Глава 2. Тень среди живых

Пфффф Звук выходит резкий, почти взрывной — глухой хлопок чакры разносится по комнате, будто кто-то плеснул воду в кипящее масло. Белый дым моментально окутывает пространство, с хищной скоростью скользит вдоль стен, поднимается к потолку… и исчезает, не оставляя после себя ни запаха, ни следа. — Вещи запечатаны… — тихо проговариваю, сам себе. Голос с лёгкой хрипотцой, ленивый, как будто не спешит просыпаться. Пальцы привычно подогнув край, сворачивают свиток. Ленточный шнур завязываю в узел. Аккуратно укладываю свиток в кобуру. Щелчок застёжки. Всё движения отточены многолетней практикой. Протираю глаза тыльной стороной ладони и иду к столу. Там стоит знакомая стеклянная баночка — маленькие, чёрные пилюли внутри перекатываются с глухим стуком. Неожиданно память предаёт. Опять. ...Семнадцать лет. Всё ещё с тем же выражением лица, всё с тем же глупым упрямством в груди, запечатываю снаряжение в свиток, готовясь к отправке на фронт с Кумо. Голова тяжёлая — не от усталости, от мыслей. Раздаётся — стук. Не громкий, но настойчивый, как будто кто-то не хочет, но обязан прийти. Неторопливо подхожу к двери. Открываю. На пороге — она. Сакура. Стоит с корзинкой в руках, и в ней — те самые пилюли. Та самая сцена, которую мозг бережно хранит, как старую фотографию с неровными краями. — Привет, Менма. Я тут это… Слышала, что ты скоро отправляешься, вот… — немного неловко смотрит в сторону, будто стыдится собственной заботы. — Решила сделать тебе это. Корзина оказывается ближе — аккуратные баночки, перевязанные ниткой, пахнут травами и чем-то домашним. Смотрю на неё немного удивлённо, немного… растерянно? Она добавляет, сразу, будто оправдываясь: — В этот раз они действительно съедобны. И полезны! Невольно улыбаюсь. Да, те первые были такими, что даже Ли их жевал как взрывную печать — осторожно и один раз... в год. Вкус — это был кошмар, но память… память оставила только её взгляд. Улыбку. Голос, тёплый и уверенный. — Успокоила, — произношу, чуть насмешливо, — но, конечно, приму. Как мог бы отказаться от такого подношения? — Только не думай, что я с тобой заигрываю! — тут же возражает она, щёки чуть розовеют. Шире улыбаюсь, играю, как и всегда. — Да-да, все знают, где твоё сердце. Саске, не так ли? — Дурак… — бормочет, отворачиваясь, будто это скрывает смущение. Плечами не дёргает, голос ровный. Но в нём... тон, который позже переслушиваешь, как плёнку — в надежде уловить то, что упустил. — Кстати, кажется, он как раз на фронте с Суной. Тебя же туда посылают? Может, повезёт, и наконец ваши отношения сдвинутся с мёртвой точки? — слова легкие, игривые, но мысли уже ускользают дальше. Мы с ней ведь даже не были в одной команде. Максимум — одноклассники. Иногда соседи по партам, чаще — просто лица в коридоре. А всё равно остаёмся друзьями. И это, наверное, было самым болезненным. Память резко гаснет, как если бы кто-то выдернул плёнку из проектора. Мгновение — и внутри уже другая сцена. Более тихая. Более холодная. Позднее утро. Воздух насквозь пропитан влагой, как будто каждый житель Конохи рыдал. Под ногами мягко шуршит мокрая трава, не до конца впитавшая утренний туман. Кладбище. Стоим втроём. Близко, но каждый в своей тени. Шикамару молчит, руки в карманах, взгляд упрямо в землю — как будто боится увидеть чужие имена на камне. Саске — чуть в стороне, напряжённый, как лук без стрелы. Упрямо не двигается, даже не моргает, как статуя. Или — как тот, кто боится, что если мигнёт, она исчезнет совсем. А я… просто стою. И всё. Вроде бы дышу. Вроде бы живой. Но внутри — вакуум. Давление, которое не выходит через слёзы, потому что их больше нет. Все уже вытекли на той чёртовой войне. Сакура. Хината. Киба. Шино. Ино. Чоуджи. Нейджи. Имена, которые не должны были оказаться на камне. Буквы вырезаны слишком чётко. Будто смерть хотела