Глава 40. «Подгребельская, греби!»

Мы спустились с холма, оставив позади огни «Садов». Итачи нёс меня сквозь ночной лес — легко, бесшумно, не сбавляя скорости. Чёрные стволы сосен выстреливали вверх, теряясь где-то в непроглядной темноте. Ветви сплетались над головой в сплошной, рваный полог, сквозь который кое-где пробивались бледные, дрожащие звёзды. — Итачи-сан, — окликнула я. — А Кисаме? — Здесь я, — раздалось прямо над ухом. Я взвизгнула и чуть не вылетела из рук Итачи. Рядом, скача с ветки на ветку с той же пугающей лёгкостью, что и Итачи, возник Кисаме. — Я там кое-кому стул на голову надел, — прохрипел он с довольной ухмылкой. — Очень познавательно. — Я проверил номер, — добавил он, чуть помедлив. — Итачи-сан, походу, Погребальская устроила обряд экзорцизма. Итачи замедлил шаг. Не остановился, но я почувствовала, как напряглись его руки. — В каком смысле? — спросил он. Голос всё ещё ровный, но в нём прорезалась та самая стальная нота — когда он был готов к чему угодно, но всё равно надеялся, что это не настолько безумно. — Да вот, — Кисаме хмыкнул, наслаждаясь моментом, — захожу я в комнату. А там это старьё лежит. Ну, Гэнзо. И вокруг него свечи горят. Шесть штук. В головах, в ногах, по бокам. Труп аккурат посередине. Пауза. — Обсудим это позже, — сказал Итачи ровно. — Это точно, — хмыкнул Кисаме. — Пейн точно будет в восторге. — Стоп, — я подняла голову. — Подождите. Вы сказали... труп? — Да, труп, — Кисаме пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся. — Но это же снотворное... — голос у меня сел. — Мне сказали... три секунды — и цель отключается... — А ты поверила? — Кисаме хмыкнул. — Мы в Акацуки, девочка. Мы не усыпляем врагов. Мы их убиваем. Я смотрела на Кисаме. На его синее лицо, на акулью улыбку. Потом перевела взгляд на Итачи. — Итачи-сан, — мой голос прозвучал тонко, чужо, будто не мой. — Это правда? Он молчал. Нёс меня дальше, и я видела только его профиль — резкий, отточенный, безупречно спокойный. Потом всё же повернул голову. Его тёмные глаза встретились с моими. В них не было ни оправдания, ни жалости: только правда. — Ты выполнила задание, — сказал он ровно. — Всё, что от тебя требовалось. Не знаю, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Я смотрела на тени, мелькающие между деревьями, и не видела деревья. Слышала дыхание Итачи — ровное, спокойное — и не различала звуков. Чувствовала его руки — тёплые, сильные — и не ощущала тепла. Я просто висела на нём, как тряпичная кукла, и молчала. — Слушай, Погребальская, — раздалось слева. — Труп он и есть труп. Раньше сдохнет — раньше в рай попадёт. Или в ад, это уж кому как повезёт. Твой Гэнзо, я думаю, туда и собирался. Ты ему даже билет ускорила. — Погребальская?.. — Остановитесь, пожалуйста… — мой голос прозвучал глухо, чужо. — Меня тошнит. Итачи замер мгновенно. Даже не замедлил шаг — просто остановился, как вкопанный. Кисаме, пролетевший по инерции вперёд, обернулся. Итачи опустил меня на землю. Ноги подкосились — я ухватилась за ближайший ствол, согнулась пополам и просто стояла так, тяжело дыша. — С ней всё нормально? — голос Кисаме звучал откуда-то сбоку, уже без насмешки. — Физически — да, — ответил Итачи. — Психологически — нет. Я стояла так минут пятнадцать. — Пейн ждёт, — напомнил Кисаме. — Подождёт, — сказал Итачи. Я стояла на коленях. Смотрела в землю. Потом подняла голову и