичьем лице; в глазах не отражалось ни детского восторга, ни энтузиазма, ни теплоты ностальгической. Филатова была погружена в раздумья — мрачные, совершенно безрадостные.       По словам Валеры, Громов согласился на сделку. Согласился на время уехать домой, в Рязань, и дать им — бригаде Саши Белова — самостоятельно отыскать и разобраться с убийцами брата. Логично? Вполне. Поступил бы так Димка? Нет, конечно же.       Тома не сомневалась, что Громов не продал бы свое молчание, честь и достоинство, не предал бы память старшего брата. Громов продался? Сбежал, поджав хвост? С трудом верится.       — Апчхи! — девушка чихнула раз в тысячный и потянулась за носовым платком.       — Догулялась? — в спальню, поглощенную ночной мглой, завернул Валера с подносом, на котором позвякивала кружка горячего чая и розетка с медом.       Чемпион мира по боям без правил, что вёл себя, как ворчливая гувернантка, разместился на краешке ложа, где отдыхала супруга, и водрузил на прикроватную тумбочку поднос. Понадежнее закутал ножки Томы пледом, подоткнул одеяло и продолжил бухтеть, как старый дед:       — Всё твои гулянки под дождем. Пей давай, — он предложил жене чашку чая и, что удивительно, не получил в ответ ни слова против.       — Спасибо.       Сил на «поспорить» у Фурии не имелось — все ресурсы были брошены на борьбу с зарождающейся простудой. Болеть — занятие не из приятных, а расхвораться, будучи в интересном положении, — тем паче.       — С медом давай.       — Терпеть не могу, — поморщилась девушка, глядя на желтую жижу в блюдце. Ей бы шоколадку подавай или джем послаще, а не нектар, в смертельной схватке с пчелами добытый.       — Давай, давай. Через не могу, боец.       Пока Тамара расправлялась с чаем, Валера за пульт телевизионный взялся. Из всех каналов его, разумеется, привлек криминально-новостной:       — Накануне на Рогожском кладбище обнаружен труп столичного авторитета Андрея Борисовича Катальского…       Тома чай с трудом проглотила и украдкой взгляд на Валеру перевела. Муж её сжимал в руке пульт крепко-накрепко и безотрывно на дикторшу смотрел.       — Катальский был убит двумя выстрелами: один пришелся в грудь, другой — в затылок…       Сложно сказать, испытывал ли Фил сочувствие к человеку, который затянул его, Космоса и Витю в закулисье Рижского рынка. Катал не был святым, хоть и чтил и прививал воспитанникам «пацанские» морали; не был благородным, хотя без разбора никого не убивал. Так или иначе Андрей был заслуживающим жить человеком, у которого, к слову, осталась жена и двое маленьких сыновей.       — По предварительным данным, убийство было совершено не на месте обнаружения тела. Убийцы привезли Катальского в автомашине и бросили тело в проходе между могил…       Данная новость сюрпризом для Валеры не стала, как-никак их бригады — Андрея и Саши — были боевыми побратимами: сотрудничали, партнерствовали вооруженно, зачастую вместе отмечали успешные дела. Да, Катал не был близок Валере, как тому же Пчёлкину, что относился к Андрею, словно к джедаю юный падаван; тем не менее смириться с такой внезапной смертью каждому давалось нелегко.       — Напомним, это не первый за последний месяц случай, когда в Москве муссируются слухи о зверских убийствах членов ОПГ…       Как удалось выяснить Максу, все дороги ведут к «законникам». Катал, предположительно, тоже отказался от сотрудничества с Лукой, за что и был беспощадно устранен.       — Так, 13 сентября был взорван «мерседес» Сергея Ивановича Тимофеева. По оперативным данным, бомбу прикрепили к днищу иномарки на автомойке и взрывное устройство сработало, как только Сильвестр сел в машину. Останки…       — Переключи.       Валера подчинился. Впрочем, он, как и жена, что когда-то мечтала стать судмедэкспертом, не желал сейчас выслушивать подробности о трупах и крови.       — Вот где твой криминал! — Тамара постучала себя по шее ребром ладони и с грохотом пристроила на тумбу свой стакан. — Сыта по горло!       Она не кричала, не пылила, но голосок ее был бесконечно уставшим, замученным и даже безнадежным. Это был возглас, обусловленный не злостью, а самым настоящим отчаянием.       Фил не нашел ничего лучше, как вернуться на эфир «Спокойной ночи, малыши», где бригада Трубадура атаковала свиту короля:       — …Мы раз-бо-бо-бобойники,       Разбойники, разбойники!       Пиф-паф! И вы покойники,       Покойники, покойники…       — Ты издеваешься?       Сказано это было таким надрывным тоном, а из глаз брызнули такие жалостливые слезки, что Фил, не наделенный талантом работать с тонкой психологией женщины, посмел хохотнуть.       — Ну милая!       Заплакала. Отвернулась, на правый бок перекатилась, в одеяло, по макушку замотавшись, спряталась… Подальше от мужа-идиота и от всего света белого.       — Томка, — Валера накрыл девушку объятиями, — прекращай.       Филатову трезво мыслить, похоже, отцовский инстинкт мешал разыгравшийся: он смотрел на жену, но видел лишь сосуд, в котором зреет их чадо, должен был обращать внимание на ее душевное состояние, но списывал всё на «беременные» капризы. Сложно, по-видимому, трактовать чужие чувства правильно, когда ты с рождения эмпатический кретин.       — Вот родишь и махнем в Ялту, — разбрасывался Фил в очередной раз обещаниями. — Слышишь?       — Отстань!       — Хорош реветь, опять стошнит. Томка!       С эмоциональными приливами супруги Валера давно уже свыкся, а вот ей приходилось худо. Порой Тамара даже сама не понимала, почему конкретно плакать хочется: от одиночества или оттого, что толпа рядом? От наскучившего внимания или оттого, что она призрак, слоняющийся в мире живых? Противоречия пронизывали её, словно вен сеточка, и уживаться с этими демонами, наружу рвущимися, становилось все тяжелее.       — Ну? Успокоилась?       В кольце теплых рук Фурия и впрямь угомонилась: пригрелась, расслабилась, обрела на мгновение дзен. Да, периодически ей Валеру стукнуть или придушить хотелось, но в его присутствии почему-то всегда становилось легко. Его непробиваемый стоицизм действовал на девушку обезоруживающе. Фил не терял лицо ни при ссорах, ни при истеричных выпадах жены. Всегда ровный голос, взгляд безмятежный… Что он принимает, в конце концов?!       — Ты какое-то успокоительное пьешь? Признавайся.       Фил усмехнулся ей в плечо и, оставив на нем поцелуй, выдал простое, человеческое:       — Я же тебя люблю.       Тома, улыбаясь тайком, обвила предплечья мужа ладошками и прижалась теснее к его груди.       — Может, завтра останемся дома?       — Еще чего! — возмутилась, шмыгнув носиком, Фурия. — Оклемаюсь. Олькин день рождения только раз в году.       Признаться, веселиться — последнее, чего ей сейчас желалось, однако жить затворницей больше не было сил. Осточертело Томке вариться в бесконечных проблемах, ею же выдуманных; пожираемая догадками без ответов, она медленно сходила с ума. Тамаре хотелось хоть на секундочку из трясины вынырнуть, чтобы сделать воздуха глоток. Ей необходим день свободы, день передышки от ежесекундной борьбы с самой собой.       Под убаюкивающее сопение мужа, под приятной тяжестью рук его Тамара незаметно для себя задремала и не снился ей ни космос, ни кошмарная мать. Не снилось ей наконец ничего такого, что могло потревожить или напугать.

