Пролог

«От сотворенья мира и времен всякий сочинитель, верно, обречен на крестную муку носить на руках свои чугунные кандалы, сиречь вопрос, с чего бы ему начать…»

Z.Z.

      История, как не крути, а наука все ж эпистолярная: как ее кто-то первым запишет, такой ее все и запомнят. Разумеется, пока не найдется другой, кто захочет это опровергнуть, и притом убедительно, и действительно сделает это, а не только скажет как-то вслух за столом под звон стаканов. А уж насколько это правда, разбираться будет уже третий, и, может, в пылу разбирательств выведет уже и свою версию или найдет себе во всем этом какую-то одну тему, пусть бы с виду незначительную, которая поглотит все его внимание, и на этом со спокойной душой и остановится. А потом присоединится к этому научному процессу и четвертый, который будет все до него написанное изучать, сопоставлять, расшифровывать, искать подвохи меж строк, комментировать, а пятый все это делить на направления, течения, учитывая новые версии, тихонько и свои тезисы какие в стол накидывать… и так можно до бесконечности, через года и даже века.       Кстати, записать любую историю, и не обязательно научную, можно по-всякому, — хоть сказкой на ночь, хоть протоколом в уголовное дело. Мало того, в любое историческое время можно перенесть почти любой сюжет, с известной степенью адаптации, было б желание да кое-какие знания… Но куда первостепенней то, что у любой истории есть и конец, и начало —вопрос только где их, эти начало и конец, обозначить на карте времен. Это уж всякому записчику историй отдается всецело на откуп, как и выбор браться ли после сего за продолжение, или уж лучше поставить с концами этот том на полку, пока не пересек черту, и зачинать какой-нибудь уже новый, захватывающий, а может и не очень, сюжет, пусть бы и частично навеянный старым…       Наша история началась, пожалуй, с того, что где-то там далеко-далеко, дальше, чем дача и даже может дальше, чем море, стоял да и ныне стоит большой-большой город, такой большой, что даже птицам высоко в небе его невозможно увидеть весь сразу целиком, с голубым дворцом и колонной посерединке. Называется он так сложно — Санкт-Петербург, что даже взрослые зовут его просто Питер, а раньше он вроде как назывался Ленинград и он город-герой, это важно.       Питер волшебный и даже заколдованный — говорят, что там всегда идет дождь и холодно, а снега на новый год почти не бывает, одни лужи. Еще там течет много-много рек и речек, а когда бьют часы на башне, мосты берут и делятся на два, поднимаются наверх и пропускают кораблики… И ночи там не такие, как везде, а белые! До конца не темнеет вообще никогда! Наверное специально, чтоб никто не спал, а шел гулять, потому что город этот очень и очень красивый, с дворцами, где жили принцессы, и всем таким сказочным… Правда, и принцесс там уже нет, и принцев тоже — там очень много злых бандитов, они повсюду всех обижают, грабят, убивают, творят ужасные дела. Но от них защищают добрые и смелые милиционеры, с пистолетами, на которых всегда можно положиться, они ловят всех негодяев и сажают в тюрьму, так что добро здесь все равно всегда побеждает!..       И не все догадываются, что на самом деле белые ночи там вовсе и не круглый год, а всего лишь небольшой кусочек лета, да и о многом другом тоже не догадываются, узнают уже потом, через много-много или не очень лет… А когда кусочек лета заканчивается, то каждую ночь небо, еще недавно светло- или темно-голубое, становится фиолетово-черным, как будто чернила кто-то разлил, целое ведро, а они расползлись пятнищем по всему бескрайнему небесному холсту, и чем ближе зима, тем, кажется, становится все темнее и темнее… как нарочно для влюбленных и для преступников. Ну и милиционеров, конечно. И светят в этой темноте только редкие неспящие окна домов, вывески да фонари, и то порой разбитые… особенно в старых глухих кварталах.       И вот как-то раз, именно в такую чернильную и довольно теплую для этого климата ночь, может в конце июля, а может и в начале августа, примерно в те времена, когда почудилось, что самые тяжелые года наконец позади, как страшный сон, а по душам, как нефть по трубам, все уверенней бежала надежда, что впереди только все самое хорошее и стабильное, где-то в глубинах Кировского района, где раскинулись широко, как крылья, окрестности могучего и прямого, почти несгибаемого, как воля народа, проспекта Стачек... было почти что полностью тихо. Машины по проулкам проезжали очень редко, птицы тоже едва покрикивали, а люди если не спали, то все равно сидели дома за закрытыми дверями. Высовываться на улицу не было никакого весомого резону, тем паче что не было уверенности в своей безопасности — времена стали, конечно, получше, но преступность работы органам все также подкидывала и подкидывала, как угля в топку паровоза Ильича…       Впрочем, о мертвой тишине да и вообще о чем-то мертвом говорить все равно не приходилось. Жизнь тут текла своим чередом, не переставая, просто регулируя по-своему громкость и басы. Вот как раз в одном стремительно хиреющем дворике, пристроившись за простецки перевернутой на бок катушкой от кабеля, легонечко гуляли певцы свободы и зелена вина, вечные и неизбывные, как голуби у «Макдональдсов», граждане без определенного места жительства, они же просто бомжи. Обмывала сегодняшнюю халтурку на стройке (собственно, на гонорар и обеспечили разносол) душевная компания — представители местной уличной элиты да дорогой гость с Петроградки, нынче навестивший с надыбанными дарами кума Сему — ни за какую бутылку не унывающий и фантастический находчивый Петрович, в свободное от бражничества (а порой непосредственно в то же самое) время многолетний верный и надежный стукачок своих районных ментов, но знать об этом всему честному народу, конечно, не следовало.       