уставилась в чёрное, глухое небо между ветвями. — Ну нахуй, — сказала я. Тихо. Почти шёпотом. — Нааахуууй... Голос сорвался. Я ударила кулаком в землю, в мокрую листву, и повторила — громче: — НАХУЙ! Я убила человека! Блядь! — удар. — Я — мать вашу — убила — ебаного — человека! Кисаме молчал. Итачи — тоже. Я вскочила на ноги, шатнулась, ударилась плечом о ствол сосны — и заорала в темноту, в эту чёрную, равнодушную лесную глотку: — Суукааа! Ёбаный в рот! Какого хуя?! Я не хотела! Я не знала! Мне сказали — снотворное! Снотворное, блядь! Кора впилась в ладонь. Я сжала её, чувствуя, как по щекам текут слёзы — злые, горячие. — Господи, — уже тише, уже срываясь. — Господи, какой же я долбоёб... Поверила... пове-ри-ла... «Три секунды — и цель отключается»... Я не договорила. Что-то щёлкнуло под ногами. Земля ушла из-под ног, и мир перевернулся. Я дёрнулась вверх, больно ударившись плечом и боком обо что-то жёсткое, оплелась верёвками, запуталась в какой-то сетке и повисла вверх ногами. Кора заскрипела. Ветви над головой хрустнули, принимая мой вес, но выдержали. Я висела, раскачиваясь, и тупо смотрела на перевёрнутый лес. На землю, которая теперь была где-то надо мной. На Итачи, который замер в двух шагах и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать — то ли усталость, то ли лёгкое ошеломление. — Блядь, — сказала я в пустоту. — Я вишу. Кисаме, до этого момента бесшумный, издал что-то среднее между кашлем, хрипом и попыткой сохранить серьёзное лицо. У него не получилось. — Это что, — начал он, давясь словами, — это... браконьерская сетка? — Похоже на то, — ответил Итачи. Голос ровный. Подошёл ближе, осмотрел крепление. — Старая. Давно здесь висела. Кисаме издал короткий, сдавленный звук, предвестник смеха. Он прислонился плечом к дереву, скрестил руки на груди и уставился на Итачи с видом человека, который вот-вот сорвётся. — Ну? — сказал он с вызовом. — Неужели наш Учиха ничего не скажет? Девчонка висит вверх ногами, матерится как пьяный сапожник, а вы молчите? Слабо? Итачи посмотрел на него. Потом на меня — висящую, раскачивающуюся, с мокрым лицом и перепачканными коленями. Потом снова на Кисаме. — Забавно, — произнёс он. Кисаме замер. Перестал ухмыляться. — Что вы сказали? — Забавно, — повторил Итачи, перерезая верёвку одним точным движением. Кисаме медленно, очень медленно, отлепился от дерева. Его лицо расплылось в акульей ухмылке — такой широкой, что, казалось, треснет пополам. — Учиха Итачи сказал «забавно», — объявил он. — Я это запомню. До конца дней. В этот момент верёвка лопнула. Я с криком полетела вниз — волосы развевались, плащ Итачи взметнулся навстречу, и на одно бесконечное мгновение время будто остановилось. А потом он поймал меня. Прижал к себе так, что я услышала стук его сердца — или это моё колотилось где-то в горле? Луна светила прямо нам в лица, тени от веток ложились на него причудливыми узорами, и в этом серебряном свете он казался не ниндзя, не убийцей, а кем-то из старых легенд — рыцарем, принцем, героем романтической баллады. Я с размаху приземлилась в его руки, и он даже не пошатнулся. Только чуть склонил голову, глядя на меня сверху вниз. — Ну вот, — протянул Кисаме, выныривая из темноты. Его акулья ухмылка была такой широкой, что, казалось, освещала всю поляну. — Принцесса, принц, ночь, луна, звёзды... — он картинно обвёл рукой небо, и в его глазах