Глава 7. «В заточении»

— Мне нужны свитки и чернила. — Хорошо, — ответил Итачи без колебаний, смотря на меня, лежащую у его ног, сверху вниз. — А теперь иди в комнату. И, повернувшись, пошёл к выходу. Подождите. Он что, проигнорировал? Не услышал? Паника, тихая и липкая, подползла к горлу. Эти свитки были моим единственным якорем, единственным шансом занять мозг чем-то, кроме ужаса. Я поднялась с пола. — Итачи-сан, — позвала я чуть громче, делая шаг за ним, — мне нужны свитки и чернила. Он остановился. Не сразу. Сделал ещё один, совершенно спокойный шаг, и только потом, плавно, как тень, развернулся. Его тёмные глаза встретились с моими, и в них не было ни раздражения, ни удивления. Лишь та же непроницаемая глубина. — Я услышал тебя в первый раз, — произнёс он ровным, лишённым упрёка голосом. — Твоя просьба принята к исполнению. Сейчас твоя задача — вернуться в отведённое помещение. Всё остальное — после. Он выдержал паузу, давая словам осесть, и его взгляд, казалось, снимал с меня мерку: понимает ли она иерархию приказов? — Иди, — повторил он тише, но так, что это прозвучало неоспоримее любого крика. — Да, конечно, — тут же выпалила я, машинально кивнув. — Сейчас. Пойду. Сейчас же. Я развернулась и почти побежала по коридору, чувствуя его взгляд на своей спине. Каждый шаг отдавался в висках одной и той же мыслью: «Идиотка, дура, ну конечно он услышал, он же всё слышит, он всё видит, надо было просто молчать и идти...» Наконец я дошла до знакомой двери, толкнула её и зашла внутрь. И только вдохнув странный воздух комнаты — пахло старыми свитками, воском и чем-то горьковатым, — я поняла, что зашла совсем не туда. Я застыла посреди чужой комнаты, впитывая её атмосферу. Абсолютный порядок, граничащий с неестественностью. Ни единой личной вещи, только минимализм, доведённый до абсурда. Даже воздух казался застывшим, неподвижным. Нет, это не мои покои. Я осторожно вернулась к двери, открыла замок, вышла в коридор… и почти столкнулась с Итачи. Внутри всё похолодело. Его тёмные глаза, обычно просто бесстрастные, теперь изучали меня с такой интенсивностью, будто я была сложным свитком, требующим расшифровки. — Я… перепутала… извините… Итачи не ответил. Его взгляд скользнул по моему лицу, заметно побледневшему, затем опустился к рукам, бессознательно сжимавшим подол кимоно. Задержался на дрожащих пальцах. Снова вернулся к глазам, выискивая в них что-то — искру лжи, притворства, может, намёк на скрытую угрозу. Под этим безмолвным, тяжёлым взглядом я почувствовала, как съёживаюсь. Плечи сами сгорбились, подбородок прижался к груди. Мне захотелось стать меньше, незаметнее, просто исчезнуть из поля его зрения. Казалось, он видит не только моё тело, но и каждый виток паники в моём мозгу, каждый удар сердца, кричащего «беги!». Каждая секунда молчания растягивалась в вечность. Он оценивал. Взвешивал. Решал. Наконец, его губы едва заметно шевельнулись: — Следуй за мной. Фраза прозвучала ровно, без угрозы, но и без капли снисхождения. Это был приказ. И от того, что за ним последует, у меня похолодела кровь в жилах. Мы шли по бесконечному каменному коридору, и с каждым шагом страх сжимал горло всё туже. Он шёл впереди, его плащ развевался, скрывая любые намёки на эмоции. Я шла, уставившись в его спину, и в голове крутилась лишь одна, истеричная мысль: «Всё, капец. Сейчас выведет в какое-нибудь помещение для пыток, или просто прирежет в тёмном углу, чтобы не мешала. Просто за то, что зашла в его комнату». — Итачи-сан... — тихо начала я, почти шёпотом, едва слышно над стуком собственного сердца. — А...