Неопалимая купина

в тот миг, что в пустое бытие я вступил сущностью своей, зияла вовсю вековечная тьма, что сводила меня с ума. отец, меня ты выстругал из воли своей и духа, крылья дал из пера и пуха, именовал истово - на пределе слуха - и суть в меня вложил болезненно и сухо. когда зажег ты солнце, избрал меня его лучом. оснастил кинжалом и мечом, сказал, что буду я бичом для тех, кто не сломается, но согнется. что понесу я стяг победный по земле дикой и заповедной, сияющим рыцарем войду в дом тех, кто подлежит суду. что добуду много всхлипов из рабов гортани и сахибов, словно рудокоп - руду. что не буду знать сомненья, вплоть до самого забвенья. и радостным в конце уйду в первородную пустоту - с венцом триумфа алым, верхом на жеребце, статном и чалом. и я снизошел на твердь за детьми твоими приглядеть, одним зрачком окинуть мироздания сеть, стать свидетелем того, как по земле шагает смерть, глубоко и широко. я стоял там, на скорбном пике, где бросил якорь первый бриг. я слушал, как поет владыке о сыновьях своих седой старик. я видел, как растут селенья, возвышаются города, и приумножаются мучения у тех, кто плоть вкусил Христа. на короне терновой играет свет, лавровый венок давно уж сгнил. и никто еще не победил смерть из тех, к кому являлся Гавриил. так было вплоть до дня, когда твой глас избрал меня явиться в ад кромешный за душой безгрешной. помочь ей выйти на божий свет после вопля дней и плача лет, напылить эту душу на поношенный скелет. сохранить его от бед, но коли он не сдюжит - самому разрушить. а душа - не душа, изранена в клочья - ожоги, укусы да рваные шрамы. и только стихами безлунною ночью латал я боль его золотыми стежками. отжав его тело от скверны досуха, запел тихо, несмело о судьбе подсолнуха. свет он унаследовал от отца. вместе с ним - живучесть. волю, имя, ремесло борца и взгляд прямой и жгучий. от матери ему досталось сердце, горящее любовью, уменье жить в гнезде вороньем, и кривой ожог над бровью. осанна, боже! как же дети твои на тебя похожи. в смехе и в дрожи, нутром и кожей, ничтоже сумняшеся в битве, в молитве и дебоше. в любви своей, как в футляре, он всё переживет - войну и бедствия - но, задыхаясь в зла угаре, не сможет простить несоответствие действий низких высокой морали. подобно святому Иуде, он того предаст, кого более прочих любит и, отказавшись от чуда, он не отпустит, но воздаст. когда он примет чашу с ядом, я буду там. я буду рядом. буду стражем боли его и сна, покуда партия не доиграна. ибо без любви любая война априори проиграна.