Пролог

В Конохе каждый встречает утро по-своему. Кто-то неторопливо потягивает горячий, терпкий чай, глядя на улицы, залитые мягким светом. Кто-то проклинает судьбу, спеша на работу, а кто-то, измотанный ночной миссией, едва дотягивается до кровати, мечтая провалиться в забытье. А вот у меня утро началось с раздражающего, почти издевательского стука в окно. — «Поднимите мне веки…» — мысленно произношу загробным голосом, с тоской уткнувшись в подушку. Стук повторяется. Чуть громче. Чуть настойчивее. Словно там находится исследователь, который непременно хочет проверить, насколько опасен медведь, если тыкать его палкой. Вздохнув, поднимаюсь и, отдернув шторы, тут же щурюсь — утреннее солнце нещадно режет глаза. Чудесно. Как будто не хватало настойчивого дятла за окном, так ещё и светилу непременно нужно меня ослепить. Перевожу взгляд на стекло. — «Поправочка. Не дятел. Медведь.» — На той стороне шиноби в знакомой разукрашенной маске. Да уж, выходным этот день явно не станет. Открываю окно, и прежде чем успеваю выдать саркастическое замечание, этот цирковой акробат без предисловий выпаливает: — Четвёртый Хокаге вызывает вас. Срочно. Молчаливо оцениваю его энергичный голос. Похоже, даже самому не терпится ускакать подальше. Он не разочаровывает: кивнув сам себе, резко разворачивается и, оттолкнувшись от подоконника, взмывает на соседнюю крышу, исчезая в утренней дымке Конохи. — Блоха на сковородке могла бы позавидовать такой прыгучести, — зевнув, закрываю окно. — Сколько живу, но до сих пор не нашёл ответ на один вопрос — шиноби воспринимают двери как часть декора, или они вдохновились местным аналогом Карлсона и теперь стучатся в окна в надежде, что их накормят вареньем? Взгляд скользит по комнате, цепляясь за знакомые очертания: шкаф, стол, стопка книг, заваленная свитками. Часы на стене лениво отстукивают минуты. В воздухе ещё витает сонное тепло ночи. Потягиваясь, направляюсь к шкафу, лениво перебирая мысли. Что там стряслось, раз старик решил выдернуть с утра пораньше? Без веской причины он так не поступает. Впрочем, причиной может оказаться очередная порнушка из серии "Приди, приди, Рай!". Хотя нет, такое было всего один раз… За что и был отправлен в глухие места, биджу ловить. Сонное раздражение постепенно растворяется, уступая место любопытству. Мельком окидываю взглядом содержимое шкафа. Руки машинально тянутся к новому комплекту: чёрная водолазка, плавно переходящая в перчатки без пальцев, и такие же облегающие брюки. Натягиваю одежду — плотная ткань приятно прилегает к телу, словно вторая кожа, скрывая каждый изгиб и оставляя полную свободу движений. Поверх надеваю тёмно-серый жилет из прочного материала, с усиленными плечами и высоким воротом. На спине и напротив сердца алым пятном выделяется вышитый круг с черной спиралью – символом клана Узумаки. Пристёгиваю налокотники — те же тёмно-серые, уже без следов прошлых тренировок. К правому бедру креплю кобуру со снаряжением — лёгкая, но надёжная. На ноги — чёрные сандалии с закрытой пяткой и боками, но открытым носком. Удобство и привычка диктуют выбор. Стоя на кухне умываюсь. Вода из-под крана ледяная, но сон отрезвляет моментально. Хватаю бутерброд и зажимаю его зубами, одной рукой затягиваю протектор на лбу, другой — поправляю перчатку. Ткань мягко облегает ладони, словно приглушая холод утреннего ветра. Выходя за порог, ловлю порыв воздуха, который тут же взлохмачивает и без того непослушные волосы. Несколько прядей лезут в глаза, вызывая раздражающее покалывание. Нетерпеливо откидываю их назад, пробегая пальцами по густым локонам. — «Стригся в последний раз, кажется, вечность назад. Волосы отросли так, что скоро можно будет заплетать в косу. Или… попробовать изучить техники, где они играют роль оружия?» Запрыгнув на соседнее здание, приземляюсь на край крыши и ненадолго задерживаюсь, ловя равновесие. Холодные каменные плитки под ногами, хруст шифера под весом тела — Коноха уже оживает, наполняясь голосами торговцев и стуком инструментов. Маршрут до здания администрации Хокаге давно отработан: несколько быстрых прыжков через черепичные крыши, прыжок на фонарный столб, ещё один на балкон — и снова вверх. В этот раз привычный ритм разбавляют размышления о планах мирового господства и неизбежном послеобеденном сне. Пожалуй, именно так и выглядит идеальный баланс между