***

      — Это твое последнее слово? — произнес Валера таким же ровным тоном, с каким вчера требовал уважения от жены.       Громов толкнул его в грудь и крикнул, на дверь указывая:       — Пошел отсюда! Убирайся!       Пошатнувшись слегка, но на ногах удержавшись, Филатов недобро ухмыльнулся, покачав головой:       — Лучше не зли меня и не рыпайся.       Младший лейтенант не отступал:       — А не то что? — и будто бы провоцируя, к драке подстрекая, юноша повторно оппонента толкнул. — Что будет-то, м?       Фил развёл руки в примирительном жесте, продолжая ухмылочкой губы кривить. Но не успел Громов в ответ на это и слова вымолвить, как мощный удар в челюсть отправил его в нокдаун. Нога подкосилась, Димка упал на колени и поймал по зубам выпад армейским сапогом.       Взгляд лейтенанта помутнел от каскада беспощадных ударов. Отбиваясь, не глядя, парень пропускал удары по почкам и ребрам, по челюсти, по голове. Миг — кулак под дых, мгновение — с локтя выпад… Каждый вдох стал пыткой, как и каждый новый пинок.       — Олег, хорош! — рявкнул Фил, тщетно пытаясь оттащить своего пса цепного, но в Емелю словно вселился бес.       Он уничтожал, атаковал противника, затаптывая и пиная ногой. Бил лежачего по голове и почкам, бил до хруста костей. Бил, стирая кулаки о его скулы; бил, намереваясь челюсть сломать.       — Ну что, падла? Что, мусорок позорный? — рычал Олег, безуспешно отдираемый от жертвы. — Будешь еще пасть разевать? Будешь, а?       Кровь застилала глаза Димке, но он приподнял голову и прохрипел нависающим над ним бандитам гордое, бесстрашное:       — Нахер пошли.       Олег вновь замахнулся, но на сей раз Валера успел блок подставить. Удар сотряс ему руку и Филатов, схватив Емелю за грудки, отшвырнул паршивца к стене:       — Хорош, я сказал!       Фил был слишком увлечен тем, чтобы приструнить чрезмерно инициативного кадета, потому не заметил, как Витя, мягко тронувшись с места, подплыл к Громову, что кровью закашлял весь пол.       — Эх, ковбой, ковбой, — поцокал, вздохнув театрально, Пчёлкин. — Мы ж с тобой на свадьбе Фила чуть ли не с одной рюмки пили. Лакали с одного горла!       Дмитрий отозвался не шибко литературными словами, за что в очередной раз получил удар ногой по животу. Парень захрипел, пополам сложившись, и едва сдержал предательский стон.       Отвесив Емеле охладительный апперкот за неуместную попытку выслужиться, Валера оглянулся назад: Витя, напевая песнь о похождениях бравого лейтенанта, полез во внутренний карман пальто.       — Пчёл?..       Виктор, слегка откинув голову, смотрел на Громова сверху вниз: с превосходством, с могуществом, господствуя — как триумфатор на того, кто проиграл.       — Зря ты с нами связался, лейтенантик, — выдал он, натянув уголки губ. И, как молния, в руке его блеснул бесшумный, самозарядный «вул».       — Братух! Стой!..       Стук в дверь показался Валере куда громче выстрела или звона пули, упавшей на пол. Задумавшийся, он вздрогнул всем телом и возвратился в реальность из мира мечт.       — Валерий Константинович? — в кабинет заглянула Людмила. — К Вам посетитель. Пригласить?       Фил кивнул, не в силах отлепить от нёба язык присохший, и попытался в своем кресле более уверенную, расслабленную позу принять. Увидеть он был готов любого: кого-то из солнцевских или еранцевских — очередных перебежчиков, желающих переметнуться из одной стаи в другую и тем самым разжечь очередной конфликт. Но в кабинет неторопливой и небрежной походкой вошел Томкин давний однокашник и «друг».       — Сколько лет, сколько зим! — ощерился Воскобецкий-младший и приветственно вскинул руки ввысь. — Хм, а ты прилично устроился. Даже есть наметки на вкус.       Кабинет Фила не вдохновлял Станислава на свершения, ибо интерьер был сведен до абсолютной простоты: на полу ковер, две-три безделушки на полках, пара кожаных кресел и стол из черного дерева. Зато Воскобецкий вырядился, будто бы сбежал вчера из модных домов Парижа: брючный костюм идеально сидел на его фигуре, а накрахмаленная рубашка и явно не дешевый галстук подчеркивали желание вызвать почтение и статус показать.       — Кофе не предложишь?       — Что тебе нужно? — категорически сурово спросил Фил.       Губы Воскобецкого наконец сомкнулись, расправились от сокрытого презрения и превратились в две параллельные линии. Но уголок его рта вдруг вверх дрогнул и под загадочное «Хм» Стас прошагал к Валериному столу.       Он расположился в кресле напротив, уложил, помяв важные бумаги, на столешницу свой дипломат и испытующе уставился на хозяина кабинета:       — У меня для тебя кое-что есть.       Стас извлек из кейса кассетный проигрыватель и пододвинул, скрипнув наушниками по столу, к Филатову, что сидел, источая очевидное напряжение.       — Послушай, — закивал головой Воскобецкий. — Тебя увлечет.       Смерив посетителя враждебным взором, Валера нехотя взял плеер со стола. Безусловно, он не ждал ничего хорошего от человека, который трепал Тамаре во время учебы нервы и доставлял кучу проблем.       — Кхм… ну, привет, что ли? — чуть запинаясь и будто бы волнуясь, заговорил голос с бархатистой хрипотцой. — Тут такое дело… В общем, если ты слушаешь эту запись, значит, меня уже нет в живых. В моей смерти я прошу винить преступную группировку Александра Белова…       Фил инстинктивно воззрился на лицо Стаса, который мгновенно расплылся в счастливейшей ухмылке и с еще большим воодушевлением жвачку зажевал.       