Глава 8. «Детерминация выбора»

За решёткой день начался не со света и не со смены караула, а с оглушительного крика за стеной. — Блядь, Какузу, это же ебаная кража! Деньги за ритуал — это святое! Ты что, своего Джашина никогда не предавал, сволочь экономичная?! Голос Хидана, хриплый и пронзительный, будто прорвал каменную толщу стен. Я вздрогнула и села, сердце заколотилось где-то в горле. Такого раньше не было. Обычно утро начиналось в гробовой тишине. И тут его крик перекрыл другой голос — холодный, ровный и неумолимый, словно скрежет камня по металлу. — Три месяца назад ты взял под отчет 75 тысяч рё на «ритуальные нужды», — звучало так, будто невидимый бухгалтер стоял за моей спиной. — При стандартной годовой ставке в 35% твой долг на сегодняшний день составляет… — Какие нахуй проценты?! — ревел Хидан. — Это жертвоприношение, блядь, а не инвестиционный вклад! Внезапно его яростный вопль оборвался. Я услышала тяжёлые шаги, приближающиеся к моей двери. — О, а это что за цирк? — ядовито протянул Хидан, явно обращаясь к моему стражу. — Синий урод, ты чего тут как столб вкопанный торчишь? Опять Пейн заставил нянькой при младенце работать? Или твоя зубастая палка тут кого-то вынюхивает? Послышалось короткое, хриплое ворчание Кисаме, но слов разобрать не удалось. — Так открой же, морской урод, дай взглянуть на это чудо! — потребовал Хидан. С лязгом отодвинулся засов, и дверь приоткрылась. В проёме показалось исхудалое лицо Хидана, испещрённое чёрными символами. Его малиновые глаза с безумным блеском медленно обшарили камеру, пока не остановились на мне, прижавшейся в углу. Я, не думая, прошептала: — О, новый сокамерник... И тут же заткнула себе рот ладонью, осознав, что сказала вслух. Но было поздно. Хидан замер, его бровь поползла вверх. На его лице медленно расползлась ухмылка, полная дикого веселья. — Слышали?! — рявкнул он через плечо, очевидно, к Кисаме. — Сокамерник, бля! Малышка меня сокамерником назвала! Он громко хохотнул, ударив костяшками пальцев по дверному косяку. — Ну что, синий урод, — сказал он Кисаме и вновь повернулся ко мне, — значит, я теперь тут прописан? Ладно, малышка, принимай гостя! Хидан, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь. Его высокая худая фигура казалась ещё более гротескной в тесном пространстве камеры. Он окинул взглядом голые стены, скудную миску с едой в углу и меня, прижавшуюся к стене. — Ну и кондёры у нас, — с презрением констатировал он. — Ни алтаря, ни свечей, даже крови на стенах нет. Блядь, даже в карцере у Джашина веселее. Он повернулся к Кисаме, который мрачно наблюдал за происходящим в дверном проёме. — Эй, акула, а где культурная программа? Где развлечения для новоприбывших? А то я как вошёл, так сразу спать захотел от этой благодати. Я невольно фыркнула, тут же прикрыв рот ладонью. Хидан услышал и повернул ко мне свою безумную ухмылку. — Ага, вот и хозяйка просыпается! Ну что, пустое место, чем собираешься гостя потчевать? Может, споёшь? Или станцуешь? А лучше — расскажешь, как это тебе удалось Пейну... — он многозначительно потер переносицу, явно намекая на известный всем инцидент. От такого напора, от такого пристального внимания, направленного прямо на меня, я растерялась. — Я... — мой голос прозвучал тихо и сдавленно. — Я могу... рассказать про гравитацию. Хидан замер на секунду, его бровь поползла вверх. Потом — оглушительный, истеричный хохот. Он даже схватился за живот. — Гра-ви-та-цию? — просипел он сквозь смех, вытирая мнимую слезу. — Блядь, малышка, ты охуенная! Я у тебя про пощёчину Пейну спрашиваю, а ты мне — про какую-то хуйню научную! Да ты вообще в себе? Или у тебя там, — он ткнул пальцем в мою сторону, — кроме пустоты ещё и библиотека завалялась? Я не стала ничего отвечать. Просто сидела и смотрела в одну точку на стене где-то за его плечом. Блядь. Попала в Наруто. Мечта. Исполнение желаний. А вместо фанатского трепета и восторга — вот это. Унижение. Насмешки. «Пустое место». От человека, чьи реплики я когда-то пересматривала по сто раз, цитировала и находила в них