Глава 1. Запах бумаги и табака

Коридоры администрации Хокаге пахнут бумагой, чернилами и усталостью. Воздух будто застоялся — сухой, немного пыльный, с оттенком весенней прохлады, что пробивается сквозь старые ставни. Тишина тут не гробовая, нет — просто глухая, как после долгой беседы, когда все слова уже сказаны. Шаги звучат глухо — подошвы мягко касаются камня, будто не хотят мешать этому спокойствию. На повороте — знакомая фигура. Спина прямая, руки в карманах, на лице привычное ленивое выражение. Шикамару. — Йо, — почти зевая, он поднимает взгляд. — С наступающим, Менма. Хотел бы заглянуть на праздник, но, увы... Меня посылают, но не спать, как я надеялся, а на миссию... Вот хоть бы раз меня уважили. Вызвали бы и сказали, так то и так-то, за хорошую службу - отдыхай Шикамару Нара! — Серьёзно? — уголки губ дергаются вверх. — И ты сбегаешь прямо перед торжеством? Небось специально попросился, чтобы не дарить подарок. — Как скучно... — Шикамару слегка качает головой, но глаза выдают. Чуть теплее обычного, чуть внимательнее. — Хоть кто-то должен работать. Не все же спать целыми днями. — Тогда мы оба под угрозой. Скорее всего, меня тоже отправят. — Руки сами собой скрещиваются на груди. — Кажется, праздник пройдёт без именинника. И без ленивого гостя. Как трогательно. — Да уж, — Шикамару улыбается краем рта. — Одинокой свечке на торте будет грустно. — Пусть горит в темноте. Привыкнет. Ненадолго наступает тишина. Не неловкая — спокойная. Будничная. Та, что возникает между людьми, которым не нужно объяснять, зачем они рядом. Слегка пожимаю плечами, позволяя уголкам губ едва дрогнуть в намеке на улыбку. — Удивительно. И всё-таки нашёлся способ вытянуть тебя из постели. Шикамару фыркает, взгляд лениво скользит вдоль коридора. — Не вытянули — выволокли. И зачем, спрашивается? Всё равно половина команды будет зевать на ходу. — Вторая половина, скорее всего, ты и есть, — откликаюсь, неспешно проходя мимо. — На праздник, говоришь, не придёшь? Жаль. Хотя, скорее всего, сам в пути буду. Он чуть кивает, почти безэмоционально. — Ну, вот и славно. Меньше разговоров — больше тишины. — Любовь к уединению у тебя уже на уровне боевой техники, — усмехаюсь. — Надо будет твою тень прикрепить к табличке «не беспокоить». — Был бы рад, — тянет он, разворачиваясь в другую сторону. — Ладно. С наступающим, Менма. Не забудь вернуться живым. А то потом никто не скажет, как скучно с тобой. — Вернусь. Только чтоб ты не расслаблялся. Шикамару уходит, шаги медленно растворяются в тишине коридора. Вдох — медленный, выдох — тише. В воздухе остаётся его спокойствие, как след от дымящейся сигареты. Ещё мгновение стою на месте — не потому что нужно, а потому что не хочется спешить. — Тебе бы в клан Нара, — голос внутри звучит лениво, с наигранной задумчивостью, но в нём — характерный нажим. — Любишь поспать, ковыряешься с интоном и йотоном, отвечаешь хмуро... Узумаки из тебя как из кактуса марихуана. Вздох вырывается сквозь нос, с лёгким хрипом — почти усмешка, почти усталость. Губы дёргаются в кривой полуулыбке. — Спасибо за анализ, лис. Теперь, когда ты узнал сию тайну, не мешай мне дремать, когда будет шанс, — произношу с ленцой в интонации, как будто действительно зеваю. В голосе скользит сухой сарказм, но он мягче обычного — без укола. — Я-то не мешаю, — фыркание внутри головы, хрипловатое, с чуть повышенной интонацией, как будто он потягивается. — Просто говорю, что быть Узумаки с твоим темпераментом — это как заваривать зелёный чай в саке. Эффект есть, но вкус странный. — Думаю вот, — бормочу уже вслух, по пути к лестнице, — может, сменить тебе место жительства? А то я слишком ленив, а ты излишне шумен. Пальцы бегло касаются воротника — поправляю, больше из привычки. Ловлю блик света на тёмной ткани, черная спираль в красном круге будто греет через одежду. — Ты только попробуй, — голос Курамы становится плотнее, чуть громче, с еле заметной усмешкой. — Я тебе лично напишу генеалогическое древо до Шинджу, чтобы