12. Шᴀᴧьнᴀя ʍуʍия

январь 1995-го…

      Валера мчался к парковке и дыхание его рвалось в холоде январского утра. В пятый час от начала нового года на улицах не было ни единой души. Дорожки украшал слой мерцающей наледи и пласт конфетти разноцветного, а шлагбаум — мишура из мандариновых корок, что оставил какой-то невоспитанный гражданин.       Снег стелился под ногами, метель царапала кожу. Филатов, на ходу копаясь в сотовом, никак не мог нащупать в карманах ключи от авто. Он достиг своей машины и, отворив дверцу лишь с пятого раза, вцепился дрожащими пальцами в ледяной руль.       — Ну, ёпа мать!.. Чего тебе не спится? — сонно-возмущенно вызываемый абонент протянул.       — Сань! — крикнул Валера в телефон, дыша прерывисто. — Космос ночью разбился.       — …Ты гонишь, что ли?       — Насмерть разбился, говорю!       Валера превысил допустимый тон, но озвучивать подобные вести спокойным голосом маловероятно кто-либо смог. Особенно когда собеседник твой, как свинья во хлеву, похрюкивает и отказывается пробуждать пьяный вусмерть мозг.       — Погоди… Как это разбился?       — В грузовик воткнулся.       — В какой еще грузовик?       Фил выдохнул через нос и убрал телефон от уха резким движением. Сейчас ему хотелось лишь кричать, обвинять и говорить хмельному бригадиру непристойные слова.       — Короче, я поехал, — вернувшись к разговору, процедил сквозь зубы Филатов. — Узнаю что-нибудь, наберу.       Он отключился, не дослушав пьяный гундеж товарища; швырнул сотовый на переднюю панель и завел автомобиль. Мотор рыкнул и машина рванула с места, скрипнув шинами. Рассекая вьюгу, черный «бумер» взял курс на «Склиф».

***

      Распахнув двери именитой больницы, Валера помчал к стойке регистратуры, где маячила фигура в знакомом ему темно-смарагдовом пальто.       — Да-да-да! — на повышенной громкости общался с женщиной в летах Витя. — Кос-мос! К-О-С…       — Не кричите, уважаемый!.. Вам нужен Компас Хокморогов. К вашему сведению, я еще с первого раза поняла.       Пчёлкин нетерпимо отвернулся от плохо слышащей дамы, дабы перевести дыхание и, видимо, сдержать поток бранных фраз. К счастью, он заметил Валеру, который на всех порах к нему несся, и самую малость пришел в себя.       — Здорово, — поприветствовал он товарища смазанным рукопожатием.       — Есть что?       — Вот, — Витя вытаращил глаза, указывая на леди в белом халате, — пытаемся разузнать.       Раза с десятого парням удалось (как им казалось) донести до пожилой медработницы, как на самом деле интересующего их человека зовут. Испытывая буквально осязаемое в воздухе негодование, опричники наблюдали, как чрезвычайно медлительная женщина кому-то неустанно звонит.       — Всё, молодые люди, — сказала она и ребята прильнули к стеклу защитному. — Ожидайте. Сейчас врач к вам подойдет.       Витя и Фил почти синхронно отпрянули от стойки. Пчёлкин стал нервно щелкать автоматической ручкой, какую нашел на столешнице, Валера — мерить шагами холл. Рыдания Людочки звучали в его голове нескончаемым гулом, а представляемое лицо Юрия Ростиславовича маской ужаса и трагедии перед глазами замерло.       Филатов кругами ходил, как медведь, заточенный в цирковую клетку, и никак не мог смириться с мыслью, что Космос погиб. Он пытался унять чувства, какие разрывали душу и сердце, пытался убедить себя, что врачи сделали всё, чтобы Холмогорова спасти. Но медики не всесильны и не умеют возвращать трупов к жизни. Врачи не Бога, они… Стоп, «врачи»?!       Дабы исключить недопонимание с женщиной, которой на пенсию уйти самое время, Филатов склонился к броне стеклянной и в щель меж защитным экраном и тумбой громко-громко спросил:       — Так он живой, что ли?! — таращился на старушку Валера, скрючившись в три погибели.       — Живой, конечно. А ты что подумал, милок?       Простонав, Пчёлкин рухнул на стойку и, запустив пальцы в волосы, помассировал голову одной и второй рукой. Медсестра же продолжила беседовать с Филатовым, щеки которого приобрели наконец-то оттенок живой:       — Вашего Компаса отец забрал под свою ответственность. Говорят, какой-то важный человек.       Валера не успел поблагодарить старушку за проделанную работу, ибо раздался оглушительный, мощный по децибелам хлопок.       — Сука, убью гандона! — Пчёлкин в сердцах ударил кулаком по деревянной столешнице и опосля этого энергично двинулся прочь.       Филатов, подавив желание перемахнуть через щит и расцеловать бабулечку в белом халате, сказал ей «Спасибо» и рванул за ним. А еще улыбнулся с того, как голос Вити волнительно дрогнул, как если бы с него прямо на эшафоте палач снял кандалы.