какую-то... грязную харизму. Голос Хидана был настоящим. Хриплым, живым, таким, каким я его и представляла. И от этого было в тысячу раз горше. Конечно, круто слышать его в реале. Но круто было бы слышать его где-нибудь на конвенции, а не в каменной дыре, когда он тычет в тебя пальцем и кричит, что ты — пустышка. Мне было не обидно. Мне было грустно. До тошноты. Как будто что-то очень важное и светлое, что я годами носила в себе, только что плюнули, растоптали и назвали дерьмом. Я просто сидела и смотрела сквозь него, чувствуя, как внутри что-то тихо и окончательно ломается. И тут за стеной раздался другой голос. Он явно принадлежал Какузу. — Хидан, пойдем, время — деньги. Хидан же, не обращая внимания и всё ещё хохоча, вдруг резко повернулся к Кисаме: — Слышишь, синий урод? — крикнул Хидан через плечо, не сводя с меня безумного взгляда. — Твоя будущая наживка для рыбалки совсем притихла! Думаешь, на такую пресную Самехада клюнет? Или она и твоему мечу покажется слишком невкусной? Я невольно отшатнулась к стене, сердце заколотилось. Шутка прозвучала слишком правдоподобно. — Хватит, — раздался спокойный, но не допускающий возражений голос Кисаме. — Прекрати пугать пленницу. Пейн приказал сохранить её в целости. Или ты хочешь объясняться с ним лично? Хидан скривился, словно проглотил что-то кислое. — Блядь, ну ты и зануда. Ладно, — Он бросил на меня последний взгляд. — Повезло тебе, пустое место, что синий урод такой блюститель правил. С этими словами он наконец вышел, оставив меня с Кисаме. Тот покачал головой и захлопнул дверь. Я медленно сползла по стене на пол. Я сидела, обхватив колени, и пыталась осмыслить абсурдность своего положения. Взгляд скользнул в угол камеры. На знакомом выступе вновь появился ворон. Его чёрные глаза смотрели на меня с тем же невозмутимым спокойствием. — Привет, Кеша, — поприветствовала его я и принялась методично разбрасывать крошки хлеба по полу. — Лови, — говорила я, кидая крошку за крошкой. — Лови, мой хороший. Ворон степенно спрыгнул с уступа и принялся склёвывать угощение. Каждое его движение было полно достоинства, будто он делал мне одолжение, принимая мою скромную пищу. — Вот так, — продолжала я, чувствуя, как глупый монолог успокаивает нервы. — Ты ешь, а я буду рассказывать тебе о своих проблемах. Идеальная терапевтическая сессия. Только не вздумай превратиться в человека и начать цитировать священные тексты, ладно? Кеша каркнул коротко, словно давая обещание. И в этот момент, наблюдая за тем, как ворон с достоинством поедает хлебные крошки в моей каменной тюрьме, я почувствовала, что возможно, ещё не всё потеряно. У меня появился друг. К вечеру, когда скука и одиночество стали совсем невыносимыми, я начала делиться с Кешей тем, что было у меня в голове. — А знаешь, — шептала я, глядя на ворона, сидевшего на моей руке. — Фотоны — удивительные частицы. Они не имеют массы покоя и всегда движутся со скоростью света. Для них времени не существует. Кеша медленно моргнул, его тёмные глаза казались бездонными. Казалось, он действительно пытался осмыслить эту информацию. — А гравитация, — продолжала я, уже увлекаясь, — Это не сила притяжения, как думали раньше. Это искривление пространства-времени. Массивные объекты, вроде планет, просто прогибают ткань реальности вокруг себя. — Я свободной рукой провела по воздуху, представляя эти невидимые поля. Ворон издал тихое горловое карканье, словно спрашивая: «И что?» — Самое странное, — не унималась я, — квантовая запутанность. Если две частицы связаны, они могут мгновенно влиять друг на друга, даже если их разнести на противоположные концы Вселенной. Эйнштейн называл это "жутким действием на расстоянии". Ворон внезапно встрепенулся и бесшумно исчез в темноте, словно его отозвали. Я замолчала, оставшись в полной тишине. Подошла к кувшину, сделала несколько глотков тёплой воды, затем медленно опустилась на пол у стены, ощущая холод камня через тонкую ткань кимоно. Закрыв глаза, я погрузилась в воспоминания. Третий курс. Лекция по квантовой механике. Профессор Иванов, седой мужчина