VI. Тот, кто укажет путь…

      Было всего лишь восемь вечера, а все кругом уже порядком развеселились. Они же с Гермионой устроились в довольно укромном уголке на мягком диване за невысоким столиком, и Люциус мельком разглядывал обстановку: меж кружащимися под джазовую музыку волшебниками лавировали официанты с подносами, уставленными бокалами с разной крепости напитками, включая коктейли. На коктейли-то мисс Грейнджер, уплетающая пирожные, и налегла, впрочем, Люциус ни в чём не отставал.        — Потанцуем? — в который раз спросила она.       — Да погоди, — он сделал глоток коктейля и тут же запил водой. — Я ещё не пьян.       — Так прекрати запивать водой, — возмутилась Гермиона. — Иначе никогда не опьянеешь. Или это какой-то план?        Невинно пожав плечами, Люциус откинулся на спинку дивана и нащупал её ладонь, принявшись ту мягко поглаживать. Гермиона улыбнулась и махнула официанту. Но вместо него подошёл низкорослый экстравагантно одетый волшебник, — смокинг его был расшит алыми розами, — который поклонился Гермионе. Он очень напомнил профессора Флитвика не только ростом своим, но и тем, что был уже откровенно подшофе — а так случалось с профессором Флитвиком каждый раз во время того или иного торжества.        — Вы очаровательны! — воскликнул он и затараторил: — Позволит ли мне ваш муж составить вам компанию за танцем?       От подобного обращения она замерла в ступоре, и её ладошка под его дрогнула. Люциус наклонился к ней и прошептал:        — Конечно, дорогая жена, веселись.        Расслабившись, Гермиона засмеялась, приняла маленькую руку этого человечка, и он тут же затянул её в танец. Встретившись с Грейнджер взглядами, Люциус демонстративно дёрнул бровью, на что она хитро ухмыльнулась. Тем временем не-Флитвик пытался закружить её, при этом, явно путаясь в ногах, и Гермиона, всё посмеиваясь, постоянно оглядывалась на Люциуса, и он не мог сдержать ответную улыбку. Какая всё-таки она хорошенькая…       А вот когда руки этого получеловека попытались скользнуть ниже её поясницы — Люциус поднялся и, зачаровав трость охранным заклинанием, решительно приблизился к Гермионе. Не-Флитвик икнул и откланялся, а Малфой тем временем положил руки Гермионы на свои плечи и крепко сжал её талию, притягивая к себе.        — Уже пьян? — лукавые искорки плясали в её глазах.        Чуть склонившись, он прижался скулой к её скуле и прошептал на ухо, с удовольствием отмечая, что она задержала дыхание.        — Пьян. От тебя.        Ощущать её податливое тело под своими ладонями, ощущать её дыхание, ощущать лёгкий аромат парфюма — это было умопомрачительно. Никого и никогда он не хотел так сильно, как эту невыносимую, раздражающую, дьявольски обворожительную Грейнджер. Она просто сводила с ума, и Люциус не мог объяснить, как именно она это делала. Что в ней такого, чего нет в других? Может, это всё потому, что она — героиня войны и знаменитость? Всегда ведь хочется главный приз… Или потому, что с какого-то горного тролля видится с де Арели? Конкуренция… Или тут нечто другое? Его губы скользнули по её шее, по бьющейся под тонкой кожей жилке, и Гермиона протяжно вздохнула.        Может, это всё потаённая тоска, прячущаяся глубоко в зрачках и скрывающаяся, к тому же, за отражением длинных ресниц? Может, это всё улыбка, становящаяся грустной, когда она думает, что он не видит? Всё это, конечно, немного утихает, когда она колдует или бушует на работе, но Люциусу вдруг стало важно сделать так, чтобы эта тоска окончательно испарилась. Нет, исчезла. Ушла и растворилась, словно соль в море.        Музыку он давно не слушал, а просто переставлял ноги, и весь сам как бы был там, где соприкасался с ней. Внезапно Гермиона замерла, отстранилась и поглядела на него несколько взволнованно. Дотронулась до трепыхающей крыльями серьги и прикусила нижнюю губу. Заинтригованный, Люциус склонил голову вбок.        — У меня тоже для тебя есть подарок… — проговорила она. — Я… надеюсь, тебе понравится.        И потянула его к небольшой сцене, на которой расположился оркестр. Велела стоять и ждать. Люциус приглушенно хохотнул: «повинуюсь, моя госпожа!».        