***

      Обитатели квартиры № 247 с черной металлической дверью гостей, похоже, не желали встречать. Но Пчёлкин утопил в звонке палец совершенно по-наглому, чем, должно быть, вывел младшего Холмогорова из себя.       Визитерам открыл Юрий Ростиславович, одетый в пижамные брюки и на запахе халат. Выглядел он, как человек, новогодняя ночь которого была страшным звонком испорчена: уставший, взъерошенный, он глазами растерянно то и дело моргал; в общем и целом, выглядел, как отец, испугом охваченный, ведь чуть сына единственного не потерял.       — Вы в порядке?       Мужчина молча пригласил парней пройти внутрь квартиры, приобнял их поочередно и указал рукой на зал. Без подробностей, без нюансов, без деталей каких-то — немногословный Холмогоров-старший даже на Витин вопрос не стал отвечать.       В комнате, служивший для приема гостей, было сумрачно; несмотря на раннее утро, комнату освещала хрустальная люстра и бра. За столом неподвижно восседал Космос, рука и нога которого были загипсованы, а голова плотным слоем бинтов опоясана. Рядом с гонщиком «Формулы-666» хлопотала Людмила, утомленная и напуганная ни чуть не меньше его отца: уточняя, всё ли хорошо, она пыталась расположить ногу пострадавшего на деревянном стуле, подкладывая под нее диванную подушку и по квантовой физике толстенный фолиант.       Обогнув пианино, Витя прошагал к другу и без каких-либо предупреждений накрыл его костлявые плечи собой. Валера впервые видел, чтобы Пчёлкин так долго и по-родному обнимал кого-то и чтобы Космос не вякал против ничего.       — Прости меня, брат, — буркнул тихонько Витя и отстранился от сорвиголовы. И, смерив его внимательным, строгим взором, добавил ехидное: — Выглядишь не ахти.       — Да иди ты, — поморщился Холмогоров, ведь единственное, чем он мог безболезненно двигать, это было его хмурое, всё в кровавых рассечках лицо.       — Вот ты придурок, конечно, — покачал головой минуту назад покаявшийся. — Как будто со съемок фильма ужасов сбежал. «Шальная мумия восстала из саркофага под танцы и вой египетских жрецов»…       — Фил, ну заткни его! — обращался Космос к покровителю, который в качестве приветствия легонько сжал его здоровое плечо.       — Ну как тебя угораздило, чудище ты межгалактическое? — придвинув пуфик, Валера рядом с горе-водителем сел.       — А-а… — прохрипел несчастный Компас Хокморогов и приложил ко лбу многострадальному прохладный мандарин.       Людмила, под глазами которой скопились дорожки от туши размазанной, решила ретироваться вслед за Юрием Ростиславовичем и оставить парней наедине.       — Всё хорошо? — уточнила она, задержавшись около двухметровой калеки, и, получив положительный ответ, запечатлела на его щеке поцелуй.       Не сказать чтоб те увечья, какие заработал Холмогоров, были равноценной платой за проявление столь теплых, романтических чувств. Так или иначе жест этот оценил не только он, но и все присутствующие. Витя, отвернувшись к окну, где дремал Лис, даже хмыкнул:       — Тутанхамон-женолюб.       Улыбаясь украдкой, Пчёлкин подошел к подоконнику и принялся наглаживать кота, что в ответ ему громко замурчал. Валера же постарался восстановить ход событий случившихся, анализируя факты. Судя по всему, когда Космос в фонарный столб не совсем удачно впечатался, он решил потратить последние силы на любимой звонок. Холмогоров, для которого авария стала откровенным суицидом, а не роковой случайностью, посчитал, что перед смертью важнее вызова скорой — успеть признаться Людмиле в вечной любви.       Обменявшись со страждущим ласковым взглядом, Сафина вышла из комнаты и предусмотрительно затворила за собой витражную дверь. И Филатов, снизив на всякий пожарный голос до полушепота, в который раз начал неприятный для товарища разговор:       — Кос, очнись. Наркота тебя погубит. На героин перейдешь и всё — считай, хана.       