А во дворе по соседству, тем временем, было на порядок, а то и два, темнее и тише — там уже считай, официально было ни души. Старенький дом, доживший свой долгий тяжкий век, недавно расселили и готовили к сносу. Но именно в этот темный час возле входа в опустевший навеки подъезд, что-то да делал некий таинственный гражданин, будто специально обернувшись спиной к пока еще жилой трехэтажке по соседству, откуда его можно было бы заметить и хорошенько рассмотреть.       Рядом не было ни машины, ни вообще какого-либо транспорта, на котором можно было случайно заехать в эти пролетарские трущобы, и вообще не было понятно, что он тут мог забыть глубокой ночью. На заплутавшего по жизни и по району пьяного он был похож меньше всего — стоял прямо и как-то в прямом смысле твердо, неподвижно, на гопника в поджидании добычи — тем более, — слишком прилично и в то же время неприметно одет. Вся его высокая и статная фигура, крупные черты лица, массивный нос и властный, выставленный вперед, как напоказ, подбородок в слабеющем свете тусклого фонаря внушали какое-то подавляющее и даже зловещее чувство железной монументальности...       Смолящая у него в зубах сигарета рассеивала всякие полуночные фантазии и о загулявшем памятнике несгибаемому революционеру, и о пушкинском каменном госте тоже. Курил он не спеша, без лишних суетных движений, и глядя, как будто не мигая, в одну точку, а может и сквозь нее, а уж что на уме было у этого типа, все же похожего чем-то на мрачного фантома, понять было и подавно невозможно, не то что догадаться о цели его пребывания здесь и сейчас. Когда тревожную тишь вдруг нарушили чьи-то неровные и торопливые шаги прямо из подъезда, где уже и двери-то входной на петлях не сидело, а людей и подавно быть не должно было, субъект даже бровью не повел, лишь едва обернул голову.       Из затхлой темени ему навстречу буквально вывалился некто другой гражданин, довольно еще молодой, с первого взгляда казавшийся полным антиподом могучего истукана, начиная невысоким ростом и заканчивая нервной, дерганной манерой держаться, если держаться вообще. Выпавший тип был взъерошен и явно чем-то взбудоражен, безуспешно пытаясь на ходу обуздать свое лихорадочное дыхание. Не дожидаясь каких-либо вопросов от пугающе-спокойного, как удав, товарища, мужчина чуть хрипло и как-то отрешенно выпалил всего одну фразу:       — Дело сделано.       В ответ лишь тяжелая рука припечатала хлопком его плечо, видимо, в знак увесистого одобрения, и, едва тот собрался снова открыть рот для еще каких-то слов, просто рвавшихся наружу, каланча тихо и коротко процедил густым басом, вынув докуренную папиросу изо рта:       — Не здесь.       Кивнув головой куда-то в неопределенном направлении, зловещий мутный «монумент» широко и стремительно зашагал вперед, едва ли оглядываясь себе за спину, а невротик послушно последовал за ним, все еще часто дыша, сбивая шаг и пяля глаза в пустоту. Оба тотчас растворились во тьме, не оставляя никаких явных следов, унесли с собой даже окурок. Надо признать, явно не желая быть хоть кем-то замеченными, странная парочка ретировалась весьма своевременно и в каком-то смысле филигранно — их прикрывали с флангов глухая ночь да разухабистое застолье бомжей по соседству, навлекавших на себя чужое внимание вопиющим образом больше.       Как раз в момент, когда описанные субъекты молча скрылись, Петрович, взлетевший на парах родимой водочки до ощущения себя меньшее Кобзоном, от души драл луженую глотку милым сердцу припевом, на радость ближней и негодование дальней публике.       — Позовииии меняя с собоооой! Я придуууу сквозь злыые нооочи! — широкий жест рукой пригласил собутыльников подпеть из партера.       — Я отпраавлюсь за тобооой, — куда менее голосистый вокалист Сёма внял призыву артиста всей душою честного бродяги.       — Чт-тобы путь мне не про-ро-чил! Я эээ приду тудаа где тыы Нарисуууешь в небе сооолнце, — обнявшиеся в порыве кумовья сошлись в до того самозабвенном дуэте, что, подобающе истинным творцам, не заметили приближения откуда-то издалека столь ничтожной мелочи, как неумолимо воющей служебной сирены.       Зато третий товарищ по столу, Сергуня, был куда уж ближе к земле грешной, а потому, насторожившись, воровато оглянулся на угол дома. И не успел пан певец, набрав в грудь свежего воздуха, прокаркать следующих нетленных строк, как торец трехэтажки озарила кометой ярко-синяя милицейская мигалка.       — Гдеее рааазбитыеее…       — Менты!.. — сипло возвестил Сергуня, уже срываясь в хромой галоп по спонтанно выбранному маршруту спасения через кусты.       — МЕН-ТЫ! — а Петрович, в эйфории не замечающий вокруг себя ничего и болтающий башкой в такт песнопению, только смакующе согласился с метко подсказанной рифмой, взметнув, как штык, в воздух кривой палец. — Обретааают снова си-лу вы-со-ТЫ!..