не позорился. — Ой, страшно-то как, — тяну протяжно, с той самой ленью в голосе, что доводила бы до белого каления любого другого, кроме него. — Трусишь, что стану ещё ленивее? — Я боюсь только одного — что ты когда-нибудь встанешь до полудня. Это будет знак конца света. — он отвечает с фальшивой серьёзностью, но в голосе мелькает тепло. Почти дружеское урчание в интонации, если бы у лис было урчание. Уголки губ поднимаются. Сначала еле заметно, потом чуть шире. Не сдерживаюсь — короткий смешок срывается сам собой, глухой и сухой, как щелчок по крышке старого чернильницы. Поднимаюсь. Свет, что проникает сквозь высокие, узкие окна, режет по диагонали — словно кто-то рисует мир заново, штрихами. Каменные ступени тёплые под подошвами, даже через сандалии. Поручень — отполирован до блеска ладонями многих поколений, и сейчас — тёплый, почти живой. Наверху слышен негромкий скрип двери. Чей-то голос за стеной глухо отзывается и стихает. Утро медленно расправляет плечи — ещё не загружено шумом, но уже не спит. И в этой полудреме Курама снова замолкает, оставляя в голове только отголосок его слов — и странное, упрямое чувство, будто бы, несмотря на всё, он меня оберегает. Ступени позади, коридор — пустой, вычищен до блеска. Поворот — и знакомая дверь. За ней — кабинет, куда входить всегда не хочется. Не из страха — из ощущения, что там тебе всегда предложат что-то, от чего не отвертеться. Нос чует слабый запах табака — не постоянный, но въевшийся. Прошло уже почти два десятка лет, как Третий Хокаге — Сарутоби Хирузен покинул кабинет, а этот аромат до сих пор не выветрился. Взявшись за ручку двери, открываю. Внутри — тепло и разрозненный хаос. Бумаги стопками, пергаменты скручены и развёрнуты, чайник остывает на подставке. У окна — фигура, широкоплечая, немного сутулая, в красном. Волосы белеют в лучах света, словно паутина. Джирайя. Он даже не оборачивается, просто качает головой и тянет лениво, будто знал, что это буду я: — А я уж думал, ты проспишь всё утро. Дверь за спиной закрывается с мягким щелчком — не из вежливости, просто так тише. Остатки сна оседают в позвоночнике. — Стараюсь соответствовать ожиданиям, — голос выходит спокойным, с хрипотцой утренней лени. — Но мир, похоже, решил, что я должен начать день с лицезрения твоей прически. Чего доброго, ослепну. Он хмыкает, поворачивая голову. Улыбка — кривая, как всегда. Глаза — внимательные, но уставшие. В них столько света, сколько у опытного шиноби может быть на рассвете — то есть ровно столько, чтобы не ошибиться, но не больше. — О, похвала. Прямо бальзам для старого сердца. Или это ты маскируешь нежелание слушать приказы? Подхожу ближе, двигаясь мимо груды свитков. Пальцы автоматически скользят по краю стола — шероховатая древесина, царапины от ножей, тёплое пятно от чашки. Всё дышит постоянством. Всё — чужое и знакомое одновременно. — Я просто жду, когда ты выдохнешь длинную пафосную речь о великом пути и ответственности. Понимаешь, не хочу перебивать. Джирайя усаживается в кресло, скрипит спинка, как старая кость. Он разглядывает меня с видом человека, который не уверен — смеяться ему или дать подзатыльник. — Ты стал язвительнее, чем обычно. Что, Курама плохо спал? Внутри откликается ленивое ворчание. — Он просто завидует, что у нас ирония с утра работает лучше, чем у него хер по пятницам. — Это не от сна зависит, — отзываюсь вслух, вытягивая вверх руки. — Просто рано. Слишком рано, чтобы мир требовал от меня бодрости и вежливости. Или, тем более, подвигов. — А праздник? — Джирайя приподнимает бровь. — Неужели не хочешь встретить его со всеми? — А что, есть вариант встретить его в одиночестве? Тогда я за. Серьёзно, мы же шиноби. Веселье — это то, что происходит у других, пока ты пытаешься не умереть. Он смеётся негромко. И это смех не весёлый — скорее, понимающий. — Ты уже как я. Только с менее ухоженными волосами. — Не думаю, что это комплимент. Скорее — предупреждение. — Он прав. — Курама, будто зевнул в голове, — Ты и