амбициями и здоровым образом жизни. В голове раздаётся лениво-дружелюбный голос: — Любопытно, куда на этот раз он тебя пошлёт? Сквозь лёгкую улыбку отвечаю: — И тебе, Курама, доброе утро. Либо за тридевять земель, либо к бабуле Цунаде, что, в общем-то, одно и то же. — Думаешь, он снова попытается затащить её в Коноху на должность советника? — Даже не знаю. Но что-то мне подсказывает, что советники и сами не догадываются, какой хаос творится в его больной голове. — Знаешь, даже мне страшно представить его фантазии, — в голосе хвостатого сквозит тень веселья, но я его знаю. В этом лёгком сарказме — здравый скептицизм и капля настоящего опасения. — Впрочем, это не так уж и важно. Ещё один прыжок — и ноги мягко касаются ближайшего балкона. Золотистые лучи солнца пробиваются сквозь щели между зданиями, окрашивая стены в тёплые оттенки янтаря. День только начинается. Ненадолго замолчав, лис вновь подает голос: — Судя по твоему ворчанию и скверному настроению, ты опять видел тот сон? Грустная улыбка мелькает на лице. Хмыкаю. — Внимательный какой. Да, тот рев и пожар до сих пор преследуют. — Прошло уже три года с того боя. Ты ничего не мог изменить. Было два варианта: убегать, прикрывая своих, или зачерпнуть у меня ещё больше чакры, став берсерком с семью хвостами. Но даже так ты бы не совладал с восьмихвостым. — Знаю. Но это психологическая травма, а никто в деревне не умеет нормально с такими работать. — Зато это заставило советников зашевелиться и позволить тебе открыть печать. Теперь ты гордо носишь звание сильнейшего джинчурики нашего времени! — Не смеши. Мы оба знаем, что моя мать была куда сильнее меня и любого другого джинчурики. Возможно, единственной, кто её превзошел, была бабуля Мито. — Ошибаешься. Даже старуха запечатала меня лишь с помощью дуболома Хаширамы. А вообще, твоя техника по разрушительности превосходит всё, что могла сделать Кушина. — Согласен. По чистой разрушительной силе она не уступает бомбе хвостатого, но у всего есть нюансы. Адамантовые цепи матери идеально подходили для атаки, защиты и захвата цели. Даже без твоей чакры она считалась сильнейшей куноичи. — За универсальность приходится платить сложностью освоения. — Но оно того стоит! — Полностью согласен. Впрочем, слабость к гендзюцу у вас с ней одна на двоих. Эх, наш разговор что-то слишком утомил. Разбуди меня, когда начнёте обсуждать что-нибудь интересное, а то, знаешь ли, я в последнее время не высыпаюсь. Три дня сна — это тааак мало... На последних словах лис громко зевает — наверняка специально для своего единственного слушателя. — Ну ты и скотина! — начинаю возмущаться, но в ответ слышу лишь громкое сопение. Пушистый вредитель всё же смог отвлечь от печальных мыслей. Размяк он что-то… Фыркаю, продолжаю путь к резиденции, попутно осматривая город. Люди спешат по своим делам, пахнет свежим хлебом с утреннего рынка, вдалеке слышится смех детей. Мир живёт своей жизнью, и в нём нет места призракам прошлого… или есть? Здания в Конохе не поднимаются выше трёх этажей. Когда-то это казалось странным, но позже на уроках в Академии объяснили: такая высота оптимальна не только для быстрого передвижения шиноби по крышам, но и с точки зрения обороны. Высотки лишь сыграли бы на руку атакующим. Они сократили бы обзор, создавая слепые зоны, и дали бы врагу укрытие. Достаточно одного генина со стихией Земли, чтобы обрушить несколько таких зданий на головы защитников. А если учесть ещё скрытые пути для засады, ловушки и другие тонкости боя в условиях деревни, Коноха выглядит как продуманная крепость. По крайней мере, в теории. Во время занятий часто показывали фотографии других Великих Селений: тёмные силуэты домов Кумогакуре, массивные каменные постройки Ивы, затянутый в туман Киригакуре, песчаные купола Сунагакуре. Каждое из них имело свой узнаваемый стиль. А Коноха? Её пейзаж можно описать одним словом — хаос. Клановые кварталы с их традиционной японской архитектурой соседствуют с панельными общежитиями, а эксцентричные частные дома иногда заставляют усомниться в здравомыслии их владельцев. Вот, например, дом в форме снеговика. Первый и второй этажи — огромные овалы, а третий — аккуратный круг, из которого торчит маленькая беседка, похожая на нос. Как они получили разрешение на строительство? Впрочем, на фоне прочих странных построек вроде дома-цилиндра или башни