удостовериться, что я их точно прочту. Не забуду. Не спутаю. "Сакура Харуно. Шиноби Конохи. Светлая память." Рука опускается сама — тыльной стороной пальцев едва касаюсь холодного камня. Где-то внутри поднимается злость. На неё — за то, что полезла туда, куда не нужно. На себя — за то, что не было рядом. На всех — за то, что никто не сказал, как больно может быть, когда умирает человек, с которым ты дружил. Больше ничего не скажет. Ни она, ни Хината, которая так и не призналась открыто. Ни Киба, вечно громкий, но всегда рядом. Ни остальные. Все ушли в той войне, а мы… стоим. Молчим. Вслушиваемся в ветер. И ведь не прощались по-настоящему. Не тогда. Не сейчас. Только стоим. Шикамару тяжело выдыхает, будто решается, и тихо говорит: — Они бы хотели, чтобы вы не винили себя. Он не смотрит. Просто знает. Потому что сам кого-то потерял. Саске делает шаг ближе, тень падает на камень. Не говорит ни слова, но взгляд — тяжёлый, как гробовая доска. Наверное, помнит свою последнюю ссору с ней. Или наоборот — последний взгляд. Трое шиноби. Победители войны. Стоят среди могил, как дети, потерявшие путь домой. Молчание впитывается в туман, как вода в сухую землю. Ни слов, ни движения. Только холод под кожей да трещина внутри, которую уже не заделать. Слишком многое ушло. Слишком многое не сказано. Качаю головой, возвращаюсь из воспоминаний, словно этим жестом могу стряхнуть липкие остатки прошлого, выбросить из головы имена, которые стали надписями на камне. Не выходит. И, наверное, уже никогда не выйдет. А я стою перед зеркалом, притягивая взгляд не к отражению — к пустоте за ним. Словно в глубине стекла есть кто-то другой. Или был. Отчасти понимаю теперь того Наруто, которого все так боготворили. Всегда сияющего, будто бы тёплого на ощупь. К нему тянулись, как к костру. Даже если пламя — фальшивка, всего лишь игра света. Краска на трещинах. Тонкий, почти невидимый слой лжи, который держится, пока не потечёт по щекам. Он улыбался ради всех. А я… Не уверен, что когда-либо знал, ради кого быть собой. Ради кого? Семьи как таковой нет. Были люди. Были связи. Они остались, как запах дыма на одежде — напоминание, что когда-то что-то горело. Какаши… Обито… не наставники. Отголоски. Фигуры, которые появлялись в нужные моменты, как случайные герои в пьесе, не зная своих ролей до конца. Помогали, да. Бывали рядом. Но в их глазах — усталость. Взрослость, которую надели, как чужую броню. Они сами искали отцов, не имея возможности самим стать таковыми. Скорее — братья, но не по крови. А Джирайя… Легенда с запахом сакэ, дорогой под ногами и вечно ветром в голосе. Говорил мало — как будто боялся, что слова приживутся. Сенсей, что был ближе, чем многие, но никогда — ближе, чем нужно. Скорее — дальний родственник, которого видишь раз в год и не знаешь, то ли обнять, то ли пожать руку. Друзья? Шикамару, с его вечной ленью и мозгами, работающими на упреждение. Саске — вечная тень, в которой иногда можно укрыться. Тен-Тен — неожиданно устойчивая, будто корень, пробивший асфальт. Даже Курама теперь не злобная тень за решёткой. С Ли — сложнее. Мы скорее напарники. Он называет это дружбой, и, возможно, даже верит в это. Парень светится, как фонарь в ночи — ярко, беззаветно. Всегда готов подставить плечо, даже если ты о нём не просил. Но рядом с ним особенно остро чувствуешь… насколько стал другим. Словно тебя сделали из другой материи. Пожёванной, закопчённой, с трещинами. Ли — искренний, до безумия живой. Слишком живой. Иногда его хочется встряхнуть и спросить: «Ты что, правда не боишься?» Но язык не поворачивается. Он бы ответил «конечно боюсь» — и улыбнулся бы так, будто страх — это просто очередной вызов, очередная пробежка на двадцать километров. И тогда особенно остро в сердце щёлкает: «Я так больше не могу». Не про пробежку. Про веру. Зеркало возле двери отражает фигуру в чёрной