вправду становишься как он. Только меньше времени тратишь на женщин и больше — на сарказм. Наклоняюсь к столу, упираюсь руками в край. Смотрю на Джирайю пристальнее — не вызывающе, но с намерением. — Если ты зовёшь не на чай — давай уже. Кто у нас сегодня в роли плохой новости? Пауза. Он молчит с полсекунды — коротко, но достаточно, чтобы воздух в кабинете стал тяжелее. — Скоро придёт твой напарник на предстоящую миссию, вот тогда и расскажу. А пока… есть новости. Те, что обсуждают не за круглыми столами, а между теми, кому действительно доверяют. И кто умеет держать язык за зубами. Потягиваюсь, бросаю беглый взгляд на потолок, зевая так, словно ночь выжала больше, чем должна. — Ну, мне ты, может, и доверяешь, но не забывай — со мной почти круглосуточно дежурит один рыжий меховик. Он вообще-то большой фанат публичных заявлений. В голове лениво откликается Курама: — Только если кто-то настаивает. Джирайя усмехается, не скрывая этого — уголки глаз чуть прищурены, голос мягче:— Так уж и быть, доверюсь и ему. Хоть и наверняка сейчас он ворчит. Поворачивается ко мне. Лицо стало серьёзным, хотя привычная лёгкость ещё держится в уголках губ — тонкая, упрямая. — Сделка со Скрытым Водопадом почти завершена. Нахмурившись, сажусь на край стола, скрестив руки: — Они всё-таки согласились? — Да. Семихвостый принёс им больше бед, чем пользы. Видимо, после последнего инцидента они решили, что держать его у себя — всё равно что спать с взрывной печатью под подушкой. — Хо. И чего же они хотят? — голос звучит спокойно, но внутри уже включается аналитик: уравнения, мотивы, следствия. — Как ты, наверное, помнишь, Хаширама когда-то раздал биджу другим деревням. За плату. — Джирайя говорит об этом почти буднично, но взгляд цепкий. — То есть… они собираются продать его нам? — поднимаю бровь. — За сколько? — Цена — в двадцать раз выше той, по которой они его купили. — Жадность — двигатель дипломатии. — откидываюсь назад. — Они не боятся, что следующая война пройдёт прямо на из территории? — В отличие от нас, они действительно умеют прятаться. Местонахождение их селения до сих пор под вопросом. — Тогда как вы вообще договаривались? — Они сами вышли на контакт. Молчу. Это очень любопытно. Возможно у них сейчас какие-то внутренние проблемы. — А советники? — спрашиваю вслух. — В голосовании, полагаю, не участвовали? — Данзо поддержал. Остальные — номинально. По факту, их мнения в таких вопросах ничего не решают. — Так чего ты их не отстранишь, если всё решается между тобой и ним? — К сожалению, не за что. Формально они свою работу выполняют. А остальное — вопрос не власти, а системы. — Интересно, что бы на это сказал Третий? Пауза. Лёгкая тень скользит по лицу Джирайи. — Думаю, он был бы против. Его философия — равновесие сил. Сделка на покупку биджу нарушит это равновесие. Особенно сейчас, когда мир только вспоминает, как дышать без войны. — «Особенно сейчас», — мысленно повторяю — «всего пару лет прошло с окончания для Конохи прошлой войны и полтора года с заключения нового договора о мире». Акацуки так и не появились в новостях, не заявляют о себе. Что не удивительно, ведь помимо меня и отца, у Джирайи было всего два ученика — Яхико и Конан. Да и те уже давным давно погибли. Риннеган так и не был обнаружен. Старая жаба не давала пророчеств, о моём становлении спасителем мира. И тут раздаётся стук в дверь. Ровный, без спешки, но точный. Разговор прерывается, оставляя в воздухе что-то незавершённое. В кабинете воцаряется короткая тишина — плотная, как туман в раннее утро, когда деревня ещё только начинает просыпаться. Джирайя неторопливо поднимает взгляд от бумаг и, не убирая лёгкой полуулыбки с лица, бросает: — Проходи. Дверь скрипит, пропуская внутрь утренний свет, и вместе с ним — Саске. Волосы немного растрёпаны, под глазами лёгкие тени. В облегчённой полицейской форме — тёмно-синий боевой китель без рукавов, высокий воротник, брюки цвета индиго, полевые ботинки, перчатки. За спиной виднеются закреплены ножны