А голос говорил и говорил, рассказывал все факты, обличая убийц и сдирая с них маски законопослушных граждан страны. Не реставраторы, не коммерсанты — шайка кровожадного зверья.       — Ты можешь пойти к отцу, написать в газеты, обратиться на телевидение, в конце концов, — вещал еще живой на тот момент Громов. — На руках у тебя все факты, копии уголовного дела… у тебя есть всё, чтобы их разоблачить. Ты станешь героем, всенародным любимцем. Как тебе такие лавры, м?       Громко сказано, конечно, но на что не пойдешь, лишь бы заставить самонадеянного, тщеславного наглеца, каким всегда был Стас, действовать и бороться за торжество правосудия.       Громов с записи безостановочно говорил, но вдруг вздохнул очень тягостно и замолчал на какое-то время. Видимо, чтобы с силами собраться и сказать то, что сложнее всего произнести:       — Я знаю, мы друзьями никогда не были. Я и не прошу сделать что-то ради меня… — Дима запнулся, выдержал мучительно долгую паузу и произнес: — Пожалуйста, спаси Ланскую. Она не заслуживает жить во лжи.       На этом запись остановилась. Точнее, рассказчик ее прервал.       Валера отложил плеер, откинулся на спинку кресла, метнул на Воскобецкого хмурый взгляд.       — Как тебе такой сектор «Приз» на барабане? — улыбнулся Стас, создав на физиономии морщинки, которые очень хотелось разгладить кулаком.       — Херовый приз, — просипел Филатов и задумчиво пожевал губу.       Какое-то время в кабинете было тихо. Фил думал, Воскобецкий выжидал. Закинув ногу по-деловому на другую, он первым заговорил:       — У моего доверенного человека есть копии, мои люди знают, куда я пошел, а еще ваш Пчёлкин сотрудничает с моим папенькой, — перечислял он сокрытые тузы в кармане, покачиваясь из стороны в сторону, как великовозрастная недоросль. — Короче говоря, убивать меня не советую. Ты ж не хочешь, чтобы женушка нашла под елкой предсмертные записки своего дружка, так?       Валера исподлобья наблюдал за клоуном, исполняющим этюды, и спустя время вполне сдержанно спросил:       — Сколько ты хочешь?       — Договоримся. Ты человек не жадный, я думаю, наоборот — филантропом должен быть! Не зря же ваша шарашкина контора церкви реставрировать собралась.       Воскобецкий хохотнул пакостно и на подвернувшейся бумажке чиркнул единичку да несколько (пять или шесть) нулей. Валера кивнул, продолжая губы изнутри покусывать, мечтая расквасить этому гордецу лицо.       — Приятно сотрудничать с приятным человеком, — Стас подорвался с места, не забыв плеер прихватить. — Буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи.       — Не взаимно, — отозвался Валера, провожая взглядом визитера к двери.       Стас задержался на пороге и, улыбаясь, из-за плеча обернулся:       — Мне Громов тоже никогда не нравился. Собаке собачья смерть.       — Я его не убивал, — будто бы сам себе сказал Филатов, что стал мрачнее, чем прежде, в сотни раз.       — Да кто спорит? — кинул гость, еле смешинку сдерживая, и совершенно наглым образом подмигнул.       Воскобецкий вышел, оставив Фила в кабинете, и, вышагивая к парковке, стал вспоминать…       Стас зашел в кафе «Гурман», что было выбрано местом встречи. За дальним столиком копошился он: такой же неуклюжий, такой же неприметный, такой же нелепый и в своих дурных очках.       — Не спи, Меньшиков! — воскликнул Воскобецкий, подкравшись к однокурснику, что от испытываемого волнения едва со стула не упал. Ведь всё это время он в рюкзачке своем потрепанном ковырялся, то и дело что-то перепрятывая из одного отсека в другой.       — Привет, Стас, — парнишка поправил очки и протянул для рукопожатия руку, однако же получил не очень-то приятный хлопок по плечу.       Воскобецкий сел за стол, подозвал официантку; Тимофей, поглядывая в окно, отбивал подушечками пальцев нервный ритм по наручным часам. Ему не терпелось обсудить важные обстоятельства, которые он позавчера обнаружил, возвращаясь с работы домой.       Меньшиков, служащий ныне архивистом в районном судебном участке, по привычке заглянул в почтовый ящик в надежде найти от одной барышни письмо — познакомился с ней посредством газетных объявлений и обусловился вести переписку о любви. Рука его нащупала заветный конвертик, однако не имел он ни адресата, ни отправителя и хранил внутри нечто небольшое и прямоугольное на вид. В ящике Тимофей также обнаружил извещение о необходимости получить бандероль.       — Ты… ты видел эти снимки? — заламывая пальцы и протирая в сотый раз очки, парнишка говорил в полтона: — Всё в кровище, пол-лица нет… Так его брата могли убить либо сектанты, либо ОПГ-шники.       — Классическая пуля в лоб. Элементарно, Ватсон, — жуя пирожное, заключил Стас, ни чуть не чувствуя ни тошноты, ни очевидной жалости. Испытывал он лишь одно чувство — раздражение: Меньшиков опять за старое взялся — сыплет теориями заговоров, болван.       Но, признаться честно, Воскобецкий тоже был слегка смущенным, когда подъездная вахтерша вручила ему увесистый конверт: в разы превосходящий обычный почтовый, он вмещал в себя целую кипу бумаг. Придя домой, Стас внутри обнаружил не самые приятные снимки, аудиокассету, а также досье на бородатых мордоворотов, что имели наглость бригаде Саши Белого дорогу перейти.       — Я… — начал Тимофей, схватившись подрагивающей рукой за переносицу, — я когда его голос услышал… я…       — Тим, кончай ломать комедию, — Стас скорчил гримасу и отодвинул блюдо из-под съеденного десерта. — Блевать охота от твоего актерства. Было бы по ком печалиться, в самом деле. Он тебе кто: брат, сват?       — Он был хорошим человеком, — как мышонок, тихо молвил Меньшиков и спешно нацепил очки.       — Говно он был человек, понял? — Воскобецкий подался вперед и заглянул в болотного цвета глаза одногруппника: — Не строй из себя божьего одуванчика, Меньшиков. Ты же не просто так сюда пришел.       Стас вытащил из кармана куртки на сей раз обычный почтовый конверт и бросил его перед собеседником, как подачку или бакшиш.       Юный архивист закусил губы; взгляд его мертвой петлей спилотировал к ботинкам, а голова склонилась, словно на плаху возжелала добровольно лечь.       — Да не кручинься ты, Меньшиков! — Стас вдруг повеселел и решил приободрить собеседника очередным хлопком по узкому, худосочному плечу. — Здоровье матери, или кто она тебе там, важнее. В конце концов, с Громовым тебе детей не крестить. Теперь-то уж точно.       Беспристрастная Фемида, возникшая в мыслях Тимофея, разочарованно покачала головой, а из глаз ее, прикрытых повязкой, потекли кровавые слезы. Благородство, преданность, необходимость правильный выбор сделать — всё это юноша отверг и выбрал путь, ведущий через порок к материальному благу. Чаши воображаемых весов склонились в пользу гнусной и бесчестной сделки; пачка иностранных купюр перечеркнула всё. Тимофей, поступившись совестью и человечностью, согласился продать Воскобецкому то, за что Громов пожертвовал жизнь.       — Да не грусти ты, Меньшиков! — хмыкнул Стас, проверяя содержимое полученного от однокашника свертка. — Рак — дело нешуточное. У тебя теперь каждая копейка на счету, — подметил он, не испытывая желания посильно помочь бедолаге в случившемся горе. — Ну, бывай, — скоротечное кинул он и, подмигнув, вспорхнул из-за стола.       Тимофей просидел в кафе до закрытия, пытаясь примириться с совестью. Думал он, что бы Димка сказал, поставь его жизнь перед таким сложным выбором: помочь другому, в беду попавшему человеку, или облегчить страдания женщины, которая его из приюта забрала?       Вопрос казался Тимофею сложным, буквально не разрешимым, почти таким же, как «данетки» Капитолины Александровны, разгадать которые непогрешимо верно, кроме Ланской, практически никто не мог.

***

      Как и обещала Томка, хворать она практически перестала: чихи свелись к минимуму, нос уже не выглядел, как у Рудольфа, что главным извозчиком Санта-Клауса прослыл; да и щечки её порозовели отнюдь не из-за шальной температуры, а в предвкушении чего-то замечательного.       — Мать, ну ты даешь! — охнула Филатова, входную дверь открыв, и оглядела подругу, распахнувшую перед ней кожаный плащ, дабы наряд продемонстрировать, изумленным взором.       Госпожа Белова, справляющая сегодня двадцать второй день рождения, отдала предпочтение облегающему мини: её стройные ножки позволяла лицезреть короткая юбка, а тонкий стан и плоский животик именинница решилась подчеркнуть приталенной кофточкой. Макияж, высокие сапоги на платформе, голливудские локоны — Ольга могла бы украсить собой обложку модного журнала.       — Выглядишь просто сногсшибательно!       — Спасибо, данке и мерси, — рыжеволосая красавица наслаждалась вниманием, подставляя напудренные щечки под поцелуи Тамары.       — А ты вообще Джеймс Бонд! — чуть опустившись, Филатова сюсюкалась с юным кавалером, что Ольгу всюду сопровождал. Выглядывая украдкой из-за маминой ножки, Ванечка улыбался почти что беззубым ртом. — Иди обниматься, карапуз?       Что за вопрос? Иван Александрович, как медвежонок косолапый, затопал по направлению к крестной и в два счета оказался у нее на руках.       — Ох, тяжелый ты стал, Санныч, — фыркнула девушка и принялась нацеловывать щекастенького улыбаку.       — Томка, с ума сошла? Опускай! — избавившись от плаща, Белова тотчас забрала из рук подруги сынишку и по-хозяйски кивнула головой в сторону кухни Филатовых. — За мной шагом марш!       Оказавшись у стола, Ольга загадочно улыбнулась и изъяла из цветастого пакета, что несла, будто брендовую сумочку на сгибе локтя, стеклянную бутыль:       — За нас красивых?       — Это еще что?       — Запрещенка! — как бы по секрету сообщая, Белова подмигнула, перейдя на заговорщический шепот: — Брусничный морс.       Девушки разлили напиток по хрустальным фужерам и малышу тоже разрешили пригубить триста фронтовых.       — С днем рождения, дорогая! — Филатова, чуть покривившись от изобилия витамина С, полезла вновь подружку в щечки целовать. — Будь красивой, любимой, заразительно счастливой, твори, вытворяй, пахни и цвети!       — Гип-гип ура!       Ванечка запищал и затряс кулачками, по всей вероятности, тоже скандируя славное имя любимой мамочки. А подружки принялись сплетничать: делились секретиками, новостями и без обсуждения мужей-лоботрясов, конечно же, не обошлось.       Празднование Белова запланировала в ресторане «Фронтель». Ольга давно положила глаз на роскошные залы, выдержанные в стиле ампир: обилие зеркал, позолоченные рамы, живая музыка, мраморный камин… Девушке хотелось почувствовать себя принцессой, на королевский бал попавшей, устроенный исключительно в ее честь. Тома усердно старалась не проговориться, что Саша специально для жены нанял скрипачей. Вот уж удивится выпускница консерватории, когда персонально для нее заиграет 24-й каприс.       — Почти четыре, — заключила именинница, глянув на часы. — Слушай, может, к Татьяне Николаевне уже поедем? Возьмем тортик, посидим с чайком?       — Я всеми конечностями за!       «Молодежные вечеринки» Белова-старшая посещать стеснялась. Ввиду природного такта и излишней скромности Татьяна Николаевна считала, что будет своим присутствием кого-то смущать или даже раздражать. Честно говоря, Саша был не особо против ее принципа «не мешать молодым красиво жить»: не звал ее на подобные мероприятия и, наверное, на свой грядущий двадцатипятилетний юбилей не планировал что-то менять.       Посему вместо того, чтоб отдохнуть на великосветском приеме, Татьяна Николаевна сама предложила понянчить внучка. Сын и сноха не стали отказываться — договорились Ивана Александровича оставить у добродушной бабушки до самого утра.       — Здрасте, Татьяна Николаевна, — Оля звонила с сотового. — Вы уже дома? Можно к Вам пораньше заглянуть?       Из трубки послышался восторг наисчастливейший. Одинокую, рутинную жизнь старшей Беловы скрашивали лишь встречи с детьми.       — Татьяна Николаевна, только мы с Ванечкой не одни. С нами Томка Филатова.       На том конце провода заохали-заахали — женщина распереживалась, что гостью особенно нечем потчевать.       — Ну что за глупости? Да что стыдно-то, а?       Томке взгрустнулось на секунду другую. Саша матери финансово помочь не считает нужным, а стыдно ей? Безусловно, Татьяна Николаевна была из той когорты родителей, которые последнее отдадут ради любимого чада и при этом в ответ не примут ни гроша, но… Черт возьми! Разве сложно родительский холодильник хотя бы раз в месяц продуктами запасти?       — Другое дело! Минут через пятнадцать будем. Угу, — завершив вызов, девушка чмокнула малыша, расположившегося на коленях крестной, и восторженно объявила: — Какой прекрасный день!

***

      Подъезд «панельки», где жила Сашина мама, выглядел по-типичному серо: потертые стены, полы в пылище, тусклый свет и классика — мигающая лампочка. Но стоило Татьяне Николаевне отворить дверь, безнадежная пасмурность куда-то исчезла. Улыбка невольно расползлась по личикам прекрасных визитерш, нагрянувших к ней с бухты-барахты.       — Ой, кто приехал! Солнышко мое ясное! — залепетала Татьяна Николаевна, беря драгоценного внука на руки. Глаза ее увлажнились от прилива нежных чувств, а голос, и без того ласковый, стал литься медовыми реками. — Заходите, девчонки! Заходите, мои красавицы!       Белова-старшая была всем рада и подтвердила это по-матерински горячими поцелуями, которыми одарила девушек. У Томки защемило в груди — от Татьяны Николаевны, её приобнявшей, пахнуло сердечными каплями.       В мысли сразу образ теть Нины пришел, с которой Фил долгие годы жил на территории коммунальной квартиры. Конечно, с интеллигентной и кроткой Беловой ее не сравнить — теть Нина была разбитная, непоседливая, громкоголосая. Но она так же легко приняла Томку в «семью»: обнимала, радовалась встречам. И относилась к ней тоже тепло, как к нареченной дочери.       — Ну как ты, моя девочка? — мама Саши Тамару по личику приласкала и убрала за ее ушко выбившуюся прядь волос.       — Всё хорошо. Пыхчу, правда, как паровоз, но это мелочи.       — Потерпи, дорогая, потерпи. Беременность для женщины — это Божий промысел.       Оля принялась помогать Татьяне Николаевне разоружать маленького рыцаря, а Тома безуспешно пыталась стащить с себя пальто. Шла двадцать первая неделя: животик был, конечно, не размером с глобус, однако к некоторым изменениям девушка привыкнуть еще не успела. Она казалась себе очень неповоротливой и неуклюжей, такой, какими обычно слонов изображают на цирковых афишах — балансирующими на чем-то крайне неустойчивом.       — Давайте-ка подмогу, Тамара Георгиевна?       «Секундант тире няня» был всегда поблизости, как тень, шагающая по пятам. Емеля ринулся из подъезда в дом и совершил джентльменский маневр, на который девушка отреагировала благодарной улыбкой:       — Прекращай «выкать» и меня по отчеству называть. Мне не восьмой десяток.       — Виноват, Тамара Геор… — от убийственного взгляда зеленых глаз Олег, право, осекся. — Извиняюсь.       Карельский меж тем тоже всегда находился вблизи и тоже был готов в любую секунду защитить Ваню и Ольгу. Однако, в отличие от Емели, что лыбился по поводу и без, был безэмоционален и холоден.       — Макс, заходи, — звала телохранителя Оля, расправляя на вешалке свой плащ новехонький.       — Да не стесняйтесь, ребята, проходите! — приглашала Карельского и радушная хозяйка, что ворковала с внуком в гостинной: — Мои щечки любимые! Мой сладкий, золотой мальчишечка!       Тома, стоя скромненько у трюмо, умилялась этой сценой. Девушке до слез тягостно стало от факта, что у ее дочери не будет такой милой, любящей бабушки. Филатова, признаться, в последние дни часто задумывалась о назначении и о смыслах материнства. Почему ее мать предпочла сбежать? Почему бросила дочку? Почему Валера, будучи семимесячной крохой, оказался на пороге дома малютки? Что движет женщиной, готовой ребенком пренебречь и отправиться устраивать жизнь собственную?       Устраивать жизнь, как же… Валентина Ланская (впоследствии Ошина), вернувшись из заграницы с поджатым хвостом, спилась, превратилась в одутловатого монстра. Курила, злоупотребляла, товарищей среди маргиналов нашла, жила на окраине города. Она отказывалась помощь Георгия Ивановича принимать, готового простить жену, предлагающего ей в семью вернуться. Сердобольный Ланской даже деньги высылал бывшей жене, но та бессовестно их пропивала: кутила, бывшего мужа костеря, ведь не ведала, что такое благодарность. Как растет и меняется дочь, теперь-Ошина видеть не имела желания. Водка и собутыльники стали ее утешением, а не семейные ценности и любовь материнская.       