Глава Д. «Крівꙑя дороги»

       Традиционно каждое утро любого уважающего себя кыпчака и любой обладающей чувством собственного достоинства кыпчанки начинается с дойки кобылы. Эта животинка всегда ценилась тюркскими народами на вес золота и в обиходе играла куда бóльшую роль, чем соль у варягов. Дойка приносила плоды в виде лошадиного молока — кумыса. Оно охлаждающе бодрило своим незаурядным горьковатым вкусом с долей землистости, но прекрасно утоляло жажду даже в самую суровую знойную жару. О пользе и ценности конины, в которую превращалась кобыла, забитая по обыкновению после сцеживания с нее кумыса, наслышаны были все, в том числе и в Европе.        Кроме того, кыпчаки, как и у многие кочевники, не имели родного угла и скитались по белому свету. Оседлый образ жизни славян и европейцев не укладывался в рамки их восприятия. Так они ночевали в сборно-разборных палатках, что составляли основной вид временного жилища. Порой вместо палаток они использовали коней и спали на них, особенно в долгих походах.        Вот поэтому и сейчас у меня не было возможности по привычки испить прохладного кумыса и так не привычно было ощущать себя привязанной к одному-единственному месту. Хотя со своим подневольным положением заложницы у витязя в роскошной броне, с постоянной давящей холодным железом болью в запястьях скованных и прикованных рук и с затекшими от недостатка движений суставами она постепенно свыкалась.        Витязь снова облачился в свою роскошную броню, которую я видела вчера на нём в тот самый злополучный день её пленения. Вот недаром мне говорила старушка Бакира: — Нечётный день календаря: число несчастий — число скорби! Помни об этом, Фарида, и верь в приметы, ведь они сбываются!        Как жаль, что я не послушала тогда мудрые советы пожилой женщины, считавшейся самой опытной ведуньей ихнего племени! Зато теперь поняла ее слова… Но ныне прислушиваться к давно сказанному, некогда растраченному тихомолком и разнесенному по ветру в пустоту стало слишком поздно…        Мой пленитель что-то загадочно проговорил и в конце своей речи провел рукой по тому месту, которое вчера лишило меня невинности. Но в настоящий момент его надежно заслоняли доспехи.        Витязь отрывисто позвал какого-то по имени.        Одно мгновение — и руки освободились от оков. Один миг — и я очутилась снаружи поганого шатра. Все это происходило под строжайшим конвоем невероятно высокого витязя ростом в косую сажень. В отличие от того, что в роскошной броне, красотой он не выделялся и успехом среди девушек вряд ли мог похвастаться — волосья с проседями, свисающие сальными патлами, грубые черты лица, скулы с шелушащейся кожей.        Но я обратила внимание на его внешность позже. Сейчас меня слишком увлекли сладостные ощущения былой свободы. Вроде бы настолько простые и обыденные чувства, но их истинную ценность я осознала только находясь в кабале у русов. Конечно, я понимала быстротечность этих мгновений и поэтому ловила каждый луч, исходящий от взошедшей солнцем надежды среди новой жизни вне воли.        Выведя меня наружу, высокий витязь накинул на мою невольничью шею ошейник с остро заточенными металлическими колами. — Ты меня понимаешь? — вдруг отчетливо спросил он меня по-кыпчакски. — Откуда… тебе знать… мой… язык? — в удивлении вопросила я.        Это были мои первые внятные слова, произнесенные в новой жизни за пределами свободы. — Тише ты, глупая! Не шуми так! — грубо шикнул витязь. — Я закалённый в сражениях с половцами и печенегами боец. Имя мне Всеславур, сын Сталия. А как тебя зовут? — Фарида… — ответила я. — Уяснил, — глухо откликнулся Всеславур. — В моей груди хоть и пылает безграничная любовь к отчизне, за которую я готов вырезать любое поганище, задумавшее ее уничтожить, но я, в отличие от моего князя, которому хоть и присягал в непоколебимой верности, не лишен человечности и склонен к проявлению снисходительного благородства по отношению к военнопленным. Поэтому ты, Фарида, не бойся меня! Мои помыслы чисты, а намерений посягнуть на твою неприкосновенность у меня нет! Если хочешь — доверяй мне, не хочешь — не доверяй: твое право!        Я молча кивнула в ответ. Внутренне же я ликовала, как никогда ранее. Хоть кто-то отнесся ко мне по-человечески как к женщине, а не к куску мяса! Хоть нашелся один в стане, которому не чуждо людское сострадание!        Я, еле шевеля отекшими ногами, неуклюже заковыляла вперёд по отмашке Всеславура, чувствуя себя не взрослой опороченной девушкой около двадцати лет отроду, а маленьким невинным дитем, которое только познает сей бренный мир, полный непостигнутого всепоглощающего тлена, и делает свои первые неуверенные шаги навстречу чему-то возвышенному, великому и недостижимому, точно небесный рай после неминуемой смерти…        Проходя по всему стану, я приковывала к себе мужские взгляды. Одни смотрели на меня похотливо, другие — с состраданием, а третьи — вовсе черство и с равнодушием.        