Глава 41. «Решение Пейна»

БЛЯЯЯЯЯ. Мысль ударила куда-то в солнечное сплетение, разорвала внутренности на кровавые ошмётки, собрала их обратно и ударила снова. Я стояла, не дыша, глядя на Пейна, который смотрел на Итачи с лицом, не выражающим ровным счётом ничего. — Лидер, я ослышался? — ледяным тоном уточнил Итачи. Глаза Пейна были сиреневые, холодные, абсолютно серьёзные. В них была воля, которая двигает мирами, ломает судьбы и превращает живых людей в инструменты для великой цели. Он смотрел так, будто видел уже миллион таких же моментов — и миллион ещё впереди. — Нет. Не ослышался. От Итачи вдруг повеяло таким холодом, что воздух в кабинете треснул. Запахло озоном — как после грозы, которая так и не грянула. — Это безумие, — сказал он. На лице Кисаме было написано великое вселенское охренение, которое бывает у свидетеля конца света. Сам он стоял неподвижно, как скала, в которую только что ударила молния. Я же стояла, ни жива ни мертва. Нет. Не может быть. Я ослышалась. Или сплю. Или это всё ещё галлюцинации после «Грёз старого болота». Потому что такого не бывает даже в самых больных снах. Слова доносились до меня как сквозь толщу воды. — Она не поддаётся классификации, Учиха. Это делает её одновременно и самым ценным, и самым уязвимым активом организации. Её нельзя изучить — она меняет правила каждый раз, когда мы думаем, что поняли принцип. Её нельзя контролировать стандартными методами — барьеры не работают, гендзюцу не действует, сенсоры не видят. Её нельзя изолировать — она найдёт способ устроить хаос из ничего, как ты уже убедился. — Единственный, кто способен минимизировать её разрушительный потенциал и направлять его в полезное русло — это ты. Ты уже фактически выполняешь эту функцию: наблюдаешь, обучаешь, корректируешь, спасаешь от последствий её же собственной глупости. Но твой статус надзирателя не даёт тебе законной власти над ней — ни перед организацией, ни перед ней самой, ни перед внешним миром. Если она совершит что-то, что привлечёт внимание врагов, они увидят в ней всего лишь пленницу, которую можно перехватить. Если она попытается сбежать — у тебя не будет формальных оснований её удерживать, кроме прямого приказа, который она может оспорить. Если она погибнет — мы потеряем уникальный ресурс, и ты не сможешь ничего сделать, потому что не будешь иметь права вмешиваться в её жизнь на более глубоком уровне, чем надзиратель. — Брак решает все эти проблемы одновременно. Во-первых, это официально закрепляет её статус при организации — она становится не объектом, а её членом. Во-вторых, это даёт тебе легитимную власть над ней — как муж ты имеешь право принимать решения, которые надзирателю не позволены. В-третьих, это создаёт юридический барьер для внешних посягательств — нападение на жену члена Акацуки — это повод для войны, который никто не захочет провоцировать. В-четвёртых, это выводит меня из операционного управления ею — все вопросы, связанные с её обучением, дисциплиной, безопасностью и последствиями её хаоса, переходят в твою исключительную ответственность. Я больше не буду тратить время на разбор того, почему она вырвала шест на сцене или устроила экзорцизм над целью. Это станет твоей проблемой. Твоей — и только твоей. — А для тебя, Учиха, это решение даёт то, чего тебе не хватает уже давно — определённость. Ты больше не будешь балансировать между ролью тюремщика, учителя и защитника. Ты будешь просто мужем. Это проще. Это понятнее. Это эффективнее. Я стояла. Бледная. Смотрела в одну точку на стене. Я словно вылетела