плясали черти. — И поцелуя только не хватает. Я замерла в руках Итачи, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Идиотская ситуация. Идиотский Кисаме. Идиотская луна, которая сейчас подсвечивает нас обоих, как на постановочной фотографии. — Кисаме... — голос Итачи стал тише, но в нём зазвучала та самая стальная нота, от которой обычно все вокруг мгновенно замолкали. Его глаза, тёмные и непроницаемые, метнули в напарника короткий, но красноречивый взгляд, который означал: «Ты у меня в банщиках ходить будешь». Однако его руки, державшие меня, не дрогнули. Не разжались. — Молчу, молчу, — поднял ладони Кисаме, пятясь назад. Но ухмылка с его лица не сползла. Наоборот — стала ещё шире. Я резко подняла голову. Посмотрела на Итачи. На его лицо — бесстрастное, непроницаемое. На его глаза — тёмные, спокойные. На его губы — плотно сжатые. — Блять, Итачи-сан! — выпалила я. Задергалась в его руках, пытаясь высвободиться. — Отпустите! Отпустите меня, я не могу... Господи... Господи, какой ужас! Итачи не разжал рук. Только посмотрел на меня — сверху вниз, спокойно, как будто я была невменяемой пациенткой, которую нельзя отпускать, чтобы сама себе не навредила. — Успокойся, — сказал он. Я замерла. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Выпрямила спину насколько это было возможно в его руках. Собрала лицо в выражение, которое, как мне казалось, выглядело флегматично-отстранённым. — Господи, какое унижение… — сказала я ровно, глядя куда-то в пространство над его плечом. *** Мы выбрались из леса, когда небо только начало светлеть. Чернильная синева над головой стала разбавляться бледными, молочными разводами, словно кто-то невидимый размешивал звёзды в густом ночном океане. От земли поднимался лёгкий пар, смешиваясь с утренним туманом, который стелился между стволами последних сосен. Итачи остановился. — Кисаме, — сказал он. — Понял, — ответил тот. И вытащил из-за пазухи мои кроссовки. Я уставилась на них. — Это... это мне? — Тебе, — сказал Кисаме. — А кому ещё? У нас тут других босоногих нет. — Мне, — повторила я. — Мне, что ли? — передразнил он, но без злобы. — Да, Погребальская, тебе. Бери. Я взяла кроссовки. Сжала в руках. Смотрела на них, не веря. — Вы... вы их принесли. — Нёс, — поправил Кисаме. — Получил удовольствие? Нет. Но доволен, что не выбросил. — Спасибо, — тихо сказала я. Я надела кроссовки. Пальцы дрожали, но я справилась. Встала, чувствуя землю под ногами. — Спасибо, — повторила я. Уже обоим. В пространство. — Идём, — сказал Итачи. Я кивнула. И мы пошли. Итачи повёл нас к берегу небольшого озера. Вода была почти чёрной в предрассветных сумерках, но на востоке уже занималась заря, и её розовый отсвет ложился на гладкую поверхность. Я думала, мы через перевал Духов пойдем, а мы сюда… У причала покачивалась старенькая лодка. — Греби, Погребальская, — вдруг сказал Кисаме, хватая меня за плечо и буквально запихивая внутрь лодки. — Чего?! — Ты слышала. Вёсла в руки, и вперёд. — Я не умею грести! — возмутилась я. — Научишься, — философски заметил Кисаме, запрыгивая следом. Меня усадили на нос. Кисаме занял среднюю скамью, развернувшись ко мне лицом, и протянул вёсла. Итачи бесшумно опустился на корму. Лодка качнулась, принимая его вес, и замерла. — Держи, Подгребельская, и греби! — Кисаме сунул мне вёсла. Я моргнула. — Подгребельская? — А кто? Погребальская — это