Холмогоров, что пальцами здоровой руки ковырял ниточки с бинта загипсованной, поиграл бровями и губами беззвучно произнес: «Ты прав».       Космос всё понимал, но жизнь не мог переосмыслить, ведь был уверен, будто ему абсолютно нечего терять. Будто бы вся суть его унылого, бессмысленного существования сводилась к боли, к несчастьям, к горестям и к тоске. Он не чувствовал родства ни в одной живой душе на свете и оттого посчитал необходимым положить конец бесконечности бед. Ведь, просыпаясь, Холмогоров был всегда безрадостен, а, засыпая, — измучен и разбит.       Атмосферу упрека и бесчисленных нотаций решил Витя, играющий с котом, поддержать:       — Знаешь, кто ты? — обратился он к хозяину пушистого зверя.       — Изыди, — буркнул страдалец и запульнул в задиру мандариновой кожурой.       Витя увернулся и проделал путь до Холмогорова; навис над ним коршуном и, выждав паузу, выписал ядреный щелбан:       — Ты ебанько из сказки «Морозко»! Кретин, я чуть Богу душу не отдал!       Да, не таких новостей ожидает человек, поднявший трубку телефона, в новогоднюю, полную радости ночь. Надо признать, протрезвел зато Витя практически тотчас. Правда, чуть не подавился домашним холодцом.       — У нас это… — замялся Холмогоров, — селедка есть под шубой.       Валера, истерично прыснув, помял пальцами и без того помятое лицо.       — Кому что, а тебе лишь бы брюхо набить, чудище голодное, — он улыбнулся и пересел на диван, куда перебазировался с подоконника кот.       — Не, на дворе Новый год, плюс жрать охота. Жизнь продолжается!..       Витя с Филом переглянулся:       — Я ж говорю — идиот.       Решив, что аппетит — верный признак выздоровления, ребята все же расслабились. Впрочем, как вообще можно серчать на эту детину несносную, который, чуть не померев, думает о бутербродах с искрой?       Пировать тем не менее настроения у гостей не было. Сошлись на предложении выпить безалкогольного пива и разъехаться по домам. Космос (наглая рожа) крикнул отцу о своем желании и Юрий Ростиславович, гремя бутылками, зашаркал из кухни, где утешал Людочку, по направлению в зал.       Путь его прервал звонок в дверь напористый. Парни, перекинувшись взглядами, пришли к заключению, что нагрянул бригадир. И впрямь через пару мгновений на пороге гостинной Белов объявился, кой был почти по-приличному бодр и свеж.       Холмогоров-старший откупорил пиво и разлил для удобства сыночки в хрустальный фужер на длинной ножке. Саша, минуя парней, в пол глаза опустивших, ссутулившись, прошагал к окну.       Неловкую тишину, повисшую над залом плотным кружевом, разбавил Юрий Ростиславович, предложив гостю выпить или перекусить. Белов помотал головой, внимательно за окном вьюгу рассматривая, и Холмогоров-старший под каким-то нелепым предлогом вышел в коридор.       Окинув тяжелым взором костыли, которые в углу комнаты покоились, Саша, повернувшись вполоборота, заговорил:       — Мне сказали, ты насмерть хлопнулся.       — Лучше бы насмерть.       — Типун тебе, раздолбай, на твой поганый язык.       Саша снял пальто, повесил на спинку стула, где на подушечке и трудах физиков лежала загипсованная конечность владельца жилья.       — Можно я твою ласту на пол переставлю?       Космос вздохнул:       — Давай попробуем.       Бригадир осторожно приподнял сломанную ногу товарища и переместил, подложив подушку диванную, на паркет. Холмогоров, стиснув зубы, терпел и даже не ойкнул, словно боялся, что любой звук опять бы привел к конфликту и вражде.       Саша сел напротив, сложил на столе лодочкой ладони; переплел пальцы, рассматривая скатерть и фантики из-под конфет.       — Ты не сердись на меня, ладно? — прохрипел он спустя мучительно долгие секунды. — Я иногда вынужден давить, чтоб не рухнуло всё к чертям. Тут Каверин, там фесеры, еще ты со своим кокаином…       — Да не оправдывайся, — перебил бригадира Космос. — Я всё понимаю, Сань.       Валера настороженно следил, как друзья смотрят друг другу в глаза проникновенно. Как с лица Холмогорова пропадает гримаса непонятого манифестанта, а с лица Белова маска тоталитарного вождя. Как в их взглядах проявляется нечто давно забытое: привязанность, бережность, братская теплота.       — Я тоже хорош, — начал подобно товарищу каяться Космос. — С катушек слетел и всё — звездец…       Пчёлкин фыркнул досадливо, чем прервал интимность исповедального монолога. Компас Хокморогов отреагировал громким:       — А ты там не подпёрдывай, шмель!.. Короче, когда канитель с Чечней пошла, я вообще загрузился… Сань, — говорящий вцепился в руку бригадира, — ну нахера нам это надо, скажи?       — Ты о чем конкретно?       — Ты сам всё знаешь. Я боюсь, мы сначала солдафонов своих глушить будем, а потом и друг друга порешать захотим.       Витя с данным изречением не то чтобы был не согласен, но почему-то решил отреагировать шумным вздохом и закатыванием глаз к потолку. Космос на сей раз швырнул в него не коркой, а цельным мандарином и разворчался, всплеснув здоровой рукой:       — Вот Пчёла, ему же все по барабану! Он за зеленую бумажку готов и мне, и тебе горло перегрызть.       Валера, на руках которого мурчал Лис, остановил порыв Вити совершить возмездие — ловко выхватил из его руки символ Нового года и в сторону от греха подальше отложил. А Белов, смотрящий на Космоса взглядом уставшего, повидавшего многое старца, тихо-тихо в ответ просипел:       — Думаешь, мне всё это нравится, башка ты дурья? Меня просто взяли, как болванчика, раком поставили и, собственно… всё. А назад пути нет; это как в самолете: ни пикнуть, ни выпрыгнуть — сел и летишь.       — Угу, и ждешь, пока крыло не отвалится.       — Или пока в гору не врежешься, как пьяный альбатрос.       Холмогоров, ухмыльнувшийся уголком губ, посерьезнел неоправданно быстро и бросил на Фила странный, непродолжительный взор. Посомневавшись минуту другую, он подался корпусом к Саше и снова накрыл пальцами его ладонь:       — А мы с тобой, Саня, давненько в этот самолет проклятый сели. В октябре 89-го — в Раменском на бою.       Пчёлкин и Фил переглянулись тайком, опасаясь спугнуть час откровений: и один, и второй пошевелиться боялись, дабы товарищей не отвлечь.       — Муху, Санёк… — заговорил Космос, слова и время растягивая, — короче, Муху тогда я застрелил.       Белов, на удивление, не шелохнулся: смотрел исподлобья на Холмогорова, не отрывая от его лица испытующих глаз. Дав другу возможность хоть маленько свыкнуться с полученной информацией, лихач затараторил, как подозреваемый перед судьей:       — Сань, ты пойми, там не было другого выбора. Он бы тебе через секунду вонзил перо под бока!       — А молчал почему? — выдавил из себя Белов, выбравший изучать узоры скатерти.       — Блин, да потому что трус. Заочковал я, Сань!.. Сам посуди, кому охота в двадцать лет отправиться на нары? Ты же помнишь, как жестко на тебя накатили менты…       Бригадир поднялся с места и, приняв позу «руки в брюки», застыл перед этажеркой, где коллекция фарфоровых статуэток была. Должно быть, вспоминал, как тетя Женя (мама сего чудовища) ему с энтузиазмом рассказывала, из каких путешествий каждую фигурку привезла.       Пауза держалась мучительно долгая. Валера не был уверен, что Белов не откроет вдруг по предателю пальбу. Ведь тогда, в злосчастном 89-м, именно Космос начал череду его мук и долгого мытарства, отправив мечты Саши прямиком в тартарары.       