куда? Итачи не обернулся. Не замедлил шаг. Он привёл меня к массивной, знакомой двери в главный зал, затем провёл меня мимо него, к другой, более скромной двери из тёмного дерева. Он постучал, и изнутри раздался ровный голос: — Войдите. Это был кабинет Пейна. Но не тот, где он представал во всех шести телах, а личный. Здесь был только один — тот, что с оранжевыми волосами. Он сидел за простым каменным столом, на котором лежало несколько свитков. Воздух был неподвижным и холодным. Итачи вошёл и встал по стойке «смирно», склонив голову. — Лидер. Пейн поднял на него свой сиренево-фиолетовый взгляд. — Докладывай. — Объект проникла в мои покои. По её словам, непреднамеренно. Пейн медленно перевёл этот безжизненный взгляд на меня. Я замерла у порога, чувствуя себя букашкой под лупой. Затем снова посмотрел на Учиху. — Ты разместил у входа в свои покои стандартные охранные барьеры? — Да. Печати тревоги и отталкивания. Достаточные, чтобы предупредить о вторжении или остановить рядового нарушителя. Но они не разрушены. — Она их не разрушила, — констатировал Пейн. Его голос был плоским, как поверхность воды. — Она их проигнорировала. Брови Итачи чуть-чуть, почти незаметно, сошлись. Этого было достаточно, чтобы понять масштаб того, что только что произошло. — Она игнорирует барьеры, — произнёс Пейн, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее интерес. Не человеческий, а скорее интерес учёного к редкому штамму вируса. — Сначала гендзюцу. Теперь — защитные печати. Абсолютный нейтралитет к структурам, созданным чакрой. Он наконец посмотрел на меня. Его глаза, казалось, просвечивали меня насквозь, видя не тело, а ту самую пустоту, которую они в мне обнаружили. — Ты вошла в его комнату, — сказал он. — Что ты почувствовала? Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Чисто. Очень чисто. И запах старого дерева. Всё. Пейн смотрел на меня с тем же каменным выражением, но в сиреневых глазах на мгновение мелькнуло нечто, что можно было бы принять за тень недоумения. Казалось, его разум, способный просчитывать многоходовые операции и анализировать сложнейшие техники, столкнулся с ответом, лежащим настолько далеко от ожидаемого, что он даже не был занесён в его внутренний протокол возможных реакций. Он медленно перевёл взгляд на Итачи, как бы ища подтверждения, что услышал правильно. Итачи сохранял бесстрастность, но лёгкий наклон его головы был красноречивее любых слов. — Чистота... и запах старого дерева, — повторил Пейн, и в его абсолютно ровном голосе прозвучала едва уловимая трещинка. Не раздражения, а скорее... когнитивного диссонанса. Он задал вопрос о тактико-стратегических параметрах оборонительных систем, а получил отзыв о качестве уборки и атмосферности интерьера. Он снова посмотрел на меня, и в этот раз его взгляд был тяжёлым, как свинец. Он изучал меня не как угрозу или инструмент, а как неисправный, крайне странный механизм. — Пройди сюда, — произнёс он ровным тоном. Я непонимающе моргнула, но ноги сами понесли меня вперёд, пока я не остановилась в паре шагов от его стола. Дрожь в коленях была предательской. Я ждала очередного вопроса, попытки докопаться до сути моего «дара». Но вместо этого Пейн просто наблюдал. Его сиреневые глаза, казалось, сканировали само пространство вокруг меня. — Как я и думал, — его голос прозвучал в гробовой тишине кабинета, — она игнорирует любые барьеры. — В лесу она тоже пересекла границу, несмотря на барьер, — тихо, но отчётливо произнёс Итачи. Его голос был негромким, но в тишине кабинета прозвучал как удар молота. Двое мужчин смотрели на меня. Молча. Их безмолвный диалог висел в воздухе, тяжёлый и невысказанный. Они складывали факты в единую, невозможную картину: пробуждение в центре охраняемой территории, безразличие к гендзюцу, игнорирование охранных печатей. Я была не просто аномалией. Я была дырой в самой ткани их мира, слепым пятном в системе, построенной на чакре. Пейн первым нарушил тишину, его решение было выверенным и холодным, как сталь. — Поместить её в камеру с усиленной дверью и механическим замком. Без каких-либо чакровых барьеров. Они бесполезны. Он повернул голову к Итачи. — Кисаме будет осуществлять наружную охрану. Его физическая сила и Самехада... — он сделал паузу, — будут достаточной мерой предосторожности. До выяснения полной природы её способностей. Итачи молча кивнул, принимая приказ, затем обратился ко