Глава I. Начнем, благословясь

      Едва ли примечательный глазу пейзаж рисовала погода над сердцем Северной столицы в рядовой рабочий четверг, в час, уже близкий к вечернему. Солнышко, на радость честному люду не такой уж редкий гость этим летом, клонилось медленно на запад, сбавляя жар и подкрашивая благородной позолотой тучи, слегка-слегка наливавшиеся грозным свинцом. Августовская духота меж тем, как по предварительному сговору с атмосферным давлением, была изуверски-невыносимой, заставляя слабых людей даже в самых серьезных учреждениях распахивать настежь окна. Но ветерок, вопреки их чаяниям, дул едва-едва, а потому никак и никому не мог помочь закончить этот трудовой день, даже прокурору Центрального района.       Старший советник Виктор Иванович Ковин, исключительно уважаемый всей профессиональной средой, от районных оперов до титанов городской прокуратуры (последними — несколько избирательно, если дело не касалось вдруг каких щепетильных и вопиющих вопросов), с самого ранья был не в духе. Под вечер, после плановой рабочей встречи с зональным прокурором, захандрил совсем, а потому заперся в одиночестве своего большого кабинета, правда, не на ключ, а на суровое повеление не беспокоить, и в описываемые мгновения восседал у себя за столом, мрачно и едва ли с толком разбирая кипу скопившихся ему на подпись дел и прочую корреспонденцию.       Весь облик старого рыцаря юстиции — испещренный глубокими морщинами лоб, нахмуренные брови и седой густой ежик волос на голове, в самом деле похожих на выпущенные иголки, в сумме слагаемых давал красноречивый портрет напряжения всех имеющихся сил, что самое печальное, и душевных тоже. Тяжко вздохнув, Виктор Иванович отмашисто снял очки и, с какой-то обреченностью проведя ладонью по лицу, откинулся на спинку кресла. В голове, мучимой поднимающимся давлением и духотой, ворочались унылые и тяжелые, что чугун Зеленого моста, мысли о надвигающемся конце квартала, о показателях, о брешах и текучке в составе следователей, задержке по зарплате, гильотине от городской прокуратуры, о том, что надо не забыть купить домой хлеба и кефира и о том, что слишком он уже стар для всего этого безобразия. Все, баста, пора на пенсию, ухожу, ухожу в монастырь!..       Разумеется, никуда бы почтенный прокурор не ушел ни за что, если уж только вперед ногами. Он и сам это прекрасно знал — все больше только пугал подчиненных да самого себя, и то неубедительно. Закиснуть в четырех стенах пенсионным овощем без дела — рядом с этим по тяжести наказания для него никакая коллегия в городской не стояла. Признавшись себе в том в очередной раз, Виктор Иванович лишь чертыхнулся с пущей досады и дернул за ворот с галстуком — етиху мать, дышать невозможно… И вот, когда душу окончательно пришлепнуло печатью скверное чувство «хуже некуда» (хотя, конечно, бывали времена куда хужей), дверь кабинета с легким скрипом приоткрылась и на горизонте появилось яркое до рези в уставших глазах рыжее пятно — вездесущая и верная секретарь Зоя.       — Ви-иктор Ива-аныч, — веселенький жеманный тон этой попрыгуньи-стрекозы, сдобной и румяной, что пирожок из печки, был вопиюще чужероден безрадостной обстановке вокруг, словно дверью ошибся, а потому проехался по слуху затосковавшего прокурора свежим наждаком, — к вам посетитель!       — Зоя, — процедил тот в ответ, уставившись на нее исподлобья сквозь пальцы и не меняя обессиленной позы в кресле, — мой приемный день закончился вчера в пять вечера, и ты это знаешь лучше меня самого.       — Виктор Иваныч! — картинно надувшись, промурлыкала секретарша, как будто не видя никаких уважительных поводов для такого ответа. — Ну это очень важный посетитель! — и с завидной грацией шмыгнула обратно в канцелярию.       — Зоя! — в брошенном ей вдогонку вялом, но все же рыке эхом отдались раскаты грома. Совсем распустил эту козу, да и остальных тоже, веревки из него вьют, как хотят…       Делать было нечего. Смирившись с тем, что за свою мягкотелость придется отвечать сверхурочным приемом, а уж с завтрашнего дня он за них за всех возьмется, все-ех, а с Зои начнет в первую голову, прокурор вернул очки на положенное место, аккурат к тому моменту, когда впереди снова скрипнула дверь. И тут, подняв на неведомого визитера голову, Виктор Иваныч от неожиданности остолбенел, выдохнув короткое «ыэм» и моргнув подслеповатыми глазами, но продолжалось это замешательство от силы секунду. Немедля просветлев лицом, как не могло просветлеть и родное небо над Невой, он радостно раскинул руки (не шире, чем было прилично уважаемому прокурору) и громогласно возгласил:       — М-ма-арья Серге-евна!       Доброе видение, она же причина воистину волшебной метаморфозы, сердечно-скромно улыбаясь, чуть семенящей походкой зашла в кабинет и столь же сердечно, не скрывая взаимной радости, поприветствовала Ковина:       — Ви-иктор Ива-аныч! — не иначе незрячая богиня-покровительница послала прокурору от его окаянных забот нечаянное утешение, воплощенное в старшем (и одном из лучших!) следователе Марии Сергеевне Швецовой, крайне невовремя и несвоевременно (в то время, когда космические корабли преступности без перерыва бороздят просторы Северной столицы) ушедшей в декрет.       — Вот так порадовали старика! — немедля выйдя из-за стола ей навстречу и едва ли поколебавшись, тот крепко обнял, чего таить, свою главную любимицу среди подчиненных. — Прекрасно выглядите, прекрасно!       — Ну скажете тоже, — с грустинкой отвела взгляд Маша, не питавшая иллюзий на свой счет, включавший двоих детей и все причитающиеся радости жизни простого следователя в декрете.       — Честное слово! Готов присягнуть! — отпустив ее из отческих объятий, прокурор порывисто-галантно предложил ей стул, со скрипом выдвинув из ряда. — Ну, расска-азывайте! Садитесь-садитесь! Рассказывайте, как ваша декретная жизнь? — голос Виктора Иваныча, как, впрочем, и он сам весь, весело-тепло потрескивал, как дровишки в домашнем очаге. — Надумали от своих спиногрызов сбежать на работу?       — Ви-иктор Иваныч! — с шутливо-легким, но искренним укором глянула на него Швецова.       — Ну шучу-шучу! — поспешил тот оправдаться, понимая, что все же сказал лишнего, и, не дав ей рта раскрыть, устремился к выходу. — Зоя-Зо-я! — теперь уже певуче прорычал он в так и оставшуюся открытой дверь. — Чаю нам организуй!       — Уже-уже! — прочирикала в ответ канцелярия.       — Ха, Зоя ты Зоя! — всего охваченного радостным возбуждением, прокурора в буквальном смысле как подменили. Маленький, сухонький, он двигался по кабинету быстро и стремительно, как искра, а потому через мгновение уже сидел напротив дорогой гостьи за столом совещаний. — Ну так что, замучили вас ваши гражданятки? — и хотя ее сход с дистанции прямиком в роддом и далее по маршруту к пеленкам Виктор Иванович, разрываемый чувствами начальника и в то же время старшего товарища, что почти заместо отца, перенес стойко и с мужеством, совсем не ворчать у него об этом не получалось до сих пор.       — Дети не замучили, — Маша видела все эти подколки насквозь и понимала, что все это говорится любя, а потому ни капельки не обижалась, распираемая к шефу в ответ просто дочерней нежностью, — а вот по следствию соскучилась, — чуть усталая теплая улыбка все не сходила с ее лица. — Да и…       — Правильно-правильно! — перебил ее разошедшийся шеф, — А то совсем дома у меня закисните! Хватит вам с ними одной. Отец, знаете ли, тоже пусть подключается!       