Санька Белов был похоронен в одной могиле с Сергеем Мухиным и, не успев воскреснуть, прослыл как Саша Белый — не по годам могучий авторитет. Тяжело принять, что в погребную яму столкнул тебя не враг или цепь неудачно сложившихся обстоятельств, а друг, с которым ты дружил и кому безоговорочно доверял с малых лет.       — Что ж, — подал голос Саша и все словно по щелчку очнулись, — нельзя сказать, что я не догадывался или не размышлял в подобном ключе.       Белов обернулся и, к счастью Космоса, выдал безобидную улыбку на лице безмятежном. Однако Холмогоров, знатно напрягшийся, долгожданного облегчения не испытал.       — Ох, инопланетное ты, ёкарный бабай, чудище! — бурчал, посмеиваясь, бригадир. — Был бы ты моей женой, я б тебе сказал: «Что ж ты, сука, мне всю жизнь испортила?» Но ты не жена — ты мне брат, родной.       Саша вернулся на прежнее место, и чтобы расшевелить горемычную мумию, потрепал его за нетронутое гипсом плечо:       — Дай, что ли, пивка глотнуть. Башка раскалывается, — отпив из фужера Холмогорова, Белов развалился на стуле и расстегнул пиджак. — Ну что, горе луковое, есть еще новости?       — Если честно, кхм-кхм… — Космос откашлялся, дабы унять невротическое першение в горле, — если честно, то да.       И снова гостиную окутало тягучее напряжение, правда, никто не ожидал услышать страшных признаний, какие могло сердце Космоса долгие годы таить. Он болван-наркоман и это главный его недостаток и пагубная привычка, о которой знало (чтоб не соврать) пол-Москвы.       Холмогоров помолчал, посопел и снова покашлял, ведь голос его от волнения ощутимо осип. Вперившись в стол, став напряженным, точно струна натянутая, он на одном дыхании выдал:       — Покушение — моих рук дело. Я хотел тебя приструнить.       Валера не увидел реакцию Саши, ведь в нем бомбой взорвались собственные чувства. Он словно в тьме оказался сгустившейся, все еще не веря в то, что минуту назад услыхал. Сердце колотилось в груди, как молот в пышащей жаром кузнице. Голова казалась непомерно тяжелой и одновременно пустой. Не осознавая и себя совершенно не контролируя, он, прогнав с коленей кота, бросился вперед.       На пути к предателю, Фил чувствовал лишь гнев обжигающий; как он пронизывает каждую клеточку его настрадавшегося «я». Валера схватил лжеца за грудки и потянул вверх, вспоминая моменты, когда спасал и поддерживал Космоса, не подозревая о коварстве, каким полна его душа.       Разбилась ваза с цветами, опрокинулись фужеры с пивом. Лис, зашипев, забился под диван. Слишком стремительно разворачивалась драматическая картина, в условиях которой Филатову вновь приходилось разочаровываться в друзьях.       — Фил, хорош! — пытался разнять товарищей Витя. Белов тоже тщетно старался кулаки боксера от майки Холмогорова отцепить. Но всё было зря — Валера держал Иуду так крепко, словно его туша висела над жерлом вулкана, где лава кипит.       — Я тебя уничтожу, гнида! — прохрипел Филатов, чьи глаза от бешенства налились кровью. — Из-за твоей выходки, падла, я ребенка потерял!       — Валер, отпусти его! — Саша прикрикнул, но лишь больше паники у домочадцев вызвал, что преспокойно пили на кухне ромашковый чай.       Люда и Юрий Ростиславович прибежали на шум, распахнув двери гостиной. Девушка взвизгнула, увидев то, как Филатов истошно трясет Космоса и никто не может на него повлиять.       — Прости меня, — просипел Холмогоров-младший, что схватился за запястья обидчика, дабы равновесие на единственно здоровой ноге удержать.       Надо признать, вёл он себя чрезвычайно податливо: даже не пытался бороться или противостоять. Валера, напротив, был категорически непреклонен — не разжимая кулаков, он протащил подонка к стене и к ней так припечатал, что заходил ходуном с побрякушками шкаф.       