Валентина умерла во время очередного застолья, а самое ужасное, что ее собутыльники даже не пытались подружайку реанимировать. Продолжали накачиваться алкоголем, пока рядом, буквально на их глазах, синела, превращаясь в покойника, их заводила.       Цирроз печени, панкреатит, патология сердечной мышцы — разношерстные причины значились в справке, выданной по факту смерти ныне-Ошиной. Так и умерла она — неприкаянная, всех ненавидящая. Ненавидящая в первую очередь себя и не нашедшая в сердце вспепрощения искорку.       — Уф… — Тамара, поморщившись, к стене прислонилась — поясницу пронзила резкая боль. Девушка присела на краешек тумбы и зажмурила глаза.       — Томка? — Оля среагировала моментально. Емеля, запнувшись через чьи-то сапоги, тоже оказался рядом, как штык. Отстраненный Макс, надо признать, первым пришел на помощь и поддержал жену Фила под локоток. — Что такое? Опять тошнит?       — Всё в порядке.       Мысленно ругая мать последними словами, Филатова решила покончить с воспоминаниями о ней раз и навсегда. В конце концов, у ее малышки будет любящий дедушка, который с лихвой заменит десяток, нет, сотню нянь.       Отвлек Филатову запах выпечки, идущий с кухни, и жар теплой квартиры, что отогревал от ноябрьской стужи и мыслей дурных. Еще и Оля с бравой командой кружились рядом, заботясь о подруге и жене начальника, как о младшей сестре.       — Отошла? — распереживалась Белова. — Голова кружится?       Томка поморщила нос:       — Просто у кого-то из нас слишком терпкий одеколон.       Олег с Максом переглянулись; Емеля, отвернув ворот куртки, решил проверить, виновен ли в случившемся он. Но Филатова вдруг рассмеялась и присутствующие почти что хором выпустили облегченный вздох.       — Да шучу я, Господи Боже. Уже и посидеть нельзя.       Но запах действительно в прихожую ворвался не самый лучший, какой можно было бы пожелать.       — Татьяна Николаевна, а вы духовку выключили? — поинтересовалась Оля, заглянув аккуратно в зал.       Услышав досадливое «Ох!», юная Белова поспешила спасать пирожки из пламени. Татьяна Николаевна попросила Макса, стоящего ближе всех к гостиной, приглядеть за Ванечкой и помчалась, причитая, за снохой.       Пока Карельский развлекал Ивана Александровича, Емеля присел перед боссом в юбке на корточки:       — Всё в поряде? — ухмыльнулся он, в глаза девичьи заглядывая, демонстрируя безусловную преданность в своих.       — Выражаясь твоим сленгом, всё чики-пуки, — хмыкнула Филатова и со своего импровизированного трона не без помощи Олега поднялась. — Пойду-ка я тоже булочки спасать из пожара, чтобы потом их все с чистой совестью съесть.       — Тогда я к Хою, — Емельянов к двери направился. — Макс, слышь?       Карельский, по которому по-пластунски ползал Ванька, отреагировал не без зависти в голосе:       — Иди.       Олег отправился слушать музыку в «мерин», Макс же остался долг настоящей няньки исполнять. Но Тома вскоре сжалилась над бедным мужчиной, которому наследник Саши принялся лицо тайским массажем остервенело мять.       — Иди сюда, бандит, — девушка словила мальчугана в попытке вытворить очередную шалость и, улыбнувшись Карельскому, что в благодарность кивнул, на кухню прошла.       Беловы, сообща, кружили на кухне: резали торт, разливали по расписным кружечкам чай. Татьяна Николаевна полюбовно пирожки маслицем сливочным смазывала, приговаривая, как здорово они пропеклись.       — Томка, хватит таскать этого гиппопотамчика. Садись. Макс! Иди торт есть! — крикнула Оля, взывая к телохранителю, что в прихожей с кем-то по сотовому телефону беседы вел.       — Оль, Саша подъезжает, — в коридоре показался Карельский и доложил: — Пойду встречу.       Именинница кивнула и с места вспорхнула, чтобы достать еще два блюдца и две чашки для достопочтенных гостей.       — А пирожки с чем? — спросила мимоходом Белова и, сев на место, сынишку, запотимившего на стол непременно забраться, из рук крестной забрала.       — Ваши любимые, с морковкой. Сейчас папу с дядей дождемся и будем все вместе чай пить. Да, Ванечка?       Малыш согласно запищал и начал глазенками по столу рыскать, дабы найти, что бы такого пощупать или на пол ради забавы уронить.       — Вот ягодки, — Татьяна Николаевна раздобыла в холодильнике миску с гранатовыми зернышками. — Угощайтесь!       Ольга взяла из тарелки пригоршню ягод и протянула ладошку Тамаре и Ванечке, которые оба никогда не отказывались от еды. Лица троих синхронно скривились.       — Ой, кисло-о-о!.. — хихикнула, скорчив смешную мордашку, именинница. Ванька же с перекошенным лицом забил по столу кулаком, как заправский суровый мужик.       Тома, кое-как пережив опыт с ненавистным гранатом, встала с места и двинулась к окну — мечтала она о скорейшем прибытия мужа (чтобы торт наконец почать).       — Татьяна Николаевна, — заговорила Оля, — можно Вас попросить с Сашкой серьезно поговорить? Я его пилю-пилю, как пила «Дружба», а ему хоть бы хны. Но надо же к более спокойной жизни переходить, согласитесь? Сын всё-таки растет.       Томе почему-то подумалось, что и подруга вчерашнюю криминальную сводку посмотреть успела, потому и решилась со свекровью на подобный разговор.       — Это верно, Оленька, — кивала Белова-старшая, сосредоточенная на перекладывании булочек с противня. — Только бы не переборщить. С мужчинами ласково надо, по-деликатному. Не даром говорят: капля камень точит.       — Угу, а жена мозг, — буркнула неслышно Томка, вглядываясь из-за занавесок в показавшийся на повороте автомобиль.       Словно в подтверждение догадок Филатовой, черный «мерседес» загудел необычным для Бирюлево клаксоном — мелодией из какого-то бандитского кино.       — Орлы летят, — объявила Тамара и Беловы повскакивали с мест.       Татьяна Николаевна засуетилась, под чайником вновь конфорку зажгла, а Ольга, подхватив сынишку на руки, заняла местечко рядом с подругой.       — Ванечка, — обращалась именинница к малышу улыбающемуся, — папка там едет, да?       Татьяна Николаевна наконец отошла от плиты и, на ходу руки полотенцем вытирая, подоспела вовремя к окну. «Мерседес» затормозил возле подъезда Беловых, где бригадиров уже поджидали повылезавшие из припаркованных машин Карельский да Олег. Саша и Валера показались на улице с тремя шикарными букетами роз.       Девушки переглянулись, ухмылками кривя губки, а Татьяна Николаевна, помахав в воздухе указательным пальчиком, молвила:       — Вот видите, какие у вас мужья! Галантные джентльмены!       — Ага, джентльмены удачи, — добавила Оля, на что Филатова отреагировала усмешкой, а Белова-старшая укоризненным взором. — Татьяна Николаевна, — мудрая сноха решила незамедлительно подлизаться к свекрови, — а Сашка поправился, по-моему, нет? Как думаете?       — Да, личико округлилось, — разглядывая сына глазами, полными любви безусловной, заключила старшая Белова.       — И стиль ему такой идет, да? Сразу весь из себя деловой, солидный.       — Только ты ему галстук посоветуй другой. Повеселее, что ли, какой-то.       Ольга бровкой повела, глядя на Томку, мол, вот никогда свекровям не угодишь, хоть в лепешку расшибись!       — Посвежее ему цвета надо. Голубой, под глазки.       — Пф! Да он психанет сразу же и скажет мне: «Что я, клоун, что ли?» — Ольга спародировала супруга точь-в-точь, даже Ванечка оценил мамины старания очередным громогласным писком.       Саша меж тем пожал руки парням, затем подошел Фил и обнял Макса, как и обычно, в своем панибратском стиле. А вот с Емелей он почему-то был суховат — лишь поприветствовал коротким рукопожатием.       — Отдохнуть вам надо, Оленька. Съездить куда-нибудь, развеяться, — продолжали переговариваться Беловы.       — Сашка обещал на Новый год путевки взять. Куда, молчит. Сюрприз, говорит, будет.       Валера, задрав голову, Тамаре букетом помахал, пока бригадир что-то обсуждал с Карельским. Девушка послала мужу воздушный поцелуй, а этот двухметровый дуралей начал сценку исполнять, якобы поймал его и, как кот на солнышке, млеет.       Его дурачества прервал Белов: помахав матери и жене с ребенком, глядящим в окно, он похлопал друга по плечу, поторапливая. Парни почти до подъездной двери дошли, но...       Завизжав от ужаса, Татьяна Николаевна закрыла руками лицо. Оля, зашедшая в крике, прокрутилась на месте; отвернула тем самым от окна захныкавшего малыша, будто бы инстинктивно прикрывая собой от опасности. И только лишь Тома, распахнув широко глаза, наблюдала, как в ее мужа вонзается вереница пуль.       Валера закрыл Сашу собой, и грудь его тотчас изрешетила очередь автоматная. Будто в замедленной съемке, Тамаре пришлось лицезреть, как её муж на землю с высоты своего роста падает. Макс что-то кричал, стрелял в каких-то людей, Олег рванул за ними, паля из не пойми откуда взявшегося в его руках автомата. Белов, нырнувший под друга, что его своим телом от гибели спас, лежал неподвижно, прикрывая голову.       — Томка! Не смотри! — Оля, рыдая взахлеб, попыталась оттащить от окна оцепеневшую девушку. Но Филатова оттолкнула ее с такой силой, что Белова вместе с малышом чуть кувырком на пол не полетела.       Валера попытался встать, даже оружие из кобуры вытащил, но его вновь настигла череда киллерских пуль и на сей раз они попали ему в спину. Взвизгнув, Тамара смотрела из окна, как ее супруг обессиленно на асфальт оседает; как касается бордюра его голова, как из его разжатой ладони пистолет падает. Как он лежит на земле, окропленной, словно кровью, багряно-алыми розами.       — Божечки! Мамочки!       — Тома! Томка! Да что же это, Господи!       — Сыне Божий, благослови, освяти, сохрани…       — Тома! Не молчи!       Звуки, голоса — Филатова ничего не слышала, кроме звона в ушах и белого шума. Ольга каким-то образом отодвинула ее от окна, попыталась на стул усадить силой. Она что-то говорила, держала подругу за лицо, сама рыдала, рядом плакал её ребенок. Татьяна Николаевна держала Ваньку на руках, и кому-то беспрестанно молилась.       Но Тамара была не здесь, она не понимала ни единого звука или фразы, к ней обращенной; она озиралась по сторонам, будто ее контузило на поле боя. Она не чувствовала, как слезы текут по щекам, не ведала, как трясутся ее руки и губы. Ее тело перестало ей принадлежать, она почувствовала, что сознанием не в этой квартире находится. Она там, рядом с ним — рядом с мужем, который… который…       — Тома! Тома, ты слышишь меня?! — кричала Оля, тряся побелевшую подругу за плечи.       Филатова уставилась невидящими глазами в перекошенное от истерики лицо Беловой. Она смотрела на нее, но видела вместо девичьих черт размытую, черную кляксу.       Вырвавшись из ее ледяных рук, Тамара рванула в прихожую. Оля пыталась её остановить: кричала, хватала, увы, безрезультатно. Томка бежала по лестничным пролетам вниз, слыша, как в квартирах суетятся переполошившиеся соседи; на шестом этаже рыдал малыш, на третьем и пятом гавкали собаки. Девушка достигла первого этажа и обрывками распознала Сашин голос:       — …Макс, будь рядом!       