с танто. Вид у него тот самый: то ли только вернулся с задани, то ли всю ночь так и не сомкнул глаз. — Утречко, — тяну с наигранной бодростью, даже не поворачивая головы. — Выспался? Он смотрит на меня из-под пряди тёмных волос, как будто выбирает, ответить ли честно или швырнуть чем-нибудь тяжёлым. — Конечно... нет, — сухо отзывается Саске, встаёт рядом, словно я ему уже чем-то обязан. — Чтож ты так себя не бережёшь? — качаю головой с самым сочувствующим видом, хотя внутри откровенно веселюсь. — В сутках и так мало часов, а ты ещё умудряешься потратить четверть на сон. Расточительно, я бы сказал. — «Хоть бы один раз он не поддался на провокацию... Ладно, вру. Именно этого я и добивался. Есть в этом что-то умиротворяющее: раздражать Учиху, когда сам проснулся чертовски не в духе. Душа требует мести — хоть в такой форме.» — Да кто бы говорил, — бурчит он, — Ленивец из клана Узумаки... — Тронут, что ты помнишь мои корни, — фыркаю. — А я-то думал, ты из тех, кто запоминает только преступников и маршруты патрулирования. Саске еле заметно усмехается, но тут в разговор вмешивается хрипловатый, но всё ещё бодрый голос: — Сразу говорю: вы вместе отправитесь на задание. Глаза у сенсея серьёзные, даже несмотря на привычную ухмылку. В комнате тут же становится прохладнее — будто сквозняк пробежал по коже. — И прежде чем вы начнёте ворчать, перейду сразу к сути, — продолжает он. — Даймьё страны Горячих Источников встревожен. На его территории обнаружен культ Джашина. И, увы, это не просто странствующие монахи страны Огня или Ветра. Эти ребята — агрессивные. Сначала пытаются обратить в собственную веру, а если не выходит… тогда — смерть. Он делает паузу, давая нам переварить. — “Неверные” в их понимании — это все, кто умеет думать, — добавляет он. — Так что, как вы понимаете, к ним мы подходим идеально. Молчу, чувствуя, как внутренне напрягаюсь. Культ Джашина... Смутно знакомо, хоть и пытался все эти годы, сохранить как можно больше воспоминаний о иной версии моего мира. И всё же тревожный холод не уходит. Он, как ржавчина на клинке — не сразу заметен, но разъедает металл с изнанки. Джирайя-сенсей выкладывает на стол два свитка. Тяжело опирается локтями на скрипнувший стол. Один передо мной, второй, очевидно Саске. — Тут вся информация, — голос Хокаге глухой, будто он сам не до конца уверен, что хочет её вслух произносить. — АНБУ НЕ передали досье: численность, примерный уровень техники, координаты. Через неделю они собираются в скрытом храме в горах. Ваша задача — найти их. И уничтожить. Слово уничтожить повисает в воздухе, как дым после разогнанного костра. Не обезвредить, не задержать. Именно уничтожить. Саске хмурит брови, но говорит спокойно, с привычной сдержанностью: — Есть необходимость брать кого-то живьём? Для допроса? Джирайя медленно качает головой. В этот момент он не Хокаге и не легендарный саннин — просто человек, слишком хорошо понимающий цену промедления. — Нет. Ни по одному из источников в АНБУ НЕ не видно, чтобы среди них были ценные информаторы. Ни один из них — не сомневается. Саске коротко кивает. Забирает свиток и кладёт его в подсумок на бедре. — Саске, ты свободен. Менма, задержись ещё немного, — голос хрипловатый, но спокойный. Поднимаю бровь, делая вид, что удивлён. Хотя на деле — нет. Разговор явно назревал. Саске, не проронив ни слова, направляется к выходу. Только короткий кивок — не то прощание, не то согласие. И вот — тишина окончательная. В кабинете остаёмся вдвоём. — Да ладно, почему он? — голос звучит слишком резко для этого часа, даже для меня. — Он же из Полиции. Что ему делать вне Конохи? Или он неожиданно вступил в АНБУ? Джирайя, конечно, не отвечает сразу. Пауза — как щелчок между строк, как лишнее слово в плохом романе. Потом он, наконец, выпрямляется: — Совместно с Фугаку я принял решение о начале ускоренной интеграции клана Учиха в активную жизнь деревни. Вне стены. Вне подозрений. — Он говорит спокойно. Даже слишком. — Хм, — ухмыляюсь. — В очередной