в астрал. Где-то там, внизу, осталась моя оболочка. А я парила где-то под потолком, наблюдая за собой со стороны. Слышала слова Пейна — каждое, отчётливо, до звона в ушах. Но видела только размытые пятна: сиреневые глаза, рыжие волосы, чёрный силуэт Итачи у стены. Мир распался на звук и цвет. И не собирался собираться обратно. — Погребальская... — голос Кисаме прозвучал откуда-то издалека, непривычно — без обычной хриплой насмешки, а с какой-то странной, почти неуверенной нотой. — У тебя кровь. Я медленно поднесла руку к лицу. Коснулась верхней губы. Пальцы стали липкими и тёплыми. Отняла ладонь, посмотрела на неё. Действительно. Кровь. Из носа бежала кровь. Астрал продолжался. — Учиха, — слова упали тяжело, как камень в воду. — Я жду ответа. — Она ребёнок, лидер. — Все мы дети перед лицом вечности, Учиха. Разница лишь в том, кто берёт на себя ответственность за другого. Она не ребёнок. По законам Страны Огня, Страны Дождя, любой из великих держав — она давно взрослая. Не путай её инфантильность с юридическим статусом. — Она не станет моей женой, лидер. Она станет моей обузой. Я буду не мужем — я буду нянькой. А она будет не женой — она будет пациентом. Вы этого добиваетесь? — А ты сделай, чтобы стала. Принуждение, убеждение, воспитание — какая разница? Главное — результат. А результат — она твоя. И не важно, как ты этого добьёшься. — Вы приказываете мне жениться, лидер. Но не можете приказать мне хотеть. Приказать ей хотеть. А без этого брак — пустая формальность. Формальности, как вы сами говорили, хаос не удержат. — Ты не хочешь жениться. Она не хочет замуж. Идеальная пара. У вас хотя бы это общее. А общее «не хочу» — это уже основа для договора. Используй это. — Общее «не хочу» — это не основа. Это тупик. Два человека, которые не хотят быть вместе, не станут парой от того, что вы подписали бумагу. — Бумаги не нужны, Учиха. Брак в Акацуки — это не контракт. Это клятва на чакре. Нарушивший её теряет всё. Не только доверие — способность владеть собой. —...Это безумие. Пейн даже не шелохнулся. — Ты отказываешься? — спросил он. Голос — ровный, как поверхность мёртвого озера. — Хорошо. Тогда я найду другого. Он перевёл взгляд на Кисаме. — Кисаме, ты не против? Кисаме молчал. Смотрел в пол. Даже не шелохнулся. — Вижу, ты не в восторге. Пейн не стал ждать ответа. Его взгляд скользнул дальше, в пустоту, перебирая невидимые варианты. — Дейдара? Подорвёт. Сасори? Сделает из неё куклу. Какузу? Продаст по частям. Хидан? Развратит. Тоби? Не его роль. Тишина. Пейн снова посмотрел на Итачи. В его взгляде не было ни угрозы, ни давления — только ледяная констатация факта, от которой становилось не по себе. — Выходит, выбор невелик, — сказал он. — Или ты, Учиха. Или никто. А никто, как ты понимаешь, не вариант. Итачи стоял неподвижно. Его руки были скрещены на груди, пальцы — впились в ткань плаща с той спокойной, пугающей силой, которая не сулила ничего хорошего. — Вы правы, лидер, — тихо, но ровно произнёс он. — Выбор невелик. Но вы забыли одну деталь: если я соглашусь — это будет мой брак. Мои правила. Мои методы. Если вы хотите, чтобы я женился на ней, вы принимаете это. Без права вето. Между ними словно молния пробежала — немая, но осязаемая. Воздух треснул. И всё встало на свои места. — Хорошо, Учиха. Пусть будет по-твоему. Но женитьба состоится. Пауза. Тишину прорезал мой голос. — Ебать меня штырит…! Мир плыл. Стены кабинета растянулись в длинные серые полосы, смазанные, как акварель под дождём. Силуэт Пейна раздвоился, потом собрался обратно, но