с горящими глазами, выводил на доске формулу волновой функции. — Запомните, — его голос звенел от воодушевления, — если классическая физика — это оркестр, где у каждой частицы своя партия, то квантовый мир — это джазовая импровизация! Частица здесь и там, пока вы на неё не посмотрите! Он обвёл аудиторию взглядом, останавливаясь на мне. — Погребальская! Прокомментируйте принцип суперпозиции. Я сглотнула, чувствуя, как краснею под пристальными взглядами одногруппников. — Это когда квантовая система находится во всех возможных состояниях одновременно... — начала я неуверенно. — Неужели! — профессор ударил указкой по доске. — А теперь представьте, что вы — электрон. Вы одновременно и в аудитории, и в столовой, и дома в кровати! Пока я на вас не посмотрел! В аудитории раздался смех. Я невольно улыбнулась. — А теперь серьёзно, — профессор внезапно стал строгим. — Формула Шрёдингера. Кто сможет вывести? Я оторвалась из воспоминаний, и теперь просто сидела в каменной тюрьме, водила пальцем по шершавому камню пола, мысленно воспроизводя эти знакомые знаки. Уравнение, описывающее эволюцию квантовой системы во времени. Такая элегантная, такая простая в записи и такая бездонная в своих следствиях... «Если я — квантовая система, — подумала я, — то в какой суперпозиции я нахожусь сейчас? И когда произойдёт коллапс волновой функции?» Мысли прервал тихий скрип открывающейся двери. На пороге, как всегда бесшумно, стоял Итачи. Его тёмные глаза внимательно изучали меня, сидящую на полу. — Пойдём, — произнёс он ровным голосом, не оставляя пространства для возражений. Сердце ёкнуло. Куда? Зачем? Но вопросы застряли в горле. Я молча поднялась и вышла в коридор, чувствуя на себе его спокойный взгляд в спину. И вот, я снова стою перед богом шиноби. — Садись. Я опустилась на указанный стул, сжимая руки на коленях. — Твой мир, — начал Пейн без предисловий. — Опиши его политическое устройство. Я замерла. — Демократия? Геополитика? С чего начать? — Кто управляет миром? - задал вопрос, глядя своим ледяным взглядом на меня. — У нас... нет единого правителя, — осторожно начала я. — Есть разные государства, они заключают соглашения... Иногда воюют. — Экономика? — последовал следующий вопрос. — Основана на деньгах. Золото давно не является стандартом, в основном — цифровые расчёты. Есть фондовые рынки, международная торговля... Пейн слушал не двигаясь, но я чувствовала, как его внимание прожигает меня насквозь. — Технологии, — произнёс он. — Ты упоминала летательные аппараты. Что ещё? Я начала перечислять, сбивчиво, путаясь: интернет, смартфоны, ядерная энергия, генная инженерия... Говорила о космических станциях и искусственном интеллекте. Чем больше я рассказывала, тем нереальнее это всё звучало даже для меня самой. Пейн не перебивал. Когда я замолчала, в комнате повисла тяжёлая пауза. — Ты учишься на биоинженера, — прозвучал в голове его ровный голос. — Что ты знаешь? На что способна твоя наука? Вопрос застал меня врасплох, но коснулся той самой области, где я чувствовала себя уверенно. Я выпрямилась, голос перестал дрожать. — Мы можем редактировать геном, как текст, — начала я, глядя прямо в его сиреневые глаза. — Вырезать дефектные гены, вставлять новые. Создавать бактерии, которые производят лекарства, или растения, которые не боятся вредителей. Мы выращиваем ткани в пробирках — кожу, хрящи, даже фрагменты органов. Я говорила всё быстрее, забыв о страхе, с горящими глазами перечисляя достижения своей науки: — Мы работаем с биосенсерами на основе антител и ферментов, которые могут обнаружить одну молекулу патогена в миллилитре крови. Изучаем стволовые клетки и механизмы клеточной смерти. Я... — я сделала паузу, — я была отличницей. Сдала все экзамены на максимальные баллы. Могла по последовательности аминокислот предсказать третичную структуру белка и его функцию. Пейн слушал с тем же каменным выражением, но в воздухе висела интенсивность его внимания. — Ты можешь воссоздать эти знания здесь? — спросил он наконец. — С нашими ресурсами? Я замерла, осознавая чудовищный вес