с висящими садами, этот ещё кажется относительно нормальным. Клановые кварталы расположены обособленно, на приличном расстоянии от гражданских районов. И всё же, даже издалека их стиль выбивается из общей картины, словно это не часть деревни, а осколки прошлого, застывшие во времени. Гуляя по Конохе, постоянно ловишь ощущение, что деревня пытается балансировать между традициями и стихийным развитием, так и не решившись, каким путём идти дальше. Прыжки по крышам приносят странное чувство свободы. Под ногами проносится Коноха: низкие дома, хаотично разбросанные кварталы, красные крыши, вспыхивающие в лучах закатного солнца. Но взгляд сам собой цепляется за один переулок. Там всё и началось. Когда-то это место казалось обычным – просто тихий уголок, спрятанный от суеты. Детский смех разносился под сенью старых деревьев, каменные стены хранили эхо веселых голосов. Здесь играли дети. Среди них – и Менма. Совсем обычный детдомовский ребёнок, ещё не подозревающий, как в один миг всё изменится. Тогда был тёплый день, воздух наполнял запах свежей листвы и уличной выпечки. Играли в «ловишки», кто-то смеялся, кто-то уворачивался от протянутых рук, кто-то неудачно споткнулся и упал, весело хлопая по земле ладонями. Всё было так просто, так привычно. А потом... что-то пошло не так. Кто-то толкнул Менму – случайность, всего лишь часть игры. Но боль в руке оказалась слишком резкой - открытый перелом. Менма вскрикнул, зажал запястье – а затем воздух прорезал странный гул. Пульсирующая, багровая энергия разлилась по телу, словно раскалённый металл. Горло сдавило, зрение исказилось, фигуры друзей растянулись в тени, словно их разъедала невидимая сила. Чужая ненависть заполнила сознание. Паника чужих лиц слилась в неразборчивое пятно. Менма не понимал, что происходит, но тело двигалось само. Кто-то закричал, кто-то попытался убежать. Поздно. Тьма вырвалась наружу. Когда разум Менмы прояснился, вокруг стояла зловещая тишина. Дети лежали без движения. Крик, который должен был разорвать воздух, так и не сорвался с губ. Вместо этого – шаги. Тяжёлые, быстрые. Вскоре над его телом склонился взрослый шиноби. В глазах не было сочувствия. Только страх. А потом – пустота. Стоило МНЕ очнуться, как стала понятна одна истина – знания канона почти не имеют ценности, ведь у кровати дожидались дядя Какаши и дядя... Обито. С тех пор всю Коноху наводнили слухи о мальчике-демоне. — Наверное, ему повезло. Жил, будто в детской сказке. А мне достался этот… сорванный черновик мира, в котором каждое утро начинается со злобной усмешки реальности. Спрыгиваю в переулок. Холодные стены домов впитывают шаги, шум уличной жизни едва доносится с центра деревни. Где-то на крыше — вороны. Смешно: эти птицы куда честнее людей, словно чистые и незапятнанные взрослением маленькие дети. Вижу боковым зрением — патруль Учих. Двое. Идут синхронно, будто специально. Шаринганы не активированы, темные глаза не горят, но их вполне хватает, чтобы обжечь. Один из них смотрит мимо, второй будто сканирует. Взгляд цепляется за веерообразный символ — такой простой и в то же время слишком острый. — Не оборачивайся, Менма. — Курама в голове звучит лениво, но не без намёка. — У них с рождения что-то с лицами. Всё время как на похоронах. — «Может, так и проще. Меньше вопросов, меньше разговоров.» — А больше подозрений. Только они об этом не догадываются. Или делают вид. Наблюдая за ними, мысли невольно начинают плестись в другую сторону. Даже просто смотреть на Учих — как пролистывать скандальный свиток. Больше намёков, чем смысла. И каждый намёк — капля в море слухов. В Конохе шепчутся. В тени деревьев, на лавках за раменом, в тренировочных залах. Сенджу исчезли. Учихи — остались. Первая, вторая, третья война… Сенджу таяли, будто снег. А Учихи — росли. «Просто совпадение?» Вот только таких «совпадений» слишком много, чтобы не вызывать зуда у параноиков. И у тех, кто пережил слишком многое, чтобы верить в совпадения. Цунаде. Ямато. И всё. От клана, державшего мир за горло, остались лишь эхо и воспоминания. Зато Учихи — живут. Учатся. Патрулируют. Улыбаются фальшиво и слишком вежливо кивают. Словно кто-то им шепчет: «Скоро ваша очередь». — «Лис, ты ведь помнишь? В день моего рождения… Никто тебя не контролировал?» — Ага. Сам по себе. Хотя не сказать, что это мне сильно понравилось. — «Тогда отчего