криво — плечо съехало набок, рыжие волосы поплыли в сторону, будто под водой. Внутри всё тряслось. Мелко. Противно. Я запрокинула голову, пытаясь остановить поток. Кровь не слушалась — она лилась по губам, по подбородку, по платью… Я зажала нос пальцами, наклонила голову обратно. Кровь потекла в горло — горячо, солёно, противно. Я сглотнула и поморщилась. Голова гудела. В ушах звенело. Перед глазами плыли фиолетовые круги. Мир качало, как палубу во время шторма, и я не знала, то ли меня сейчас вырвет, то ли я просто вырублюсь прямо здесь, на полу кабинета Пейна, и проснусь в своей комнате, в своей постели. Внезапно кто-то придавил меня к полу. Чьи-то лапищи легли мне на плечи, сжали, и мир накренился — меня принудительно согнули, усадили, заставили сидеть. Голос — хриплый, знакомый, без обычной насмешки. Кисаме. — Не запрокидывай голову. Так кровь в горло течёт. Зальёшь лёгкие — будешь кашлять ещё неделю. Держи. Он сунул мне в руку что-то шуршащее — смятый, чистый платок. Я сразу приложила его к носу. Ткань мгновенно пропиталась кровью, стала тёплой, липкой. — Вот как она реагирует на перспективу остаться без защиты, Учиха, — произнёс Пейн, наблюдая за этой картиной. — Кровь, паника, ступор. Она не выживет без тебя. Брак — это не наказание. Это спасение. Я сидела, зажимала нос окровавленным платком и тупо соображала: «Пейн сейчас извращает, напрочь переворачивает причинно-следственные связи. Я в ужасе не от того, что останусь без защиты. Я в ужасе от замужества.» — Учиха. Завтра жду тебя. Для обсуждения деталей. Вот она, последняя фраза лидера. Он уже сам всё решил. Обсуждение ради приличия. Итачи посмотрел на Пейна. Долго. Тяжело. Без слов. Потом перевёл взгляд на меня — на платок, на кровь, на пустые глаза. — Хорошо, лидер, — сказал он ровно. — Идите, — добавил Пейн, уже не поднимая головы от свитка. — И приведите её в порядок. Кисаме молча подхватил меня под локоть, приподнимая с пола. Всё закружилось — стены, лампы, лица — я едва не упала, но его рука, тяжёлая и надёжная, удержала меня. Он развернул меня к выходу и повёл, не выпуская локтя. Мы вышли в тёмный коридор. Дверь за нами закрылась с глухим, окончательным стуком. Тишина. Итачи шёл впереди. Не оборачивался, не сбавлял шаг — просто шёл, и его чёрный плащ развевался в такт движениям, как знамя, которое несут на врага. Или на похороны. Я смотрела ему в спину и думала: интересно, он злится? Или ему просто плевать? Или он тоже в ахуе, просто умеет это скрывать? *** Вода в купели давно стекла, оставив на камне мокрый, блестящий след, как память о том, что ещё минуту назад я стояла там, смотрела, как розовые разводы растворяются в воде. Ранки на коленях и руках болели. Нос болел. Но кровь уже не текла. Я — чистая, вымытая и переодетая, сидела на краю кровати с закрытыми глазами. Тьма под веками дрожала мелкими оранжевыми кругами. И в этой темноте, тёплой и зыбкой, как болотная топь, я вдруг провалилась куда-то глубоко, в самое нутро страха. Древнего, что просыпается в звере, когда он загоняет себя в ловушку, и в женщине, когда она понимает, что её судьбу решили за неё. Мне очень нравился Итачи. Как персонаж. Как герой. Как личность, высеченная изо льда и боли, которую я наблюдала с другой стороны экрана, восхищаясь, сопереживая, не дыша в самые страшные моменты. Я буквально фанатела от него. Его голос, его глаза, его бесконечная, вселенская усталость, которую он носил в себе, как ношу, тяжёлую для десятерых. И сейчас, здесь, в этом мире, мне безумно нравилось проводить с ним