водолазке. Тень под глазами будто слишком глубока для простого недосыпа. Символ на груди — круг и спираль — выглядит как мишень. Иронично. Когда-то он что-то значил в этом мире — некогда великий клан. Теперь — просто воспоминание. За окном кто-то смеётся — звонко, по-настоящему. В груди что-то едва слышно сжимается. Было время… и я тоже так умел. С тех пор прошло слишком много миссий. Слишком много прощаний, чтобы помнить вкус простого смеха. С верхней полки достаю свёрток — простой, обтёртый временем. Ложу в сумку вместе с маленькой стеклянной баночкой с пищевыми пилюлями. Всё, что нужно, — с собой. Остальное — оставляю здесь. Выхожу. Дверь закрывается за спиной с тихим щелчком — будто ставлю точку. Но внутри слишком много незавершённых предложений. Спускаюсь по лестнице. Улица встречает влажным светом, пыльца повисла в воздухе, будто кто-то медленно рвёт золотую ткань. У киоска стоит старик с лотком данго, машет рукой — привычный жест, но сегодня не останавливаюсь. Просто киваю. Он улыбается — как будто что-то понял. Или вспомнил. Позднее утро дышит прохладой, будто не решаясь окончательно уступить место дневному зною. Сквозь тонкие облака пробивается мягкий свет, рассеянный и немного ленивый, как и сама Коноха в это время суток. Селение, ещё не ожившее до конца, тянет за собой остатки сна — приглушённые голоса, неспешные шаги, шелест листвы, шевелящейся под лёгким ветерком. Шагаю в сторону главных ворот. Асфальт под ногами — чуть влажный после утренней росы, воздух пахнет зеленью и каким-то странным спокойствием, которое раздражает. Не люблю эти минуты перед дорогой: между точкой старта и точкой возврата будто пустота, в которой всё звенит громче обычного. Особенно мысли. Особенно одиночество. Сквозь это тянущееся безмолвие замечаю— знакомый силуэт. Длинные темные волосы, плавно колышущиеся при каждом её шаге, футляр с кистями за спиной, подмышкой аккуратно прижат свёрнутый холст. — Утречко, Якумо. — Краем губ выдавливаю что-то похожее на усмешку. — Привет, Идо. Девушка останавливается, разворачивается плавно, почти по-театральному. Её лицо — как картина в полутоне: и свет, и тень одновременно. Улыбка — тёплая, сдержанная, как будто в ней есть больше, чем разрешено показывать. — И тебе привет... — отвечает она, и голос её, как кисть по шёлку: спокойный, уверенный, с бархатной строгостью. — От нас обеих. В голове вспыхивает образ: Якумо — на фоне белого холста, полусозданный портрет, в который ещё не вписаны эмоции. А где-то глубже, в тенях, мелькает Идо — неугомонная, дерзкая, как мазок чёрной туши в спокойной гамме. — Не спится? — спрашивает она, взгляд скользит по мне, как будто рисует мой силуэт для чего-то невидимого. — Скорее — не живётся. — Пожимаю плечами, стараясь скрыть усталость за иронией. — А ты что, собралась рисовать ворота? Или уходящих за них дураков? — Иногда за границей виднее, кто они на самом деле, — отвечает она с тонкой улыбкой. На секунду между нами — тишина, не напряжённая, а уютная, как старое одеяло: знаешь каждую нитку, но всё равно каждый раз находишь новую. — Ладно. Я пойду дальше. Холст не ждёт, — произносит она наконец и делает шаг прочь. — Постарайся не встревать в неприятности, Менма. — Это же я, — фыркаю себе под нос. — Менма Узумаки. Мастер по части неприятностей и горьких решений. Следую за ней взглядом. Её силуэт растворяется среди редких прохожих, как акварель в воде. Лёгкий ветер поднимает краешек её кимоно — и на миг в нём чувствуется движение другого сознания. Идо. Поворачиваюсь, прислоняясь плечом к деревянной колонне у ворот. В затылке пульсирует лёгкое давление — как от недосказанности. Пальцы машинально поправляют ткань на перчатке, мысли уносятся в сторону. Снова вспоминаю как Якумо сидит на веранде своего дома, скрестив ноги, со свёрнутым холстом рядом. Тонкие пальцы крутят кисть, как кунай, но