же сейчас винят их?» — Потому что так проще. Потому что выгодно. Потому что страх — это отличный кнут. Особенно если обмотать его правдой и немного присыпать ложью. Улицы всё больше напоминают поле мин. В каждом взгляде — ожидание. В каждом шаге — скрытая проверка. Старик Хокаге пытается что-то доказать, но Коноха — не место, где истина побеждает быстро. На каждую правду тут рождается две версии лжи, и обе звучат убедительнее. — «Иногда мне кажется, что деревня жива. Жрёт сама себя, чтобы выжить.» — Вот только переварить Учих — это тебе не дикообраза проглотить. Зацепятся. И зацепят других. Мир вокруг не враг. Но и не союзник. Просто место, где каждый держит кулак за спиной. Узумаки. Красная спираль на чёрном фоне. Мы не исчезаем. Мы закручиваемся вглубь. До тех пор, пока не станем центром воронки. Взгляд вновь цепляется за Учих. Иногда я думаю: — А на чьей стороне окажется Итачи, если всё вспыхнет? С ним никогда не знаешь. То он молчит, глядя сквозь тебя, будто через решётку. То спасает в самый неожиданный момент. И, да, может, мы не союзники — но и врагами быть не хочется. Особенно сейчас, когда всё слишком зыбко. Своих убивать — не по мне. Даже Саске. Особенно Саске. И да, у нас — странные отношения. Не друзья. Но и не просто соперники. Словно два острых лезвия, стукнувшихся в темноте. Один скользит, другой замирает — но оба царапают. Когда кто-то пытался подставить его, «несчастные случаи» случались сами собой. Будто мир считывал мой гнев и расправлялся за меня. Упавшее дерево, странная ловушка, неудачно сработавшая техника. Кто-то из них, возможно, до сих пор не понял, что их добила не карма, а я. Курама отзывается в голове, лениво, будто зевает: — Романтика отмороженных шиноби? — Не всем нравятся Учихи, — фыркаю я. — Многим. Но больше боятся и ненавидят лис. Особенно, когда мы злимся. Улыбка вырывается сама. Озлобленные люди всегда были рядом. Наблюдали издалека, шептались в тени. Шиноби, потерявшие друзей, семьи, честь — благодаря ему. Или, точнее, уже нам. В этом варианте мира Курама не громыхал в центре Конохи, не рвал улицы, не разрушал дома. Но вырывался за пределами деревни. Временная свобода стоила крови — чужой, но всё равно реальной. Теперь эти «пострадавшие» — или их дети, ученики, вдовы — собираются в тишине. Сливаются в сплочённое, злобное «мы». Планируют. Пересылают свитки. Точат кунаи. Кто-то даже пытался применить печать подавления чакры — на ком-то, кто носит девятихвостого. Забавно. И грустно одновременно. А потом они начали умирать. Не от моей руки. Вроде как случайно. Один сорвался со склона. Другого сожгло при неудачном призыве. Третий просто исчез. И вот, наутро, появляется записка. Пожелтевшая бумага. Без адреса. Без имени. Без подписи. Только выцветшими чернилами: — «Ты только мой.» — Почерк слишком узнаваемый, но фраза звучит слегка по гейски. Когда мы были в академии, Саске бесился. Точнее — бесился тихо. Стильно. По-учиховски. Он не верил. Не в меня — в сам факт, что кто-то может быть лучше него. Сначала это забавляет. Внутренняя ухмылка — сухая, беззлобная. Не от высокомерия, а из принципа: взрослый ум отказывается уступать ребенку, пусть даже талантливому. Он бросает — четыре сюрикена. Три в цель. Следом летели мои — и все в яблочко. Он старается читать противника? Отвечал — попытками ещё до начала боя предсказать его следующий шаг. Это была игра. Без правил, без слов. Только взгляд. Только ход за ходом. Спарринги — снова и снова. Грязь под ногами, дыхание в унисон, удары, что давно уже не учебные. Молча. Упрямо. Как будто на кону — что-то большее, чем победа. Признание, может быть. Или отрицание. Взгляды встречаются. Саске — колючий, прямой. Ответ — такой же. Он отворачивается первым. Слишком мелочно с моей стороны, слишком по-детски. Но может всё таки тело определяет сознание? После выпуска дороги расходятся. Он — к унаследованной роли. Полицейский клан. Авторитет. Я — к Кураме. К силе биджу, которую никто не хотел трогать. Пыль садится на плечи, ветер дергает непослушные волосы. Солнце ещё не решилось взобраться на крышу резиденции Хокаге, но тени уже длинные, будто кто-то натянул их специально — чтобы укрыть то, что шевелится внутри. Осматриваю здание администрации, как на бывшего друга. Оцениваю себя мельком — жилет в порядке, подсумок на бедре, перчатки не порваны. Всё нормально. Вроде.