время. Хотя если честно — не всегда. Потому что он мешал. Мешал делать то, что я любила больше всего на свете — сходить с ума. Но думать о браке с ним… Святотатство. Нелепая, неуклюжая, краснеющая по любому поводу — и вдруг жена Учихи Итачи. Жена человека, который никогда не краснеет, не смущается, не отводит взгляд. Жена статуи, бога, легенды… Он посмотрит — и я покраснею. Запнусь. Скажу какую-нибудь глупость. Или вообще ничего не скажу, просто буду стоять и трястись, как осиновый лист. А он будет смотреть. Он будет смотреть на меня — и видеть каждый мой промах, каждую неловкость, каждый приступ паники. И конечно же ему это не понравится. Что же мне делать? Сбежать к Орочимару? Он, конечно, маньяк и змея, но у него хотя бы не будет ко мне романтических чувств. Максимум — захочет препарировать. Или, быть может, вытворить какую-нибудь хрень, чтобы все поняли, что я невменяемая? Устроить небольшой пожар в главном зале? Начать читать лекцию о квантовой запутанности посреди ужина? Сплясать гопак на столе у Пейна? Застрелиться из АК-47? Нет, жить хочу. Даже в этом аду, даже с этим браком. Хочу. Вдруг в голову пришла идея. Такая ослепительная, такая безумная, что я даже улыбнулась. Пейн сказал Итачи завтра прийти к нему — обсудить детали брака. А что, если Итачи завтра скажет «нет»? Конечно же, он не скажет. Он будет молчать, смотреть в пустоту и выполнять приказ. Потому что он Учиха Итачи, а Учихи Итачи не отказываются. Но сделать так, чтобы Пейн услышал «нет»... это могу я. Если я освою технику перевоплощения — хенге, то смогу превратиться в Итачи. Прийти к Пейну от его лица. И заявить: «Лидер, я подумал. Я не женюсь на этой девушке. Вопрос закрыт». Какой же я гений! Осталось только научиться складывать печать и говорить голосом Итачи. Глупости, правда? Несколько часов тренировок — и я спасу себя от замужества. Я открыла рот, чтобы набрать в грудь воздуха для следующей безумной мысли, как вдруг... Дверь с грохотом влетела в стену. Даже не так. Её выбили. С ноги. Или плечом. В проёме стоял Хидан. Весь — порыв, ветер, безумие, которое не умещается в каменные коридоры. Его глаза горели, волосы торчали в разные стороны, а губы кривились в предвкушении: сейчас будет весело. Или кроваво. Или и то, и другое. — Погребальская! — рявкнул он с порога. — Я слышал, ты там устроила, блядь, цирк! Я подскочила на кровати от испуга. Хидан влетел, как смерч, остановился посреди комнаты, упёр руки в бока и уставился на меня горящими глазами. — Погребальская, ты не представляешь, — он говорил, расхаживая по комнате и жестикулируя, — Кисаме РЖАЛ. Я его таким не видел со времён той миссии в Стране Волн, когда он акулой прикинулся и напугал рыбаков до усрачки. Он сказал, ты вырвала какой-то шест! На сцене! Я сначала просто смотрела на него, моргая. Хидан. В этой жизни, где меня только что сосватали за Учиху Итачи, даже появление безумного фанатика с серпом — это лучик света. Хоть поболтаем. Хоть поржём. И я мгновенно переключилась. — Я и не только шест вырвала, — брякнула я. — Ещё и Гэнзо убила. На моём лице просияла улыбка. Стоп. Когда я научилась не стесняться улыбаться? Наверное, Хидан на меня так влияет. Потому что с ним я могу позволить себе быть дурой. Хидан медленно, очень медленно опустился на корточки. Посмотрел на меня снизу вверх — как смотрят на редкое, уникальное явление природы. На его лице отобразилось абсолютное, вселенское осознание величия момента. — Погребальская, — сказал он наконец. — Ты только что одним предложением переплюнула всё, что я слышал за последние десять лет. — Это хорошо или плохо? — спросила я. — Я хрен его знает, — честно признался он. — Но это, блядь, эпично. Рассказывай. И сел на пол, приготовившись слушать. — Ну, в общем, танцевала я стриптиз. Случайно приложила чакру, шест вылетел. Я держу шест, стою на сцене, охрана, — слова лились сами, без остановки. — И тут Кисаме. Говорит: «А девчонка хорошая. А шест я вам новый куплю. Завтра. Или когда проснусь». Хидан слушал, не перебивая. Его глаза становились всё круглее. — ...