Всеславур шел позади и держал меня в колючем ошейнике привязанной к нему тугой веревкой. Само приспособление для сковывания неугодных оснащалось шипами, если невольник задумает взбунтоваться, чтобы проткнуть ему шею и таким образом умерщвить. Но только в таком случае смерть бунтарям была уготована медленная и мучительная…        Дойдя до конца стана, где расположились остатки наступательного обоза, я и мой страж стали свидетелями неописуемого. Это поистине устрашающее и подавляющее любой здравый рассудок зрелище оказалось наголову бесчеловечнее, чем все те страшные вещи, который ранее повидала я. Но теперь на моих глазах развернулся куда более чудовищный и бесчеловечный ужас.        Шестеро витязей, на наплечниках которых реяли алые ленты, сразу всем дикарским скопом избивали пожилую женщину, кисти которой были обрублены неизвестно чем и превратились в кровавые культи. Сама бедняжка даже не кричала, а слабо стонала от боли, пытаясь что-то сказать, но вместо ясных слов просто харкала кровью из-за нанесенных увечий.        И тут я в величайшем ужасе узнала в этой несчастливице старушку Бакиру из своего племени! Оказывается, она тоже попала к ним в заточение! Но вот только кровожадный злой рок обошелся с несчастной старенькой женщиной, которая тихо-мирно доживала свой век, намного более безжалостным и слишком беспощадно, чем со мною. «На её месте должна быть я!» — невольно промелькнула мысль у меня в голове.        Так уж вышло, что их дороги сплелись воедино, и они обе попали между жерновами неволи, оказавшись зажатыми между адскими шестерёнками механизма заточения. И эти самые шестерёнки неумолимо дробили плоть Бакиры на куски, одновременно унижая её до состояния бесправного скота.        Кроме того, я заметила, как поодаль стои́т такой же витязь с алой лентой на плече. Его лицо, за исключением выступающего рта и обветренных губ, скрывало опущенное забрало, а сам он сквозь узкие щели в шлеме наблюдал за всей это мрачнейшей и удручающей вакханалией. А извергов даже не смущала лужа крови, в которой плавало грязное нечто, которое раньше было не куском мяса, а человеком со своими чувствами, переживаниями и жизнью, которая ради временного греховного удовольствия ничего не значила для них.        В той части стана, незаметно превратившейся в кровавый театр безудержного грехопадения, стояли еще около десяти-пятнадцати витязей с алыми лентами. Кто-то смеялся, подавляющее большинство молчало, но абсолютно никто и не думал помочь. — О нет! Я знаю эту женщину! Помоги ей, Всеславур! Спаси ее из лап этих изуверов! — отчаянно возопила я.        Всеславур ничего не ответил, но подошел ближе к витязю с серпом и принялся что-то яростно объяснять ему на непонятном языке. Тот, завидев меня, ответил ему парой односложных фраз. Потом он подошел к сборищу и немного поорудовал своим страшным серпом над умирающей Бакирой. Сквозь бессвязный поток омерзительных звуков я в оторопи разобрала несколько слов: — Хочу пить!.. Воды… — страшно хрипела старуха, отвратительно изрыгая зловонную рвоту со сгустками крови, помешанной с мерзкой желчью и пакостной мокротой, задохнувшись этими массами.       Это были ее последние слова. Деяния витязя с серпом привели к тому, что тупое лезвие серпа в несколько махов избавило некогда мудрую Бакиру от невообразимых мучений вкупе с умирающей жизнью.       Перед тем, как окончательно опочить, она из последних сил взглянула в мою сторону, и ее налитые кровью угасающие глаза встретились с моим оцепеневшим взором, который постепенно увлажнялся, наполняясь горькими слезами. Как будто бы на вечное прощанье она улыбнулась, глаза Бакиры потускнели, и жизнь покинула ее.       Еще никогда смерть не представала передо мной в столь уродливом и жутком обличии. — Сожалею о твоем горе, Фарида, — проговорил вполголоса Всеславур. — Мне очень жаль тя, ведь мне не понаслышке знакома потеря ближнего. Страшное чувство утраты… Чур меня, чур!.. Я сделал все, что мог, попросив Горислава избавить ее от мук. К сожалению, не в моих скромных силах обернуть время вспять… — Здесь нет вашей вины, Всеславур! — давясь слезами, обреченно проскулила я. — Вы и впрямь благороднейший человек! Самый благородный, которого я знаю из русичей! Я всего лишь простолюдинка-басурманка, игрушка для утех вашего князя, бесправное существо второго сорта, но я хочу вас попросить об одном! Молю вас, похороните Бакиру достойно, а лучше всего сожгите ее! Останки этой павшей мучительною кончиною от рук изуверских извергов мудрейшей когда-то моей соплеменницы не должны гнить на так ненавистной мне навсегда чужой земле!..