Она взобралась на эту сцену, переговорила с оркестром, подошла к микрофону и коротко прочистила горло. Она что, собралась петь?        — Дамы и господа. Я хочу посвятить одну песню человеку абсолютно, на мой взгляд, невероятному. Моему другу, — на этих её словах Люциус недовольно хмыкнул, — которого зовут Люциус Малфой. Я понимаю, что песня не совсем праздничная, но… для меня главное, чтобы тебе понравилось, Люциус.        Поудобнее перехватив микрофон, Гермиона прикрыла глаза. Зазвучало вступление — мягкий перелив гитарных струн, неторопливый барабан... И когда она запела, — сперва слегка дрогнувшим голосом, — у Люциуса перехватило дыхание.        Он упоминал эту песню прежде: когда рассказывал историю — ту самую, как он впервые ненароком напился. И сейчас, слыша её — до сих пор любимую и такую… близкую — из уст Гермионы, Люциус оцепенел. Странная смесь восторга и чего-то надрывно-тоскливого всколыхнулась в нём, и он прямо сейчас хотел расцеловать эту невыносимую девчонку. Но нет… сперва… сперва пусть она споёт.        Сидя на вокзале,       Сминаю билет на поезд в кармане       И одноразовый ночной тур ожидаю.       С собой у меня        Лишь чемодан да гитара;       Что ж, я знаю, что везде        Наверняка будут рады       Мне — поэту и человеку,       Заменившему собою оркестр       Её голос раздавался ласково, сладко, как расплавленная карамель, иногда уходя глубже, становясь как бы тягучей и ниже. И хотя он обращал внимания на её тембр в разговоре, но то, как он звучал сейчас, стало для Люциуса своего рода открытием.       Дорога домой…       Я так хочу       Вернуться домой,       Ведь дома думы        Исчезают,        Там всегда музыка играет.        Ведь там любовь моя        Тихо ждёт меня…       Продолжительная партия фортепиано, которой пускай и не было в оригинальном исполнении, но которая стала столь уместной в этом. А тем временем чуть растрепавшиеся волосы Гермионы кутал тёплый приглушённый свет, оттеняя и без того бледную кожу; она вновь закрыла глаза, на мгновение сжав микрофон. И эта песня окончательно вернула Люциусу почти детскую безмятежность. Это было нечто энигматическое, внеземное и оттого болезненно-желанное.        Ежедневная круговерть       Журналов и сигарет.       И во всех городах одно кино:       В дыму фабрик они сереют,        С незнакомыми лицами слившись,       Тем больше напоминая мне       О моей мечте…       Дорога домой…       Я так хочу       Вернуться домой,       Ведь дома думы        Исчезают,        Там всегда музыка играет.        Ведь там любовь моя        Тихо ждёт меня…       Ночью вновь запою свою песнь,       Притворяясь, что не ищу ничего       большего,       Но все слова отражаются эхом;       Обыденность — их тень,        Словно пустота средь гармонии.       Мне нужен кто-то, кто укажет путь…       Заворожён. Люциус был заворожён. Это именно то, что ему так не хватало… Того, кто укажет путь…        Дорога домой…       Я так хочу       Вернуться домой,       Ведь дома думы        Исчезают,        Там всегда музыка играет,       Ведь там любовь моя        Тихо ждёт меня…       Едва мелодия завершилась — раздались аплодисменты. Она, коротко и, кажется, смущённо рассмеявшись, прикрыла лицо ладонями. Люциус приблизился к сцене, протянул руки, и Гермиона буквально упала в его объятия. Он крепко прижал её к себе и закружил, пытаясь поймать её взгляд, но она старательно того прятала.        — Я тебя поцелую, — шепнул он.       И она, наконец, заглянула в его глаза. Гермиона украла его дыхание — во всех смыслах. Все окружающие звуки затихли, и осталось только её дыхание — тот самый отзвук, который, скорее, чувствуется, нежели слышится перед тем, как случится долгожданное соприкосновение…       Теперь уж Люциус на себе испытал фразу «целовать до потери пульса». Она целовала его так, как никогда прежде не целовал его никто — с такой проникновенной страстью. Она обхватывала своими губами то его нижнюю, то верхнюю; шелковисто пробегалась по ним языком, лишь чуть-чуть проскальзывая между ними. Это сводило с ума до такой степени, что он в какой-то момент не смог сдержать довольно шумного выдоха. Она отстранилась и оглянулась по сторонам — её зрачки поблескивали золотистой тьмой. И вернулось всё: люди, смех… обрушилась музыка… Захотелось сбежать от этого. Забрать её с собой и сбежать. Люциус крепче вжал её в себя и провёл носом по линии её челюсти.       — Я очень хочу тебя, — прошептал он и вновь настойчиво вгляделся в её лицо.       — Чёрт… И я тебя.       — Пойдём, — он чарами поманил свою трость.        Проявляя мастерство ловкости, они лавировали между волшебниками. Ладошка Гермионы была прохладной — неужели она нервничала? Что ж, почему-то он тоже… совсем немного. Стоило им вырваться на улицу — он тотчас же трансгрессировал прямиком на крыльцо своего шале. Взмахом руки распахнул дверь и втащил Гермиону в неосвещённую прихожую, фактически вдавил в стену и впился в её губы. Очертил её плечи, локти, предплечья, запястья…       — Почему ты всё время носишь платья с длинным рукавом? — слегка отстранившись от Гермионы, невпопад полюбопытствовал он.       — Я должна кое-что… — смутившись, она поправила волосы и опустила голову, но Люциус поддел её подбородок. — Объяснить… Возможно, это оттолкнёт тебя.       Проведя её в гостиную, Малфой усадил Гермиону на диван и устроился рядом, всем своим видом выказывая внимание. Она сглотнула и засучила рукав. У Люциуса ком встал поперёк горла — от ужаса. Непрошенные воспоминания всплыли в уме — столь колючие и, подобно тине, вязкие. Правда, всё происходящее тем весенним днём помнил он смутно, но теперь крики Гермионы вновь зазвучали в сознании фантомным эхом.        На её левом предплечье была вязь шрамов, складывающихся в слово. «Грязнокровка» — это слово было вырезано Беллатрисой с особой ненавистью, а потому буквы были острыми, как тот самый зачарованный клинок, который рассекал кожу Гермионы. В его доме. В его собственном доме. А он был пьян, и ему было перманентно страшно настолько, что та отвратительная сцена не всколыхнула в его душе ничего. Только безразличие. Сию же секунду ему стало удушающе стыдно.         Гермиона уже было взялась за рукав, собираясь спрятать шрам, но Малфой остановил её и поднёс её кисть к губам, потом скользнул ими ниже и прижался к израненной коже.        — Прости меня, — глухо выговорил Люциус.        — Ты не виноват, — Гермиона отняла руку и натянуто-ободряюще полуулыбнулась. — И он уже не болит… Просто маскирующие чары действуют недолго, а свести его нельзя.       — Я знаю, — он вздохнул и на миг сжал кулак. — Но нет ничего невозможного. Я… попробую что-то с этим сделать.        Повисло молчание — вокруг него зажужжала тишина. По всей видимости, Гермиона канула в размышления, но Люциус был терпелив, хотя вожделение до сих пор вскипало в крови от одного лишь её присутствия рядом. В конце концов, Гермиона решительно приосанилась и попросила:       — Обними меня.        Пламя вновь вспыхнуло. Он не заставил себя долго ждать. Встал, потянул Гермиону на себя, заставляя её тоже подняться. Провёл ладонями по талии — вверх-вниз, наслаждаясь соприкосновением их тел. Хотелось снять с неё это платье… Подхватив Гермиону на руки, Люциус вновь поцеловал её и направился в сторону лестницы. Она же отвечала и лихорадочно прикасалась то к его щекам, то к шее, то к подбородку. Идти стало совсем тяжело — невыносимо хотелось её, а она только добавляла масла в огонь.       — Тише, тише… Сейчас, — прервал её Люциус, то и дело срываясь на бег, пока не достиг двери спальни.       И, не разрывая объятий, свалился на кровать прямо вместе с Гермионой. Она села, сдёрнула с него смокинг, бабочку и начала расстёгивать рубашку, но Люциус остановил её.       — Я хочу сперва взглянуть на тебя… Пожалуйста.       Платье, повинуясь его движениям, скользнуло с её плеч, и Гермиона встала, чтобы переступить через него. Медные блики от зажегшихся свечей, дрогнув от волны магии, легли на её кожу. Прикрыв веки и почти нервенно глотнув воздуха, Люциус, наконец, с жадностью заскользил взором по открывшейся картине. Гермиона переступила с ноги на ногу, и он, ухватив её за бёдра, попутно поцеловав её живот, усадил к себе на колени. Чуть наклонился к её груди. Пальцы сменились губами, языком, и Гермиона тихо застонала, теснее прижавшись к его возбуждению.        — Давай уже, Люциус…       Здраво — по его мнению — прикинув, что в следующий раз он обязательно изучит её тело более детально, Люциус торопливо стянул с себя рубашку. Гермиона толкнула его на покрывало и завозилась с ширинкой, то и дело поглаживая через ткань… Когда остатки одежды были разбросаны по полу, а Гермиона лежала рядом, позволяя выцеловывать её изящные ключицы, он дотронулся до точки её желания — сперва невесомо, но с каждым мгновением всё с бóльшим напором. Она ахнула, вцепилась коготочками в его плечо и сильнее развела ноги. Какая она чувственная… Наконец, обхватила его там, заставив теперь и Люциуса едва ли не ахнуть. А действия её были дразнящими… искушающими. И как умудряется, когда сама чуть ли не извивается в экстазе? Вон Люциус уже не мог себя контролировать… Невозможная девчонка!        Вновь надавив на его плечи, она заставила его лечь, устроилась сверху и медленно опустилась на него. Люциус зажмурился от удовольствия, затем установил зрительный контакт, но то и дело блуждал взором по ней всей. Вид был просто потрясающий! Она сводила бровки, приоткрывала аккуратный ротик, а выбившиеся из причёски пружинки кудряшек покачивались в такт её движениям. Порой она подавалась вперёд, чтобы запечатлеть поцелуй в уголке его рта, иногда выгибалась назад… То ускорялась, то замедлялась, сжимая его изнутри, вынуждая чуть ли не рычать от ощущений. И он, подвластный её гибкости, ласкал всё, до чего мог дотянуться, вырывая из её груди стоны — довольно скупые…       Однако Люциус хотел громче, хотел, чтобы она, не сдерживаясь, ублажила его слух, а потому резко подался вперёд и, обвив её шею одной рукой сзади, попутно впечатываясь в её рот поцелуем, рывком дёрнул Гермиону вбок и подмял под себя. Начал буквально врываться в её тело, всё ещё не выпуская из кольца своих рук, заставляя запрокидывать голову всё сильнее, а ножки расставлять всё шире. Она надсадно вскрикнула, и он нежно прижался губами к её шее, чувствуя, как Гермиона начала подаваться навстречу… Ещё! Ещё! Порывисто царапнула его спину. Ещё! Куда — ещё? Казалось бы, глубже некуда!        — Мерлин, — прорычал он сквозь зубы, — какая же ты прекрасная, какая же ты прекрасная! Как же ты прекрасна, моя девочка…       — Люциус… — со стоном вырвалось у неё, и он, поймав её взгляд, почувствовал, что она близка.       Сердце его застучало так часто, сладостно-болезненно, и Люциус перехватил её ладошку, крепко ту сжав. Гермиона сомкнула веки и, приподнявшись, поймала его губы, видимо, чтобы не закричать от нахлынувшего удовольствия. Да Люциус сам готов был кричать, потому что пару движений спустя наслаждение охватило и его.        Он ловко перекатил её на себя, даже не покинув её тела — Гермиона распласталась на нём, лениво целуя, а он поглаживал её горячую спину. Её сердечко, тоже бившееся прежде с бешеным ритмом, успокаивалось.        Минуты таяли, свечи потухли, а в голове не было ни единой мысли, кроме той, что в эти самые мгновения он умиротворён так, как долго не был умиротворён. И, пожалуй… счастлив? Гермиона, дыхание которой теперь грело его и без того влажную шею, молчала. Обычно женщины что-то говорят… Он даже заволновался. Неужели ей не понравилось? Или он непреднамеренно причинил ей боль? Или она, в общем-то, жалеет?        — Гермиона? — шепнул Люциус.        Скатившись с него, она заглянула ему в глаза, чуть приподняв брови.       — Как ты?        — Хорошо, — последовал её ответ спустя некоторое время. — А ты?        — Восхитительно. Но… Что-то стряслось?        В отрицании качнув головой, она, оттолкнувшись от покрывала, выпрямилась и свесила с кровати ноги. Потянулась к тумбочке — к графину. Наполнила стакан водой. Сделала несколько тихих глотков, но отставила его достаточно громко и поворачиваться не спешила. Блёклый свет, льющийся из окна, создавал полупрозрачную мерцающую каёмку вокруг её вконец взлохмаченных кудрей. Она чуть ссутулилась, и Люциус, также сев в кровати, дотронулся до её спины, ненароком заставив Гермиону вздрогнуть.        — Что-то не так?        — Всё и впрямь чудесно, — она оглянулась через плечо и улыбнулась. — Даже слишком. И меня это пугает.       Непонимающе нахмурившись, Люциус протянул:       — Ложись, Гермиона. Ни к чему разводить драму.       Она фыркнула. Но, помешкав, всё же послушно улеглась. Малфой, спохватившись, взмахнул рукой, колдуя на них обоих очищающие чары и укрыл Гермиону одеялом.        — Чего ты боишься? Что я тебя выгоню? Потому решила бежать первой? — он, склонившись над ней, смахнул локон с её лба. — Нет. Я этого не сделаю. И не собирался.        — Правда?        Кивнув, Люциус погладил её щеку, а затем призвал карманные часы и, прищурившись, поглядел на стрелки.        — С Новым годом, кстати.       — И тебя с Новым годом, — она вдруг ойкнула и рассмеялась. — Мы что, в прямом смысле про*бали Новый год?        — Какие грубости, мисс Грейнджер. Как некультурно… — промурлыкал Люциус и проследил ладонью изгиб её талии — к изгибу бедра, а потом его сжал. — На наказание напрашиваетесь, м?        — Что вы, мистер Малфой! — воскликнула она с деланным испугом. — Ну, разве что, немного.       Люциус прижал её к себе и крепко поцеловал, иногда прикусывая губы — такое вот «наказание». Впрочем, его собственные губы уже давненько гудели от её бесчисленных сладких поцелуев.        — Расскажи мне что-нибудь, Люциус, — оторвавшись от него, попросила Гермиона и устроилась на его плече. — Что угодно.        И он рассказывал… Обо всём: о детстве, о первом падении с лошади и о том, как его отец после этого не отходил от его кровати целый день, хотя маленький Люциус был абсолютно невредим и всё порывался вернуться в седло; о Хогвартсе, во время старших курсов которого, будучи юношей, что считал себя очень взрослым, он набивал свой чемодан добротным запасом дорогущего вина из погребов Мэнора и на правах старосты распивал его с близкими приятелями в своих комнатах. Разумеется, в строжайшем секрете от преподавателей.        — Девочек соблазнял, а? — подавив зевок, спросила она.       — Не без этого, — усмехнулся он, выводя круги на её плечике.        — Представляю толпу твоих поклонниц. И как Нарцисса с этим мирилась?        — У неё было поклонников не меньше, так что мы квиты.        — Да и сейчас наверняка… у тебя…       — О, мисс Грейнджер ревнует?        — Не знаю, — она зевнула и продолжила совсем невнятно: — Может, и ревную…        Поцеловав засыпающую Гермиону в макушку, он прошептал:       — Не ревнуй. Для этого нет никакого повода.        И, закрыв глаза, Люциус решил, что действительно давненько ему не хотелось продолжить общение — именно общение! — с женщиной после её завоевания. Возможно, это потому, что Золотую Девочку он и не завоевал вовсе… На горизонте маячил чёртов несвоевременно вспомнившийся Бернар де Арели. Но Люциус загнал эти мысли подальше и решил, что подумает позже, как именно разобраться с этим неприятным нюансом. А сейчас Люциус снова прижался губами к лохматой макушке и, улыбнувшись, провалился в сон.                                ***       Сон отступал плавно, неохотно, словно покачивая её на волнах — вперёд, к берегу, и назад… Всё ещё с закрытыми глазами она повернулась туда, где должен лежать Люциус, но, открыв их, увидела лишь пустующую сторону постели. Куда он подевался?        Впрочем, через минуту он явился из ароматных клубов пара, которые вторглись в спальню, стоило открыться двери ванной комнаты. Увидев, что она проснулась, он, поправив бархатный халат, улыбнулся.       — Доброе утро, — он подошёл и присел на край кровати. — Выспалась?        — Доброе утро, — отчего-то немного смутившись, откликнулась Гермиона. — Да, выспалась. Спасибо.        Наклонившись, он поцеловал её в лоб и предложил принять душ, пока готовится завтрак. Гермиона была рада этому предложению, ибо ей немедленно захотелось сбежать от этого всего из себя обольстительного и красивого Малфоя, с волос которого всё ещё стекала вода, и обмозговать произошедшее между ними.        