когда хоронят. А ты сейчас грести будешь. Подгребать. Значит, Подгребельская. — Подгребельская, — прошептала я, глядя на воду. — Боже, какая я несчастная!.. — Ещё какая, — согласился Кисаме. Солнце ещё не взошло, но его первые лучи уже коснулись горизонта, и всё озеро вспыхнуло — тёплым, густым светом, будто кто-то разлил расплавленное золото по чёрному полотну ночи. Вода переливалась, дышала, жила. Каждый всплеск, каждое движение вёсел поднимало маленькие огненные брызги, и они падали обратно, разбивая отражение утреннего неба на тысячи мерцающих осколков. — Подгребельская, — повторил Кисаме сзади. — Гребешь ты, значит, Подгребельская. Вот тут меня пробило. «Ах, я «Подгребельская»? — прошипела я в мыслях. — Я «Подгребаю»? Ну, сейчас я покажу, как я подгребаю!» И я вцепилась в вёсла с такой силой, будто от этого зависела моя жизнь. И заработала ими. Резко, яростно, с плеском и визгом расплёскиваемой воды. Лодка дёрнулась, закачалась, но… почему-то поплыла не вперёд, а назад. — Подгребельская! — заорал Кисаме. — К тому берегу надо, а не откуда мы пришли! Я замерла. Вёсла застыли в воздухе. — Что? — тихо спросила я. — Туда, говорю! — он ткнул пальцем вперёд. — Где солнце встаёт! А ты нас обратно к борделю тащишь! Я медленно опустила вёсла в воду. Они беспомощно болтались, не касаясь дна. — А… я думала… — начала я. — Она не умеет грести, Кисаме, — сказал Итачи. Ровно, спокойно, как констатировал факт. — Я заметил, — хмыкнул тот. — И ты это знал, когда давал ей вёсла. — Знал, — легко согласился Кисаме. Он вдруг поднялся. Лодка качнулась, вода оранжево всплеснула за бортом. — Вставай, — сказал он мне. — Что? — не поняла я. — Вставай, говорю. Иди отсюда. Я растерянно посмотрела на Итачи. Тот едва заметно кивнул. Я оставила вёсла — они беспомощно стукнулись о скамью — и, держась за борта, перебралась на среднюю скамью. Туда, где только что сидел Кисаме. Доска была ещё тёплой от него. Лодка тихо заскользила по воде. Кисаме размеренно работал вёслами, и его движения были такими плавными, что почти не поднимали брызг. Только тихий, мерный плеск нарушал утреннюю тишину, да где-то далеко кричала проснувшаяся птица. Озеро дышало. Оранжево-золотистая гладь переливалась под лучами восходящего солнца, и казалось, что мы плывём не по воде, а по жидкому свету. Кисаме вдруг отложил вёсла. — Спой что-нибудь, Погребальская. — Чего? — не поняла я. — Спой. Тишина надоела. — Я не умею петь, — сказала я. — А материться умеешь? Спой матом. — Кисаме, — сказал Итачи. — Что? Я серьёзно. Хоть как-то разнообразим обстановку. Я прокашлялась. Собралась. И запела. Тихо сначала, потом громче, глядя в розовеющее небо: — Сигма, сигма бой, сигма бой, сигма бой, Каждая девчонка хочет танцевать с тобой... Кисаме замер с открытым ртом. — Что это? — спросил он. Я продолжила, уже не останавливаясь: — Сигма, сигма бой, сигма бой, сигма бой, Я такая вся что добиваться будешь год… Сигма, сигма бой, сигма бой, сигма бой, Каждая девчонка… — Погребальская, — сказал Кисаме. — Прекрати. — Сигма!.. — Я сказал — прекрати! Я замолчала. Кисаме смотрел на меня с ужасом. Итачи смотрел на воду и делал вид, что его здесь нет. — Больше не пой эту песню, — сказал Кисаме. — Никогда. — Согласен, — сказал Итачи, не поднимая головы. Я замолчала. Бляя, АХАХХАХВХА. Как же я их понимаю. Даже они, ниндзя, нукенины, не выдержали. Лодка мягко ткнулась в