Андрея он всегда недолюбливал. Было за что — не только за вечную ревность к работе, которой тот изводил лучшего его работника. И в то же время это был укол персонально ей, за жертвенную гордость. Она, конечно, в глазах всех была сумасшедшей и блаженной, уйдя со вторым дитем в декрет и одновременно совсем уйдя от его несносного папаши, забрав и старшего мальчика. Подруга голосила и руками махала на нее, прокуратура бурлила на все лады, Виктор Иваныч тоже переживал. Но изменить ее решения тогда не могло ничего, да и теперь бы тоже не получилось. Чаша была испита до дна.       — А вот и ча-ай! — тут в кабинете вновь все осветила своими рыжими копнами и как всегда ярко намалеванными губами Зоя, будто пава, изящно подплыв к ним с подносом. Чайник, чайничек, чашки, блюдца, ложечки, вазочки с сахаром, вареньем, конфетами — таким фуршетом в приемной прокурора Центрального района встречали только по-настоящему дорогих гостей — немедленно разместились где надо, и скатерть-самобранка без лишних слов удалилась в свои владения, едва ей успели сказать спасибо.       — Н-ну, — Ковин придвинул свою чашку к себе, — Зоя вам, наверно, все наши новости уже пересказала? Берите-берите конфетки! И вареньице кладите!       — Да я только-только пришла, Виктор Иваныч, — хихикнула умиленно Маша, принимая все угощения, чтоб не обижать.       — Ну что я, Зою и ее талантов не знаю что ли? — весьма красноречиво усмехнулся прокурор, бросив саркастичный взгляд на дверь в канцелярию.       — Сказала только, что опять все увольняются.       — Да-а, редеют наши ряды, — признал со вздохом шеф, видно, обреченный по жизни то и дело терять своих следователей. — Горчаков вот, последние две недели дорабатывает и в городскую с концами уходит, — концы и городская были совместно проиллюстрированы широким махом руки в сторону окна, выходившего на Неву. — Другие кто куда… Из опытных вон, опять мы с Филоновым одни остаемся.       — А Женя?       — Я вас умоляю, МарьСергевна! За Евгенией Анатольной все так же глаз да глаз нужен, — уж сколько эта несносная девчонка хлопот ему принесла с самого ее прихода практиканткой… вместе с результатами расследований, правда. — Но вы то, — он пристально глянул на Швецову поверх линз очков, — вы-то родной корабль спасти пришли, я правильно ж понимаю?       — Правильно, — улыбаясь, как на духу призналась Маша, и правда пришедшая узнавать насчет выхода на работу, порядком тяготясь уже бытом и стесненностью собственных средств.       — Во-от, уже кое-что! — он в своей догадке отчего-то все это время не сомневался. — А новость-то я вам досказать не успел! — вкрадчиво-интригующе, прям как Зоя несколько минут назад (с кем поведешься, от того и наберешься), он подлил ей и себе свежей заварочки. — У нас-то где убавилось, там и прибавилось.       — Опять практикантку прислали на чье-то место? — легендарная проницательность этой женщины не оставляла, казалось бы, ни малейшего шанса ее чем-то удивить.       — И это тоже, — кивнул прокурор. — Так вы ж дослушайте меня! — вот нетерпеливая девица, вечно перебить его норовит. — Буквально на недельке родное наше начальство обрадовало — добавили нам ставки на следствие. А головной отдел кадров тут же прислал в распоряжение нам двух молодых, э-нер-гич-ных, — энергичность была подтверждена ротфронтовским жестом, — барышень, как раз сегодня их вот оформили, — свеженькие личные дела как раз лежали у него на столе среди других бумаг. За ними он и потянулся, очевидно желая, чтоб она ознакомилась, оказывая тем самым немалое доверие, а, не дотянувшись, был вынужден встать.       