Помимо Саши и Вити, разнять парней теперь ловчился и Юрий Ростиславович, однако вёл он себя беспристрастно, не занимая ничьей стороны.       — Валер, успокойся. Прошу тебя. Не горячись, пожалуйста, — повторял он максимально сдержанно, пока Белов и Пчёлкин силились бойца от лгуна оттащить.       Невзирая на чувства, Фил не нанес мерзавцу ни одного удара, хотя хотелось его до бесчувствия измолотить. В какой-то момент Валера камнем неподвижным замер и подумал: разумно ли от этого ублюдка угрызений совести ждать?       Понимал ли Космос, сколько причинил им с Томой боли? Осознавал ли, в кого превратил её — девушку, которая в жизни не сотворила жестокости и зла? А если и понимал, какая теперь, к черту, разница? От осознания этого жизнь, увы, не повернется вспять.       — Фил, прости меня, — повторял, как мантру, младший Холмогоров. Казалось, он не замечает боли, невзирая на переломы и боксерский хват.       Валера, в свою очередь, посмотрел на него, как если бы увидел самого Мефистофеля:       — Лучше бы ты разбился, — дрожащим голосом он прошептал.       Филатов расслабил кулаки и Космос лишь благодаря отцу и Вите не грохнулся на пол. Людочка, причитая, поспешила его жалеть и утешать. А Валера, поймав на себе озадаченный взор Белова, напоследок окинул затуманенным взглядом пространство и стремительным шагом покинул обставленный со вкусом зал.       — Фил! — слышал он за спиной голос синеглазого негодяя. — Фил, постой! Давай поговорим?       Валеру не смог остановить ни Витя, выскочивший за ним в коридор, ни Юрий Ростиславович, который не наказания кому-то желал, а хотел разобраться, что конкретно произошло.       Филатов, не отвечая ни на чьи вопросы, вылетел из квартиры, словно из страшного зазеркалья, где обитают монстры и клыкастые враги. Миновав этажи не глядя и задыхаясь от эмоций нахлынувших, он оставил за собой подъезд с четким желанием его до пепелища спалить.

***

      Коридор коммунальной квартиры был устлан строительной пылью. Сквозняки, дующие из щелей обветшалых окон, разносили по комнатам память о приготовленной тетей Ниной еде. Валера, провернув ключ в замке, очутился там, где пересекается его относительно безмятежное «до» с максимально трагическим «после», и, перешагнув порог, захлопнул входную дверь.       Тяжелой поступью он вышагивал в свою бывшую обитель и, проходя мимо спальни дядь Ромы, эхом прошлого голос Холмогорова услыхал:       — Я таракана ночью убил. Кажется, мадагаскарского!       И почти сразу вспомнил кинутое им в беседке:       — Первый шаг к вечной жизни — это умереть…       В тот вечер Космос, которого Фил приютил после ссоры с отцом, пытался свести счеты с жизнью: на глазах друга он приставил дуло пистолета к виску. Сегодня по пути в коммуналку Валера долго гадал и думал: быть может, стоило тогда позволить ему спустить курок?       Филатов зашел в свою комнату и рухнул с высоты роста на скрипучий матрас кровати. Взгляд его привлекла боксерская груша, что колебалась в дверном проеме туда-сюда…       В коридоре что-то загремело, будто дом упал пятиэтажный, и тихонько, тем не менее смачно забранился знакомый бас. Валера, голову от подушки оторвавший только-только, поднялся с кровати, открыл дверь и от хохота сложился пополам. Парад качков, состоящий из Сани, Вити и истекающего потом чудовища, пыхтя и кряхтя, боксерскую грушу держали на руках.       — Вы с ума посходили? — именинник продолжал посмеиваться.       — С днем рождения, Теофила! — простонал Космос, лоб которого покрылся росой. — Двадцать два года! Совсем большой стал, а был всю жизнь полтора метра…       — Я тебе покажу полтора метра!       — Сань, спасай!..       Филатов сидел на краю кровати, уставившись в одну точку. Вспоминал, как приходил на помощь, когда Космос с закономерной периодичностью в истории влипал. Как они вместе преодолевали любые трудности: будь то забияки из школы, бандиты или наркота.       