раз пытаешься сделать хоть что-то, чтобы сгладить мнение о них? Но ты же знаешь, проблема не только в том, как на них смотрят. А в том, какими они стали. Власть, сила, они портят. Особенно, когда её много. И когда слишком долго убеждают себя, что все вокруг — слепы. — Ты говоришь, будто сам не сталкивался с этим соблазном, — бормочет он, и в его голосе сквозит не упрёк, а... сожаление? Или я себе это придумал? — Сталкивался. — Плечи не двигаются, голос ровный. — И именно поэтому не хочу повторять. Он переводит тему, как и ожидалось. У Джирайи особый дар — прятать в шутке то, что беспокоит сильнее всего. — Знаю. Даже тот факт, что одним из моих телохранителей на предыдущем совете был Обито Учиха, не помогает ситуации... Слушай, малыш Какаши говорил, что ты так и не захотел дальше осваивать стихии? С твоим-то потенциалом... — «Эх, старик слишком резко хочет перевести тему. Видно всё это у него уже давно в печенках. Чтож, уважим сенсея, не будем развивать тему.» — Такой же потенциал был и у моей матери, — отвечаю без раздражения, почти задумчиво. — Разве её это спасло? Он не реагирует. Просто смотрит. Глубоко. Как будто пытается вычитать в моей тени то, что я сам давно перестал пытаться понять. — Я не сдерживаюсь. — продолжаю. — Использую клонов по полной. Думаешь, этого мало? — Помимо основной стихии, ты освоил несколько техник стихии воды, огня и земли С-ранга — это у тебя называется «по полной»? — Ты же знаешь, — усмехаюсь. — В моих руках даже техника столь низкого ранга, может представлять опасность ничуть не меньше, чем иная, более сильная техника. Он закатывает глаза, театрально. Но в этом жесте нет раздражения. Скорее — отеческая обречённость. Такая, как у старика, что в десятый раз слышит от внука про новый способ сбежать из школы. — Да-да, тебе интереснее изучать высвобождение ментальной и физической чакры. Интон и Йотон, — ворчит он. — Иногда я думаю, что ты просто ищешь повод упрямо не делать, как все. — А если и так? — отвечаю, пожимая плечами. — Мир не стал лучше от того, что все «как надо». Иногда «иначе» — единственный способ остаться собой. Внутри будто тихо крякнул Курама. Почти физически ощущаю его ироничную ухмылку. — Собой? Это тем, кем ты был, или тем, кем ты не хочешь быть? Интересный вопрос, лис. И, пожалуй, слишком меткий для такого утра. — Мне нравится их изучать как по отдельности, так и вместе, — бросаю, почти не глядя. — Благодаря этому и получилось доработать расенган. Ему бы сейчас усмехнуться, съязвить — и он, конечно, не упускает шанса. — Будем реалистами. С твоим количеством клонов и запасом чакры ты мог бы дополнить его любой стихией. Может, всё-таки попробуешь освоить режим отшельника? Хватит уже бегать от жаб, как от налоговой. — Мы это уже обсуждали. Уговори лиса, чтобы не мешал, — тяжело выдыхаю, опуская взгляд на свои ладони. — Пф. Не мешаю, а спасаю. От глупости, например. Или от бородавчатой зависимости, — мгновенно отзывается Курама, ехидно и с достоинством. — Пусть лучше напомнит жабам, где в последний раз остался кратер от моего хвоста. Хотя, знаешь… ещё раз заговорит про режим отшельника — будет повод устроить там настоящий концерт. Уголки губ сами собой дёргаются. Но внутри всё не так весело. Дело не в том, что оставил неосвоенным расен-сюрикен. Не в том, чтобы «не пользоваться тем, что изобрёл кто-то другой». Просто — расен-сюрикен невозможно нормально использовать без режима отшельника. А я его не освоил. И не потому, что не хотел — потому что Курама... Он против. Не потому что не доверяет. Скорее наоборот. Он похож на ревнивую жену, которая не хочет, чтобы её муж заводил знакомство с другими девушками и парнями. Иронично. Когда мы впервые говорили, он был уверен, что я хочу от него только силы. А теперь... теперь словно и вправду ревнует. Хочет, чтобы черпал её только из него. Без режима отшельника расен-сюрикен — обоюдоострое лезвие. Да, можно было бы изворачиваться, использовать конечности из чакры, вытягивая их на большие