Она вылетела из подъезда, дрожащей рукой толкнув дверь. Белов волочил по асфальту Валеру.       — Тома! — гаркнул на весь квартал бригадир. — Живо в дом зайди!       Она не шелохнулась. Не потому что не желала приказы выполнять — не могла физически. Совершенно окаменев, Тамара смотрела на мужа: на следы от пуль, разорвавшихся на его груди, на его не двигающиеся ноги и руки.       Запыхавшийся Емеля рядом с девушкой возник, обвил ее, попытался направить к подъездной двери. Она же начала вырываться из его рук и чуть ли не шипеть, как дикая кошка.       — «Версачок», Сань, херня, — раздался вдруг горячо ею любимый хрип. — Лучшая жилетка — бронежилетка.       Тамара обмякла в руках Олега тотчас и, схватившись за него, как за опору, разрыдалась в голос.       — Спасибо, родной! — дотащив на пару с Максом Фила до подъездной стены, Белов хлопнул спасителя по плечу и рванул в дом, к Ольге и сыну.       А Тамара бросилась к мужу на асфальт и стала целовала его, продолжая навзрыд плакать.       — Томка, хорош! О ребенке подумай! — Валера одной рукой обнимал жену, готовую погибнуть вместе с ним под пулями. — Макс, убери ее!       Карельскому пришлось буквально оторвать девушку от земли и поволочь не шибко нежно к двери. Тамара больше не была в состоянии драться или кому бы то ни было противостоять; она на ногах-то держалась, благодаря тому, что опиралась на Максима.       Фил не без помощи Олега кое-как на ноги встал, корчась и кряхтя от боли. Левую руку, кажется, он сильно повредил, ибо она висела безжизненной плетью. Тамара выскользнула из рук Карельского и рухнула к мужу в объятия.       — Дурёха! — выдохнул он, зарывшись в ее волосы. — Я каскадер вообще-то.       Шутливый тон супруга не оценила — продолжила плакать, взвизгивая.       — Томка, я в броне. Жив-здоров, не волнуйся, — поняв, что и это не помогло, Валера взял жену за лицо и чуть ли не по слогам произнес: — Прошу тебя, успокойся. У нас ребенок!       Пока супруга безутешно рыдала у него на груди, Фил вытащил из кармана сотовый.       — Сука, да возьми ты телефон, — прошептал Валера, напрягаясь с каждой новой секундой всё больше.       — Я с телкой, — спустя какое-то время претенциозно прошипел абонент на другом конце провода.       — Нас с Белым сейчас чуть не вальнули. Следи в оба.       — Что?! Повтори! Я в «Метле», тут музыка орёт, нихера не слышно!       — Передай Космосу и себе на ус намотай, что лучше перемещаться в танке.       — Какого… Что у вас там происходит, твою мать?!..       — Фил, не звони никому! — заорал Белов, распахнув окно, и, несмотря на кучу вопросов Пчёлкина, Валере пришлось распрощаться:       — Мы с Белым исчезнем на время. Будьте начеку. Конец связи.       — Подо…       Филатов разбил телефон о фасад и, вышвырнув корпус, плотнее прижал к себе Тому. Непонятно, в состоянии шока ли он пребывал или головой об асфальт хорошо приложился, ибо только сейчас парень осознал, что жена стоит на морозе в накинутой на плечи Олегом дутой куртке.       Валера не успел никаких действ предпринять, ведь из подъезда с шумом выбежали Беловы. Ванечка надрывно плакал у Ольги на руках, сама она была, как полотно, бледная. Да и Саша, вечно источающий уверенность и непреложный контроль, не казался нынче бесстрашным Зорро. Ведя семью к машине Карельского, он спешно объяснял ему, как добраться до некоего дачного поселения. Посадив жену и ребенка в авто, Белов поцеловал Олю и захлопнул дверцу. Девушка, совершенно растерянная и обомлевшая, сидела внутри и прижимала к себе закатывающегося в истерике ребенка.       — Томка…       — Нет! — новая волна душащих слез мгновенно накрыла Филатову. — Я никуда без тебя не поеду!       — Милая, так надо.       — Нет!       — Фил, по машинам! — выкрикнул Белов и метнулся к своему «мерседесу» с необычным клаксоном.       Валера спешно повел сопротивляющуюся жену к авто, в котором, нервно барабаня пальцами по рулю, уже сидел Емеля. Сканируя окрестности, он оглядывался по сторонам и повторял, как поломанный патефон, матные слова, характеризуя тем самыми сложившуюся ситуацию.       — Это ненадолго, обещаю, — уговаривал супругу Фил. — Врозь безопаснее.       — Они тебя убьют! — взревела девушка, впившаяся коршуном в плечи мужа.       — Хорош истерить. Доверься мне.       Тамара замотала головой и, захлебываясь слезами, прошептала:       — Можно я с тобой? Пожалуйста!       — Милая, все будет хорошо, — Валера поцеловал ее и открыл «мерседеса» дверь, но девушка вместо того, чтобы сесть, обвила его шею, заплакав с новой мощью. — Тома! — забасил ором Фил, ибо не видел иного способа воздействовать на супругу. — Я сказал, сядь в машину, твою мать!       Девушка впервые послушалась. Она забралась в салон, не видя ничего за пеленой жгучих слез, продолжая хныкать. Валера наклонился и прошептал:       — Всё будет хорошо. Верь мне.       Запечатлев на губах жены поцелуй, он захлопнул дверцу. Наскоро обошел машину, открыл дверь с водительской стороны и донес до Олега доходчивое:       — Головой отвечаешь.       Валера захлопнул дверь и постучал по крыше автомобиля. Емеля тут же с места рванул, догоняя выворачивающий на перекресток «бумер» Карельского.       Развернувшись назад, Томка смотрела, как отдаляется фигура ее мужа. Последнее, что увидела перед поворотом она, как Валера вытащил из багажника спрятанный под брезентом «калаш» и заскочил на пассажирское в «мерседес» к Саше.