берег. Я даже не заметила, как мы приплыли. Кисаме выпрыгнул первым, увязнув в прибрежной грязи по щиколотку. — Вылезай, рыбка, — сказал он, не оборачиваясь. Я перебралась через борт, ступила на мягкую, податливую землю. Пахло тиной, мокрой травой и чем-то цветущим. Поле. Обычное поле, какое бывает на рассвете — с росой, с низким туманом, стелющимся между кочками, и с тонкими, бледными стрелами первых цветов, пробивающимися сквозь серую утреннюю мглу. — А где перевал? — спросила я. — Не нужен перевал, — ответил Кисаме. — Мы в обход. Через поле, потом лес, потом горы, и там уже база. — А зачем тогда была лодка? — Для момента, — бросил он. Окак. Я пошла за ним, чувствуя, как кроссовки хлюпают по мокрой траве. Итачи замыкал шествие, бесшумный, как тень. Поле было огромным. Вдали, у самого горизонта, темнела полоска леса. Опять лес. Мда. А между нами и лесом — ни души. Только ветер, только небо, которое уже не было чёрным, а стало сизым, молочным, с розовыми прожилками на востоке. К раннему вечеру мы дошли до убежища. Водопад гудел всё громче по мере приближения, и я уже различала знакомые очертания скал. Итачи шагнул вперёд, раздвигая завесу воды, и я, не раздумывая, нырнула следом. Завеса сомкнулась за моей спиной, отрезая шум внешнего мира. Тишина. Тёплый, влажный воздух пах серой и камнем. Впереди мерцал мягкий оранжевый свет — лампы в нишах, подсветка сталактитов, обещание покоя. Мы пошли по знакомым коридорам. Мимо мозаичных карпов, застывших в вечном движении по каменному полу. Мимо тёплых ламп в нишах, отбрасывающих мягкий оранжевый свет. Воздух был влажным, пахло серой и камнем, и этот запах казался сейчас самым родным на свете. Мы остановились у массивной двери. Итачи постучал. — Войдите. Дверь открылась. За каменным столом, в тусклом свете масляной лампы, сидел лидер. Рыжие волосы — яркое, живое пятно в этом сером, безликом кабинете — падали на его бледное лицо, скрывая один глаз. Сиреневые радужки, холодные и непроницаемые, смотрели сквозь нас, будто мы были всего лишь тенями на стене. Он не шевелился. Только пальцы, длинные и бледные, лежали на столе — неподвижные, как у статуи. — Ключ, — сказал Итачи, шагнув вперёд. Цепочка с кулоном перетекла из его пальцев в ладонь Пейна. Лидер принял её, не глядя. Сжал. Убрал в складки плаща. — Хорошо. Его сиреневые глаза медленно, как у хищника, который не спешит, скользнули по Итачи — оценили, приняли. Переметнулись на Кисаме — прочитали, отложили. И задержались на мне. — Что с ней? — спросил он. Вопрос застал меня врасплох. Ох, и не знала же я, что сейчас моё лицо всё перепачканное грязью и чумазое. Поэтому искренне недоумевала. — А что со мной не так? — спросила я, поднимая на Пейна честные глаза. Пейн не ответил. Он перевёл взгляд на Итачи. — Учиха. Докладывай. Я стояла ни жива ни мертва. В голове стучала одна мысль: мало того, что со мной что-то не так — а я об этом даже не знаю! — так сейчас меня заложат как миленькую. — Миссия выполнена, — спокойно начала Итачи. — Гэнзо мёртв. — Вика справилась? — спросил лидер. — Да, — ответил Итачи. — Кисаме проверял номер. — Значит, она выполнила свою часть, — констатировал Пейн. — Выполнила, — подтвердил Итачи. — Девчонка-то не знала, что убила, — хмыкнул Кисаме. — Зрелище ещё то было. Сидит в лесу на коленях, в траву смотрит, потом как заорёт... «Я убила человека!» — он даже интонацию