дистанции, но зачем? Когда в режиме покрова у меня есть доступ к куда более быстрой, надёжной и разрушительной технике — бомбе биджу. Расен-сюрикен же без отшельничества опасен — прежде всего для меня самого. Поэтому я и свернул в сторону изучения Интона и Йотона. Не из упрямства. Из расчёта. Потому что, если уж искать выход за пределами очевидного, то лучше — на своей дороге. Джирайя хмыкает, словно уловил ход мыслей, но ничего не говорит. Только поднимает бровь и пристально смотрит, не мигая — как кто-то, кто давно привык ждать, пока собеседник дозреет до собственных слов. — Ну-ну, — говорит он наконец, будто между строк. — Не будешь делать, как все? Снова? — А мир от этого развалится? — киваю с усмешкой. — Может, наоборот — удержится. Джирайя усмехается, чуть склонив голову. Глаза прищурены, будто он пытается разглядеть сквозь меня что-то большее, чем просто упрямство. Что-то, чего даже я до конца не понимаю — или, может, просто не хочу называть вслух. Он будто вот-вот что-то скажет — и не говорит. Вместо этого тяжело откидывается в кресле, облокачивается на подлокотник и глядит в потолок, как человек, который давно свыкся с ролью слушателя. И только когда тишина тянется чуть дольше, чем надо, разрезает её голос, по-своему будничный, как утренний свет, просачивающийся сквозь жалюзи в кабинет Хокаге. — Ладно, — говорит он, потягиваясь. — Давай закончим на сегодня нашу любимую перепалку? Моргнул. Поворачиваю голову в сторону окна. Солнце ещё только касается крыш, разогревая черепицу медленным огнём. — Эй! — возмущённо тяну, развернувшись обратно. — Так не пойдёт! Мы же обсудили только меня? Где та важная часть, где я громогласно называю тебя старым извращенцем? — Но ты же только что это и сделал, — пожимает плечами он, не скрывая довольства. Почти как кот, сваливший с полки вазу, а потом притворившийся, будто так и было задумано. — Я вообще-то хотел подать это с изяществом, — фыркаю, театрально поднимая бровь. — Типа, "ты — живой пример того, как возраст влияет на гормональный дисбаланс". Или, скажем, "стареющий мудрец в поисках вдохновения в декольте будущего поколения". — Талантливо, — хмыкает он, — но, пожалуй, мне хватит и классики. Мы оба улыбаемся. У каждого — своя тень за спиной, свои шрамы под улыбками, но именно в этой непринуждённости между нами и держится что-то настоящее. Настоящее — это не всегда громкие признания и драматические сцены. Иногда — это пара слов, сказанных не в тему. Или взгляд, которым тебя не торопят, а просто ждут. После короткой паузы Джирайя выпрямляется. Голос меняется: становится чуть глубже, серьёзнее, как всегда, когда он переходит к делу. — После окончания миссии, получишь доступ к техникам своей матери. Адамантовые цепи и Печать Бога Смерти, к сожалению, больше нам ничего не доступно. Молчание. Ненадолго. Как бывает, когда тебе говорят что-то важное, и ты не можешь сразу отреагировать — не потому что не понял, а потому что это задевает слишком глубоко, чтобы комментировать навскидку. — Не уверен, что они мне нужны, — произношу наконец. Тихо. Без вызова. — А я не уверен, что ты в это веришь, — отвечает Джирайя, глядя прямо в глаза. — Но пускай путь будет твой. Всегда был. Я лишь расставляю вехи. И напоминаю, где можно свернуть, если станет слишком темно. Пожимаю плечами. Не спорю. Не соглашаюсь. Просто беру себе это на заметку. Как карту, где ещё не проведены маршруты, но уже помечены опасные участки. — А Какаши и Обито? — спрашиваю на выходе, скользнув пальцами по тёплой древесине двери. — Когда вернутся? — Они сейчас сопровождают джинчурики Семихвостого, — поясняет Джирайя. — Они одновременно и переговорщики, и представители, и конвоиры. Вряд ли вернутся раньше тебя. Киваю. Почти автоматически забираю свиток. За спиной — скрип стула и короткий вздох, будто он собирался ещё что-то сказать, но передумал. За порогом — всё тот же утренний свет. Всё та же прохлада. И внутри — ощущение, будто я стою на краю чего-то большего, чем просто очередная миссия.