А потом я говорю: если кровать старая, то доски скрипят. Гэнзо мне говорит: и если ты думаешь, что это доски, которые скрипят... — я запнулась, поморщилась. — Короче, неважно. Повел меня наверх. И там я провела ему обряд экзорцизма. Хидан сидел с открытым ртом. Его глаза стали такими круглыми, что, казалось, сейчас выкатятся на пол и покатятся в угол. — Что? — переспросил он хрипло. — Обряд, говорю. Экзорцизм. Шесть свечей. Заклинание. Потом игла в шею. Ну и... — я махнула рукой, заканчивая мысль, — труп. — А потом? — Сняла ключ. Подошла к окну. Подала сигнал. — А потом, блядь?! — рявкнул он. — Выпрыгнула. — ИЗ ОКНА?! — заорал Хидан, вскакивая с места. — Погребальская?! Ты в платье, из окна, блядь?! С какого хуя?! — А что мне оставалось? — пожала я плечами. — Дверь — это риск. Окно — это быстро. Он схватился за голову. Заходил по комнате. Задышал ещё чаще — кажется, у него начиналась паническая атака, только наоборот. Не от страха. От восторга. — Представляю, — зашипел он, почти задыхаясь, — представляю, блядь, эту картину! Учиха Итачи стоит под окном, смотрит на звёзды, на луну, на дождь, медитирует, блядь, о вечном, и тут сверху — БАЦ! — ты летишь! С выражением лица «ну всё, пиздец»! Сука, я бы отдал всё, чтобы увидеть его лицо в этот момент! Он ебаное дерево, но тут бы, наверное, даже у него бровь дёрнулась! Он резко остановился, уставился на меня. — И что он? Стоял? Смотрел? Ты ему на голову приземлилась, что ли?! — Нет, я искала туфли в траве, — поправила я. — У меня вторая потерялась, а я без них как без рук. Ползаю на четвереньках, шарию в темноте, матом ругаюсь. И тут ощупываю чью-то ногу. Сначала думала — коряга. А поднимаю голову — Итачи-сан. А, забыла, — махнула рукой я. — До этого я ещё села на колени к Ита… — я поперхнулась. Хидан медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его глаза — обычно безумные, горящие, смеющиеся — сейчас были просто... огромными. В них не было ничего. Ни насмешки, ни веселья. Только абсолютный, первобытный шок. — Села, — повторил он. Голос — чужой, сдавленный, будто он сам себя душил. — На колени. К Итачи? Блядь, ну зачем я это сказала? Хидан вскочил на ноги. — К Итачи?! — его голос сорвался на хрип, на фальцет, на какой-то нечеловеческий звук, которого я от него никогда не слышала. — Ты села на колени к Учихе Итачи?! Добровольно?! — Он был под хенге, — затараторила я. — Я думала, это Гэнзо! Я не знала! — Какая, блядь, разница, под чем он был?! — Хидан схватился за голову, заходил по комнате, как зверь в клетке. — Ты. Села. На колени. К Итачи. Погребальская, ты... ты... ты понимаешь, что ты сделала? — Я пыталась его соблазнить! — выпалила я. — По заданию! Хидан замер. — Ты соблазняла Итачи? — Нет, я соблазняла Гэнзо! А это оказался Итачи! — Но он-то знал, что это он, — тихо сказал Хидан. Мы посмотрели друг на друга. — Погребальская, — Хидан опустился на пол, прямо там, где стоял. — Ты понимаешь, — сказал он, глядя в стену, — что он теперь будет думать, что ты его добиваешься? — Что?.. — Ну а как