мне: — Идём. Нас встретил тёмный коридор. Итачи шел быстро, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним. Мы не обменялись ни словом, пока он вёл меня по лабиринту коридоров, уходящих всё глубже и глубже в каменное сердце убежища. Наконец, он остановился перед неприметной железной дверью в скале. Открыл её и жестом велел войти. Я сделала шаг вперёд — и мир сжался до четырёх каменных стен, гладких, отполированных до мрачного блеска, без единой щели. В углу стояла деревянная скамья, прикованная цепью к стене, и больше — ничего. Ни окна, ни соломенной подстилки. Только камень, поглощающий свет и звук. Затем дверь захлопнулась с оглушительным лязгом. Я услышала, как с грохотом упал тяжёлый железный засов. Один. Второй. Третий. И тут меня накрыло. А если я навсегда здесь останусь? Больше ничего нет. Осталась только эта каменная коробка, ледяной воздух и тишина, такая густая, что ею можно было подавиться. Я медленно опустилась на каменный пол, прислонившись спиной к стене. Холод мгновенно просочился сквозь ткань, но я почти не чувствовала его. Внутри была пустота, куда более глубокая и холодная. Странно, но сил не было. Не было сил кричать, истерить. Была только всепоглощающая усталость. Голова бессильно упала на колени. Веки стали тяжёлыми, дыхание выровнялось, став медленным и глубоким, а всё вокруг начало расплываться. И я уснула. Прямо на голом, ледяном камне. Без снов, без мыслей, просто отключилась, как перегруженный механизм. За дверью же царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов. Время потеряло смысл. Я то проваливалась в глубокий, беспросветный сон, где не существовало ничего, даже ощущения собственного тела, то на мгновение всплывала к поверхности сознания. В эти редкие моменты я чувствовала лишь всепроникающую слабость, ломоту в костях от жесткого камня и абсолютную, оглушающую тишину вокруг. Затем сознание снова гасло, и я тонула в забытьи. По смутным внутренним ощущениям, по количеству таких всплытий и погружений, должно было пройти около двух дней. Два дня беспамятства стали для измотанной психики единственным спасением от реальности, оказавшейся невыносимой. Грохот засовов прозвучал оглушительно в гробовой тишине. Я даже не пошевелилась, когда дверь отворилась, впуская в мою каменную гробницу тусклый свет и массивную фигуру Кисаме. Он вошёл, и его шаги гулко раскатились по каменному полу. В руке он держал обычную миску с водой и ломоть хлеба. Поставил их на пол рядом со мной с таким видом, будто кормит бездомную собаку. — На, — бросил он коротко. — Небось, уже готова сдохнуть от голода. Его голос был грубым, но беззлобным, будто он констатировал погоду. Я не ответила, продолжая смотреть в стену. Он постоял мгновение, изучая мою неподвижную фигуру. — Лежать тут можно вечно, — произнёс он назидательно. — Стены от этого мягче не станут. А вот сил не останется даже на то, чтобы ненавидеть. Я медленно перевела на него взгляд. — А зачем... ненавидеть? — прошептала я. — Всё равно ничего не изменится. Кисаме фыркнул, но в его хриплом голосе прозвучала не насмешка, а нечто иное — почти что уважение к моему отчаянию. — Ненависть — уголь для печки. Без неё просто замёрзнешь в этой каменной берлоге. Даже если ничего не изменишь, гореть внутри — уже лучше, чем просто остыть. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась, но его слова, словно угли, тлели в темноте. И тут во мне что-то щёлкнуло. Вся эта пафосная атмосфера борьбы и выживания, его напыщенный спич про уголь и топливо — это было так нелепо в моей ситуации, что истерика подкатила к горлу. Я не сдержалась и скорчила самую дурацкую рожицу в сторону уже закрытой двери. — Бе-бе-бе, — передразнила я его хриплый бас, корча недовольную гримасу. — Уголь, топливо... Сиди тут и тлей, как сыр в погребе. Очень вдохновляюще, ага. Я снова плюхнулась на каменный пол, решив последовать его "мудрому" совету и продолжить тлеть. Но лежать скучно. Перевернулась на спину и начала изучать