взгляд — не в цвет и форму, а внутрь себя. Туда, где слишком много недостижимого. Жаль её. Не из вежливости. Не потому, что так принято говорить. Просто... жаль. Потенциал в гендзюцу у неё запредельный. Даже в детстве, с помощью своего гендзюцу она могла бы заткнуть за пояс сильнейших мастеров гендзюцу Конохи. За исключением членов клана Учиха. Её миры — это не просто ловушки разума, это картины, в которых ты забываешь, кто ты есть. Но вот ирония: разум Якумо — острый, как игла, воображение — бескрайнее, как небосвод, а тело — будто сделано из хрупкого стекла. Врождённая астения. Хроническая слабость. Изнуряющая усталость, которая приходит без причины и уходит, когда ей вздумается. Только с четырнадцати лет началось её лечение — и только тогда начали видеть хоть какой-то прогресс. Сейчас, спустя четыре года, её физическая форма — на уровне слабого генина. Да, по сравнению с тем, как раньше её дыхание сбивалось от одной только прогулки, это — прорыв. Но слишком поздний. Слишком медленный. Мечта стать шиноби для неё — не план, не цель. Легенда. Что-то из детских рассказов, что-то, во что когда-то верилось, а потом пришлось похоронить. Этот мир ведь не заботится о мечтах. Он не жесток, не добр — он просто есть. Механизм без эмпатии. Её ситуация — зеркальное отражение положения Ли. Один может полагаться лишь на силу собственного тела, другую тело подвело, и ей остаётся лишь гендзюцу. Словно сама природа насмехается над ними: каждому она дала что-то одно, но ни одному — всё. Менма подходит к воротам Конохи — не торопясь, как будто весь день впереди. Воздух пропитан медленным теплом, лениво ползущим по коже, и он невольно щурится от солнца, пробивающегося сквозь листву. Садится на старую лавочку, что стоит в тени акации. Вытягивает ноги, спина привычно ложится на прохладную деревянную опору. Из подсумка достает свиток полученный от Джирайи. Ветер еле шевелит концы его лохматых волос, будто лениво проверяет, жив ли он. Пальцы ловко раскручивают пергамент, взгляд скользит по строчкам, а разум тут же анализирует: — Храм, посвящённый Джашину... в горе, что стоит севернее города... — шепчет под нос, будто читает не боевую сводку, а вечернюю афишу. — Численность... Всего тридцать человек? Могло быть и хуже... — внутренне усмехаюсь. — Подготовка — генины с примесью чунинов. Какое впечатляющее собрание фанатиков... Пальцы привычно разматывают пергамент дальше, взгляд цепляется за детали. Информация скупа, но ясна. Отмечаю имя: Хидан. — А вот ты — интереснее. Аномально живучий и возможно даже бессмертный, с регенерацией, как у саламандры. Где-то вдали за деревьями мальчишки играют в догонялки — их смех глушится листвой, но всё равно пробивается в реальность, как назойливый комар. Приятно. Но неуместно. Глаза снова возвращаются к строкам: — Хм… убивает жертву после исполнения ритуала, но… — бровь приподнимается. — Не сказано, что смерть наступает из-за ритуала. Это странно. Пальцы барабанят по бедру. Ритм — машинальный, как биение сердца. — Канон помню смутно. Слишком давно читал. Но в отличие от реальной жизни, в манге многие моменты были опущены. Но даже так, техника Хидана много раз всплывала в моих размышлениях. Она не сильна, но невероятно опасна. Задумчиво смотрю на небо. — Любопытно, болванчики Данзо не докопались до сути и не узнали о ритуале? Или всё же узнали... — качаю головой. — Нет смысла строить предположения, не имея никаких фактов. Угадать, чего не знает Данзо, — всё равно что читать мысли у статуи: бесполезно и утомительно. За всю жизнь я его видел лишь на собраниях, а вне их лишь раз, когда старик Джирайя и советники решали: доверить мне ключ от печати девятихвостого или нет. Свиток дочитан. Закручиваю, поднимаюсь, хлопая себя по бедру — проверяю кобуру. — В любом случае, Саске нужно предупредить. Лучше я окажусь параноиком, чем идиотом.