иначе? Ты пришла, села на колени, начала что-то шептать... Он, конечно, понял, что ты перепутала. Но осадочек-то остался. — Какой осадочек?! — мой голос сорвался на визг. — Такой, — Хидан пожал плечами. — Что ты в полном дерьме. — Это не смешно, — прошептала я. — А я и не смеюсь, — сказал Хидан. И правда не смеялся. — Я просто... перевариваю. Ты села на колени к Итачи. Ты. Добровольно. И он тебя не скинул. — Я же сказала — он был под хенге! — Ему ничего не мешало встать и уйти. Или сказать «ты ошиблась». Но он остался. И позволил тебе сидеть у него на коленях. Пока ты пыталась его соблазнить. — Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь, — он поднял на меня глаза, и в них было что-то новое — не насмешка, не восторг, а тихая, почти незнакомая серьёзность. — Ты в дерьме не потому, что села к нему на колени. А потому, что он тебя не скинул. И теперь сделает всё, чтобы ты ни к кому другому не села. Он замолчал. Я замолчала. Тишина стала такой плотной, что воздух, казалось, застыл — ни движения, ни звука, только мерцание лампы отражалось на стенах, только тени покачивались, как водоросли на медленном течении. Я смотрела в пол, в никуда, в ту самую пустоту, которая разлилась внутри после разговора в кабинете Пейна. И в этой пустоте, на самом дне, вызрела одна единственная мысль: я должна рассказать. — Хидан, — сказала я тихо, поднимая голову. — Мы поженимся. Хидан замер. Перестал моргать. — ЧЁ-О-О-О?! — заорал он на весь коридор. — Пейн приказал Итачи-сану жениться на мне… — прошептала я. — Пейн? Пейн, блядь, приказал Итачи жениться на тебе? На тебе?! Погребальская?! — Да, — кивнула я. Он подскочил ко мне, вцепился в плечи, заглянул в глаза — и вдруг отпустил. Отшатнулся к стене. Уставился в потолок. И заорал так, что, наверное, в соседнем убежище услышали: — ДА У ПЕЙНА КУКУХА ПОЕХАЛА!!! СУКА, БЛЯЯЯЯЯЯ, Я ЭТО ЗНАЛ! ДАВНО ПОДОЗРЕВАЛ, ЧТО ОН НЕ В СЕБЕ! А ТЕПЕРЬ ОКОНЧАТЕЛЬНО — ПОЕХАЛА!!! Он заметался по комнате, как зверь в клетке, сбивая всё на своём пути. Что-то грохнуло — может, кружка, может, сам Хидан об стену. Я не успевала следить. — ЕМУ В ДУРКУ НАДО! — орал он, не обращаясь ни к кому. — В ДУРКУ, БЛЯДЬ, В ПАЛАТУ С МЯГКИМИ СТЕНАМИ, ЧТОБЫ ОН ТАМ РИННЕНГАН СВОЙ В ПОТОЛОК НАПРАВЛЯЛ И МНИМЫХ ДРУЗЕЙ ОХУРОВЫВАЛ! — Хидан, потише... — ПОТИШЕ?! — он резко развернулся, ткнул в меня пальцем. — Ты, Погребальская, только что сказала, что ПЕЙН — ПЕЙН, КОТОРЫЙ БОГ, КОТОРЫЙ ПРОРОК, КОТОРЫЙ ЛИДЕР АКАЦУКИ — ПРИКАЗАЛ ИТАЧИ НА ТЕБЕ ЖЕНИТЬСЯ! НА ТЕБЕ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?! — Что?... — ЧТО У ПЕЙНА КУКУХА ОКОНЧАТЕЛЬНО И ПОЖИЗНЕННО ПРОШЛА ОГОНЬ, ВОДУ И МЕДНЫЕ ТРУБЫ! БОЛЬШЕ НЕ НА ЧТО НАДЕЯТЬСЯ! ВСЁ! МИР ПРИШЁЛ В КОНЕЦ! Он остановился, тяжело дыша, провёл рукой по волосам — и вдруг замер. Посмотрел на меня. В его глазах безумие медленно сменялось чем-то другим. Страхом. Уважением. Шоком. — Погребальская, — сказал он уже тише, но всё ещё на грани истерики. — Ты сейчас реально, блядь, выходишь замуж за Учиху Итачи. По приказу самого ебаного Пейна, у которого крыша поехала окончательно и бесповоротно. — Тише… — Я в ахуе, — продолжал Хидан громко. — Я просто в ахуе. Я такого даже в самых страшных ритуалах не видывал. Пейн... Пейн... — он покачал головой, выдохнул. — Ему точно в дурку надо. Срочно. Прямо сейчас. Затем он вдруг рухнул на пол. Прямо там, где стоял. Как подкошенный. Посидел секунду, потом лёг на спину, раскинул руки в стороны и уставился в потолок. Лежал так минут пятнадцать. А я за это время думала о своем плане. Затем