потолок. — Ладно, Кисаме, посмотрим, кто кого перетлеет, — пробормотала я и, к своему удивлению, обнаружила, что говорю с полной серьёзностью. И тут меня осенило. Я же могу устроить соревнование по тлению! С одной стороны — я. С другой стороны — кусок хлеба, оставленный Кисаме. Я аккуратно поставила хлеб напротив себя. — Ну что, друг, — торжественно произнесла я, — посмотрим, кто из нас быстрее покроется благородной плесенью. Ставлю на себя. У меня явно больше практики в сидении без дела. Прошло около часа. Хлеб лежал неподвижно. Я лежала неподвижно. — Ничья, — с удовлетворением констатировала я. — Оба великолепно бездействуем. Потом мне стало интересно, смогу ли я пролежать ровно столько, сколько составляет средняя продолжительность фильма. Прикинула в уме — около двух часов. Засекла время по собственному дыханию. Через неизвестный промежуток времени я с гордостью объявила: — Так, сдаюсь. Фильм, наверное, уже кончился. Возможно, даже с сиквелом. Из-за двери донёсся хриплый смешок, а затем удушливый кашель. Потом - приглушённое ругательство и лязг металла, будто кто-то с силой опёрся на рукоять меча. Далее я просто лежала в позе эмбриона. Время текло медленно, каждый час ощущался вечностью. Мне все это наскучило, и я села в позу лотоса: — Знаешь, — сказала я воображаемому психологу, — у меня тут небольшие проблемы с адаптацией. — Расскажите подробнее, — ответила я сама себе баритоном. — Ну, мои сокамерники... они все какие-то неразговорчивые. И склонны к насилию. — А вы пробовали их раскрепостить? Может, спеть хором? — Пробовала. Кисаме-сан сказал, что если я не замолчу, он превратит меня в суши. Снова хриплый смех за стеной. Вдоволь проведя время с воображаемым психологом, я снова прилегла. Взгляд скользнул в угол камеры. На каменном выступе всё это время сидел черный ворон. Мне это даже не показалось странным. Я присмотрелась к нему. Птица сидела неподвижно, лишь блестящие глаза следили за моими движениями. Я по-дурацки потянулась к хлебу и стала кидать на пол крошки. Ворон принял угощение с царственным видом. Когда еда закончилась, он не улетел. Я осторожно протянула руку, и к моему удивлению, он взгромоздился на мои пальцы. Я внимательно посмотрела на него, на его блестящие чёрные глаза, в которых отражалось пламя факела за решёткой. — А тебя-то за что посадили? — спросила я. Затем сказала: — Ну что, брат, теперь мы сокамерники. Буду звать тебя Кешой. Ворон — Кеша — сидел на моей руке, вытянувшись в струнку. Его чёрные перья отливали синевой в тусклом свете, словно отполированное воронёное железо. Он был удивительно лёгким, но в его посадке чувствовалась скрытая сила. Голова была гордо поднята, а тёмные глаза, окружённые едва заметным серым ободком, смотрели на меня с невозмутимым, почти надменным спокойствием. Казалось, он не просто птица, а древний страж, видевший на своём веку куда больше, чем все ниндзя Акацуки вместе взятые. Я осторожно провела пальцем по его груди. Перья были на удивление мягкими и упругими. — Значит, Кеша, — прошептала я. — Договорились. Он в ответ медленно моргнул, словно скрепляя нашу договорённость. В его молчаливой важности было что-то такое, отчего на душе стало чуть спокойнее. Пусть я в заточении, пусть мои сокамерники — маньяки и циники, но теперь у меня есть Кеша. А с верным вороном на плече и каменные стены кажутся не такими уж непреодолимыми. Весь день тянулся мучительно медленно. Выпускали меня отсюда только в туалет и помыться. И на том спасибо. Я сидела в камере, прислушиваясь к редким звукам из-за двери — шагам, отдалённым голосам, скрипу дверей. Временами я водила пальцем по каменному полу, рисуя воображаемые схемы или просто бессмысленные узоры. Временами - разговаривала с вороном. Когда сумерки начали сгущаться за решёткой, окрашивая камень в сизые тона, Кеша бесшумно исчез, оставив меня наедине с наступающей ночью. Я свернулась на холодном полу, но на этот раз одиночество не было таким всепоглощающим. Я закрыла глаза. Завтра будет новый день.