скопировал, хрипло, почти натурально. — Кричала, кулаком в землю била. Потом в сетку браконьерскую влетела, повисла вверх ногами, материлась… Пейн смотрит на меня. Долго. Потом медленно произносит: — Это... впечатляет. «ЧЕГО, БЛЯДЬ?!» Он медленно переводит взгляд на Итачи. — Ты тоже так считаешь, Учиха? Итачи кашлянул. Негромко. Сдержанно. Но это был именно тот кашель — короткий, сухой, когда пытаешься скрыть неожиданную реакцию. — Продолжайте, — сказал Пейн. — Доклад о миссии. Итачи поднял голову. Его лицо снова стало маской — бесстрастной, непроницаемой. — Объект покинул здание через окно второго этажа. Пейн сжал переносицу пальцами. Этот жест — я видела его у Итачи. И теперь — у Пейна. Видимо, так в Акацуки проявляется глубочайшая усталость от человеческой глупости: «Я слишком стар для этого дерьма». — Учиха, — сказал он, не убирая руки от лица. — У тебя есть что добавить? — И ещё… шест, — тихо добавил Итачи. Пейн замер. — Какой шест? Я поняла, что сейчас начнётся. — Шест на сцене, — сказал Итачи всё тем же ровным тоном. — Она его вырвала. — Какой... шест? — переспросил лидер почти безнадёжно. — Для стриптизёрш, лидер, — пояснил Кисаме с той самой ухмылкой, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Кисаме, — негромко произнёс Пейн, и я вздрогнула. — Во время операции происходило ли ещё что-то необычное? — Было пара моментов, лидер, — прохрипел он. — Это были цветочки. А вот ягодки… Ваша Погребальская, — он смаковал каждое слово, — пока мы ждали цель, решила не скучать. Она вышла на сцену и сломала шест… — Это я уже знаю, — ровно сказал Пейн. — А вот до этого, — Кисаме сделал паузу для драматического эффекта, — она подошла к Итачи. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. — Он был под хенге, естественно. Торговец. Скучный мужик. А она, значит, пришла, села к нему на колени и начала... охмурять. Когда Кисаме произнёс «села на колени», лидер на долю секунды отклонился назад. Всего на сантиметр. Будто получил удар, которого не ожидал. — На колени, — повторил он. — Да, — подтвердил Кисаме. Пейн выпрямился. Посмотрел на Итачи. Посмотрел на меня. Посмотрел на потолок — будто искал там ответы на вопросы, которых никогда не задавал. — Это правда? — спросил он наконец. — Да, — сказал Итачи. — Она приняла меня за цель. — И что она делала? Итачи молчал. Тишина затягивалась. Я чувствовала, как кабинет плавится, превращаясь в одну большую печь стыда. — То, что она говорила... — наконец произнёс Итачи. — …Будет неприлично цитировать здесь. Пейн замер. Кисаме издал короткий, сдавленный звук — видимо, пытался не засмеяться официально. Я закрыла лицо руками. — А потом, — продолжил Кисаме, не в силах остановиться, — она устроила клиенту обряд экзорцизма. Пейн перевёл взгляд на меня. — Какой ещё обряд экзорцизма, Погребальская? — Я… — убрала руки с лица, стремительно покрываясь краской. — Мне… Сказала, что он одержим и нужен обряд… Он лёг на пол, я зажгла свечи… — И как он согласился на это? — в голосе Пейна сквозило недоумение. — Ты ему угрожала? — Ну… — я замялась, перебирая в голове тот разговор. — Я сказала, что у меня психическое расстройство. И что я вижу то, чего не видят другие. Пейн медленно поднял бровь. — Ты сказала ему, что ты сумасшедшая, и он решил, что это надёжный источник..? — Да фетиш у этого старика, — вставил Кисаме, лениво переминаясь с ноги на ногу у