через пятнадцать минут я позвала: — Хидан. Он не ответил. Лежал на полу, раскинув руки, и смотрел в потолок. — Хидан. — М-м-м, — простонал он. — А ты умеешь делать хенге? Он повернул голову. — Ну да. А чё? — Научи меня. — Нахрена? — Есть план. Он аж приподнялся на локтях. — Какой? Я села рядом, поджала ноги, понизила голос до конспиративного шёпота. — Пейн сказал, чтобы Итачи-сан к нему завтра в кабину зашёл. Чтобы обсудить детали брака. — Ну? — Так вот. Я освою хенге, превращусь в Итачи и пойду заранее к Пейну. И скажу ему: «Нет. Я не буду жениться на Вике. Вопрос закрыт». Хидан сел. — Ты... — он сглотнул. — Ты хочешь прикинуться Итачи? — Да. — И сказать Пейну, что ты не женишься... — На себе. — На себе? — Ну, он же будет думать, что я — Итачи. И что Итачи отказывается жениться на Вике. То есть на мне. Хидан смотрел на меня. Секунду. Две. Десять. — Погребальская, — сказал он наконец. — Это самый ебаный план из всех, что я слышал в своей жизни. — То есть? — ТО ЕСТЬ ГЕНИАЛЬНО! — Хидан вскочил на ноги, заходил по комнате, размахивая руками, как мельница. — Ты прикинешься Итачи! Ты, Погребальская, превратишься в Учиху Итачи! И скажешь Пейну, чтобы он катился со своими свадьбами! БЛЯЯЯЯ, ЭТО ЛУЧШИЙ ПЛАН В ИСТОРИИ ПЛАНОВ! Он остановился, повернулся ко мне, глаза горят. — Погребальская, ты только представь! Ты заходишь в кабинет, весь из себя Итачи: плащ развевается, лицо каменное, глаза в пол. И Пейн смотрит на тебя и думает: «А, Учиха пришёл». А ты выдаёшь: «Лидер. Я подумал. Я не буду на ней жениться. Вопрос закрыт». — А если он спросит почему? — осторожно сказала я. — А ты скажешь: «Она слишком неадекватна. Брак с ней — угрожает безопасности организации». — Хидан подскочил ко мне, ткнул пальцем в грудь. — Это же чистая правда! Пейн поверит! — Ты думаешь? — Я уверен, Погребальская! — он выпрямился, сложил руки на груди, изобразил серьёзное лицо. — Смотри, как надо. — Он опустил голос, попытался сделать его ровным, бесстрастным. — «Лидер. Вика недееспособна. Её психика нестабильна. Социальные навыки отсутствуют. Она может устроить истерику в любой момент. А если добавить к этому гормональные колебания...» — Хидан запнулся, посмотрел на меня. — Бля, а что там с гормонами? — Неважно! — отмахнулась я, чувствуя, как лицо заливается краской. — Ну, скажешь что-нибудь про них. Пейн не полезет проверять. Он снова заходил по комнате, потирая руки. — Погребальская, ты гений! Ты — гений, блядь! Я бы до такого не додумался! А я, между прочим, ритуалы придумываю, где мозги наизнанку выворачиваются! Но такое... такое... — он не договорил, просто покачал головой с восхищением. — Хидан, — сказала я. — А ты не думаешь, что Пейн может раскусить? — Что — раскусить? — он отмахнулся. — Ты будешь под хенге! Внешность — один в один! Хенге — это не гендзюцу, это физическое превращение! Пейн не почувствует подвоха, потому что чакры у тебя нет, а под хенге её всё равно не видно! Ты идеально подходишь для этого плана, Погребальская! Он подошёл, положил руки мне на плечи, посмотрел в глаза. — Слушай. Я в жизни не видел человека, который был бы так создан для того, чтобы притворяться кем-то другим. Ты — ноль чакры. Ты — пустота. Ты можешь стать кем угодно, и никто не заметит разницы, потому что разницы нет. Ты — чистый лист, Погребальская. Идеальный шпион. Идеальный самозванец. Идеальная подделка под Итачи. — Ладно, — сказала я. — Учи. Он сложил руки в печать, показал мне. — Смотри, Погребальская. Это печать хенге. Запоминай. Повторяй. Скоро ты станешь Учихой Итачи.