Но в её хвалёный — и уже, всего скорее, окончательно помутнившийся — разум не шло ничего, кроме признания того факта, что ей было чертовски хорошо. Что Гермиона с радостью запрыгнула бы на Люциуса Малфоя… да хоть прямо сейчас! Почему бы и нет? Люциус вёл себя абсолютно очаровательно, обходительно и, тем самым, просто-напросто одурманивал. В омут с головой? До этого не хватило..? Дура она всё-таки…        Тем более, Малфой сам, помнится, обозначил: «всё, что произошло в Межеве, останется здесь же». Зачем, собственно, ему менять это решение? Конечно, противостоять его магнетизму почти что невозможно. А, да к дракклу! Нужно решать проблемы по мере их поступления, и если он после всего состроит из себя напыщенного индюка и станет избегать её в Министерстве — так тому и быть. Не маленькая она, в самом деле, чтобы за мужиком гоняться! Да, в общем-то, и не делала она этого никогда. Так что Гермиона, справедливо рассудив, что сперва вдовль насладится оставшимися пятью днями заслуженного отпуска вместе с Малфоем, а уже потом, если что, и сопли на кулак немного помотает. И вернётся к Бернару — вот уж с кем проблем точно никогда не возникнет.        Порешив, она вновь безбожно обмазалась малфоевскими маслами, закрутила волосы в одно полотенце, себя — в другое и вышла из ванной. Люциус, как оказалось, уже успел одеться, и Гермиона скептически его оглядела.       — Эх, а я уже было понадеялась на завтрак в постель, — пробормотала она и направилась к креслу, на котором было аккуратно разложено её платье. — Или хотя бы на утренний секс.        В два шага оказавшись рядом и обхватив её талию, Люциус развернул её к себе и коротко поцеловал в губы. В серых радужках его синими прожилками пылало пламя.        — И то, и другое будет обеспечено, моя госпожа, — склонившись к её уху, проговорил тихо и низко.        — Госпожа, значит? — Гермиона вздёрнула бровь и ласково погладила его по щеке. — Но давай пункт первый нашего великолепного плана произойдёт не в постели, ладно? Не хочется продолжения в крошках…       — Солидарен, — с довольством сощурился Люциус, и его пальцы чуть сильнее сжали её талию, пустив по спине дрожь предвкушения.        А есть-то всё равно ужасно хотелось.        — Тогда отпусти меня и дай мне одеться, — она выпуталась из кольца его рук.       — Одежда, точно, — щёлкнул пальцами Малфой и повёл её в гардеробную, попутно рассказывая: — В тот раз Никки купила ещё кое-что. Так сказать, на выбор.        Нежно-пудрового оттенка кашемировое платье и чёрные лаковые балетки были продемонстрированы сразу же, как только они вошли в гардеробную. Какой же всё-таки коварный хитрец, этот Малфой! Будто в тот раз рассчитал, что не стоит отдавать ей всё сразу, а оставить кое-что на будущее… По всей видимости, верно расценив устремлённый на него взгляд, Люциус примирительно приподнял ладони и поспешно скрылся за дверью.        Вдвойне хитрец! Её бельё, вероятно, лежит в кресле под платьем. Ну что ж… Всё равно через час-полтора всё с себя снимать. Выпутавшись из полотенец, Гермиона облачились в это обтягивающее фигурку платье, покрутилась перед зеркалом, одобрительно кивнула самой себе и, поправив влажные волосы, вышла в спальню. Не обнаружив Люциуса, она решила, что он уже ждёт её в столовой, а потому направилась вниз.        Солнце, пронизывая окна лучами, усиленными блеском застилающего округу снега, беспощадно слепило, и Гермиона с улыбкой поморщилась. Настроение было замечательным.        Однако, едва ли переступив порог столовой, буквально остолбенела. И не знала, стоит ей немедленно бежать отсюда или… просто провалиться под землю. Но, как ни крути, Гермиона увидела то, чего, по крайней мере, сегодня не ожидала увидеть совершенно точно… Хотя, стоит признать, вероятность, что нечто подобное произойдёт, какая-никакая, но всё же присутствовала.       Потому что стоящего к ней спиной Люциуса Малфоя обнимал человек, который вряд ли обрадуется её нахождению здесь. Когда заметит… И этот человек, точно бы уловив её опасения, оторвал лоб от плеча Люциуса, и лицо его приняло такое выражение, какое волей-неволей появляется, когда заедаешь шоколадную лягушку конфетой Берти Боттс в надежде ещё больше подсластить себе жизнь, но та, как бы насмехаясь, попадается со вкусом ушной серы…        — А она-то что здесь забыла? — разорвав объятия, вопросил Драко Малфой…