двери. — Что тут непонятного. Видит, девочка наивная, с горящими глазами, несёт какую-то дичь про демонов, а у него — бах! — сердечко ёкнуло. — Ками-сама… — Пейн на секунду прикрыл глаза. Затем открыл их, и с таким болезненным выражением лица, словно пытаясь понять мою логику, посмотрел на меня: — Вика. Почему ты спутала Итачи с Гэнзо? БЛЯЯЯ. Пейн достал лопату и продолжил копать. Тема не закрыта. Они хотят знать. Правда. Хотят понять, как можно было перепутать своего надзирателя с целью. И я должна им это объяснить. — Я... ну... это... — начала я, запинаясь. — Он сидел там, где вы сказали... ну, в записке было... а я записку... Я замолчала, понимая, что сейчас придётся признаваться в том, что даже для меня самой звучало как признание в полной невменяемости. Я и так ведь уже опозорилась, боже, ну нееет. Пейн перевёл взгляд на Итачи: — Какая записка? — Я передавал ей инструкции, — ответил Итачи. — Через ворона. С описанием внешности Гэнзо, местом моего расположения в зале и сигналом к отступлению. Пейн кивнул. Медленно. Будто принимал эту информацию к сведению. — И что с ней случилось? — Она съела записку, — ответил Итачи. Пейн замер. — Зачем? Итачи повернул голову — плавно, как это умел только он, — и посмотрел на меня. В его тёмных глазах не было ни упрёка, ни вопроса. Только холодная констатация факта и, кажется, лёгкое любопытство. — Мне тоже интересно, — сказал он. — Зачем. Я стояла под двумя взглядами — Пейна, тяжёлым и всевидящим, и Итачи, изучающим, безжалостным. В кабинете стало так тихо, что я слышала, как бьётся собственное сердце где-то в горле. — Я... — начала я, запинаясь. — В комнату вошли девушки. А я не хотела, чтобы они нашли записку. И я... — Съела её, — закончил за меня Пейн. — Ну... да. Пейн медленно перевёл взгляд на Итачи. Тот чуть склонил голову, принимая информацию, но ничего не сказал. — Теперь я понимаю, — произнёс лидер, — почему Учиха выглядит уставшим. Кисаме, до этого молчаливо наблюдавший из угла, хмыкнул: — Лидер, он не просто уставший. У него в глазах безнадёга. Я такое только у должников Какузу видел. — Тем не менее, — Пейн перевёл взгляд на меня, и в его сиреневых глазах застыло что-то, что я не могла прочитать, — эта... девушка... представляет собой феномен, которого нет в нашей классификации. Кисаме перестал ухмыляться. — Она игнорирует барьеры, устойчива к гендзюцу, обладает скрытой чакрой, не поддающейся обнаружению, и способна переписывать реальность с помощью формул из своего мира. — Пейн перечислял мои достоинства ровным, бесстрастным тоном, будто зачитывал опись имущества. — При этом она не обучена, не дисциплинирована и представляет угрозу в первую очередь для себя. Но её потенциал... Он замолчал. Не закончил фразу. Просто замолчал, давая повиснуть в воздухе тому, что не было сказано. Итачи, стоявший до этого неподвижно, чуть повернул голову в мою сторону. Я не видела его лица — только профиль, освещённый лампой, но мне показалось, что он смотрит так, будто оценивает заново. Пейн перехватил этот взгляд. Я видела, как изменилось его лицо. Не дрогнуло — нет. Стало тяжелее. Будто он принял решение, которое зрело давно, и наконец настал момент его озвучить. Воздух в кабинете сгустился. Даже лампа, казалось, перестала потрескивать. — Учиха, — произнёс Пейн. Голос был тихим, но каждое слово падало с весом свинцовой гири. — Да, лидер. — Женись на ней.