этого вопроса. Воздух в каменном помещении стал густым и тяжёлым, словно его можно было резать ножом. Каждая секунда молчания отдавалась гулким эхом в висках. — Без оборудования... без литературы... — я медленно покачала головой, чувствуя, как сохнет во рту. — Но основы... теорию... Да, могу. Я замолкла, ожидая, что же бог шиноби скажет дальше. — И теперь главный вопрос, — прозвучало в моей голове, и каждый следующий слог падал с весом свинцовой гири. — Готова ли ты служить нам? Все свои знания, все способности — направить на достижение целей Акацуки? Пейн не двигался. Его сиреневые глаза, холодные и всевидящие, будто просвечивали меня насквозь, выискивая малейшую тень лжи или нерешительности. Казалось, сама комната затаила дыхание в ожидании моего ответа. В голове пронеслись обрывки воспоминаний, яркие и болезненные. Трагедия клана Учиха — не просто сюжетный поворот, а кровавая ночь, где старший брат выбирал между деревней и семьёй. Сасори, навсегда застывший в теле куклы, словно пытаясь остановить время. Пейн, чья боль породила целую философию разрушения. Хидан, чьё фанатичное безумие скрывало экзистенциальную пустоту. Даже Кисаме с его циничной прямотой был порождением системы, где сильные пожирают слабых. Эти люди не были картонными злодеями. Их истории, их травмы, их искажённые идеалы когда-то заставляли меня сопереживать им через четвёртую стену. А теперь они стали моей реальностью — живыми, дышащими существами со всей сложностью их изломанных судеб. И сейчас они были реальны. И их лидер спрашивал меня, готова ли я присоединиться к ним. Не как пленница, не как объект изучения, а как союзник. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Это был перекрёсток. Момент, который определит всё. Я решительно подняла взгляд на Пейна: — Да. Пейн медленно, почти механически, кивнул. В его сиреневых глазах не было ни одобрения, ни разочарования — лишь холодное удовлетворение от решения логической задачи. — Правильный ответ, — прозвучало в моей голове, и в этих словах была ледяная сталь. — Если бы он был другим, я бы убил тебя прямо сейчас. Он жестом, не допускающим возражений, указал на дверь. Протянув руку к ручке двери, я не ушла. Сначала колебалась в нерешительности, затем всё же произнесла: — А что мне будет за то, что я… ну, вас… обувью… Пейн замер. Он изучал меня с таким пристальным вниманием, будто снова увидел перед собой не просто аномалию или инструмент, а нечто сложное и непредсказуемое. Эта немая сцена длилась вечность. Воздух в комнате стал густым от невысказанных вопросов. Наконец он произнёс: — Сейчас твоя жизнь зависит от другого — от способности быть полезной. Не заставляй меня сожалеть о своём решении оставить тебя в живых. И я вышла. Дверь бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая меня от всевидящего взгляда Пейна. В коридоре, как тень, меня ждал Итачи. Он молча развернулся и пошёл, и я, на автомате, поплелась за ним. Мы шли знакомыми коридорами, но через несколько поворотов я с удивлением поняла, что это не путь назад, в каменную тюрьму. Это была дорога к той самой небольшой комнате с кроватью и столом, где я жила до своего «провала» с барьером. — Итачи-сан, — осторожно нарушила я молчание, едва поспевая за его широким шагом. — А куда мы идём? — В твою комнату, — последовал ровный, ничем не окрашенный ответ. Понятно. Видимо, Пейн распорядился перевести меня из камеры обратно. Мы прошли ещё несколько метров в тишине, прежде чем я снова набралась смелости. — Итачи-сан, можно один вопрос? Он остановился и медленно повернулся. Его тёмные глаза уставились на меня с привычной бездонной глубиной, но в них не было нетерпения — лишь ожидание. — А можно мне из камеры забрать ворона? Я не знаю, как он там оказался, но я не хочу, чтобы он остался там. — Затем добавила, пытаясь сделать просьбу более убедительной: — Его зовут Кеша. Лицо Итачи было бесстрастным и оставалось неподвижным, но я могла поклясться, что уголок его рта дёрнулся. Всего на миллиметр. — Кеша, — повторил он своим ровным, безэмоциональным голосом. — Понятно.