Валера не мог поверить, что человек, которому он верил, способен на предательство. Почему Космос решил отплатить ему таким страшным образом за совершенное для него добро? Да потому что жажда поквитаться этому проныре значимее чувств братских и слов клятвенных, которые они говорили друг другу, скрепляя обещание на крови.       Валера соорудил кулаки, оперевшись локтями о колени; разместил на костяшках подбородок и челюсти напряженно сжал. Желваки катались под его скулами, губы тонкой полоской стали, а взгляд продолжал боксерскую грушу лютым пламенем испепелять…       — Клянусь, — говорил донельзя серьезный Сашка, смотря на друзей твердым взором, — что никого из вас я никогда не оставлю в беде…       — Ты что, помирать, что ли, собрался? — нервно посмеялся Холмогоров.       — Клянусь, что никогда не откажусь от своих слов. Клянусь!..       Сердце бешенной дробью застучало в унисон с гневом Филатова. Он вскочил с кровати и на его правый хук груша отозвалась приглушенным «бум».       — Клянусь, что я никогда не пожалею о том, что был вашим другом и что никогда не забуду вас, пацаны…       Каждый удар — вспышка горькой, глубокой обиды. Каждая атака — акт освобождения от зарока, которому не следует никто. Прикосновения кулаков к боксерской груше отголоском неверности в парне резонировали и плачем, каким душа Филатова о предательстве кричит.       Удары его становились зверскими, таранными, беспощадными. Пот заструился по лбу, в ушах отзвук ненависти загудел. Валера, не останавливаясь, уничтожал грушу, ведь бокс для него — не просто спорт или набор физических упражнений, а душевного исцеления давнишний ритуал.       — И за все, что мы делаем, — к обновленной версии клятвы подключился Витя, — отвечаем тоже вместе…       Издав рык, Валера сбил грушу с металлического крюка. Однако падение это не послужило причиной перестать ее дубасить. Боксер с запалом дикого зверя на спортинвентарь накинулся, сбивая костяшки и руки свои не щадя.       — Я так понимаю, это всё для тебя в новинку? — Тамара красноречиво обвела взором архив. — Деловые костюмы, офис, бумажки, «выканье»…       — Да, непривычно самую малость. Чувствую себя чужим…       Выместив на неодушевленном противнике заряд негативных эмоций, дыша тяжело и смотря расфокусированным взглядом в потолок, Фил, что лежал спиной на грязном полу, представлял детально, как умирают в страшных мучениях люди, из-за которых он свою жену на ряд страданий обрек.       — Со временем мы превратимся в совершенно других личностей, кем так боялись стать в детстве, — рассуждала Тома, глядя, как ветерок теребит жалюзи. — А ради кого такие жертвы? Кому они требуются?       — Люди, ради которых мы чем-то жертвуем, ни в чем не виноваты. Мы сами решаем, как жить.       — Да, конечно. Это не значит, что эти люди плохие. Ты все так же можешь продолжать их любить. Но твоя задача — любя их, перестать быть героем второго плана и украсить собой свою же жизнь…       Прижавшись к стене и подтянув к вздымающейся груди колени, Валера сидел на полу, пытаясь дыхание в норму привести. Закрыв глаза, сосредоточившись на рваных вдохах и выдохах, он события последних лет в памяти, точно любимую пластинку, крутил: доктор Сатана, Ленинград, Рижский рынок, «Курс-Инвест», похищение Томки, бандитский Петербург; чеченские бароны, убийство Громовых, у Санькиного дома финт киллерский…       — С меня хватит, — прошептал он, губы пересохшие облизнув.       Распахнув веки, Филатов увидел жизнь будто бы в новых красках и в ней не было больше места криминалу и лжи. Не было места таким людям, как Космос и Витя, и даже таким, как их возгордившийся бригадир.