Все та же проницательность в помолку с интуицией и просто многолетним знакомством с Виктором Иванычем подсказали Марье Сергеевне, что вот такому спокойному сообщению о двух новеньких барышнях предшествовали буря и соответствующий ей монолог, начинавшийся примерно с полной негодования и досады реплики нечто вроде «опять баб мне на следствие подсунули!» и излитый не то Зое, не то, прости господи Филонову, не то операм, а то и всем вместе, кто его в тот драматичный миг застал… А теперь он, похоже, как всегда, остыл и смирился.       — Воот, — Ковин, тем временем, вернулся к ней с папками, — одна девочка к нам со скамьи университетской только, — отодвинув на безопасное расстояние посуду, Маша приняла у него в руки дело, — стажером ее взяли.       — Забелина Александра, — тихонько прочла Швецова имя на тонкой папочке и про себя удивилась необычному для сегодняшнего дня отчеству юной леди.       — Хорошо вуз закончила, практики все на отлично, — рассказывал тем временем прокурор, и, судя по толщине папки, это все, что пока по существу можно было сказать о новой подчиненной.       — Ну, это еще ничего не значит, Виктор Иваныч, вам ли не знать, — просоленная годами на следствии, хотя у самой еще была вся жизнь впереди, Маша на очарование диплома и младости не поддалась — работа все покажет.       — Вот вы из нее следователя и сделаете! — парировал Ковин, но всерьез почему-то она это за угрозу не восприняла. — А вторая девушка, — эта папочка была уже пообъемистей, — другой коленкор, два года в городской отработала, Елизавета Долгорукая.       — Это ее брат, кажется, на Васильевском держит адвокатскую контору? — фамилия была ну слишком приметной.       — Да-да-да, — подтвердил Виктор Иванович, — и мать довольно известная, к слову, в нашем городе бизнесвумен. Салоны красоты-парикмахерские, если не ошибаюсь, держит…       В не только просоленной, но и продутой следственными и жизненными ветрами душе Марьи Сергеевны неприятно заныло, словно на плохую погоду, и появился горький привкус слова «блат»… — В общем, — голос прокурора и хлопок ладоней по столешнице вернул ее во все внимание, — раз уж вы так удачно зашли и снова с нами, думаю теперь собрать их вместе, новеньких я имею в виду и Евгению Анатольну заодно — и непосредственно под ваше наставническое, тэк сказать, крыло, в порядке экспериментального отдела что ли…       — Ч-что?! — от таких известий, схожих с петлей в воздухе, Маша чуть не подавилась чаем.       — А что вас, собственно, смущает? — недоуменно подернул седыми бровями начальник. — Вы опытнейший сотрудник, вам книжки в пору писать с одних только ваших протоколов, и товарищ надежный. Вот и будете передавать бесценно, тэк сказать, нажитый…       — Виктор Иваныч, да вы что! — она очень его уважала и любила, но смолчать на такое не могла, аж вскочила на ноги. — Ну какой из меня наставник!       — Отличный наставник, отличный! — Виктор Иваныч оперативно пошел в атаку от обороны с несколько повышенных тонов. — Тут вы в себе даже не сомневайтесь! Кто их еще уму-разуму научит, кроме вас? — тут он несколько смягчился. — В конце концов, вы мать прекрасная, это в каком-то смысле из той же области…       — Нда, прекрасная, — Маша не сдержала кривой горькой усмешки, исказившей и без того уставшее лицо, и отвернулась. Андрей в период их брака, кажется, до конца жизни привил ей рефлекторное чувство, что мать она отвратительная, и не уставал об этом напоминать до сих пор, вот как вчера вечером по телефону…       — Лучше очень многих, скажу я вам! — от Виктора Иваныча не укрылись ни гримаса, ни уведенный куда-то в Неву тоскливый взгляд, ни закушенная губа и дрогнувший голос, а потому он снова поднажал на свой, чтоб сбить с нее этот непрошенный приступ самобичевания.       — А следствие? — уже без крика и протеста спросила она почти жалобно, опять обратив большие карие глаза к начальнику.       — А что следствие? На вас на всех хватит дел, заплачете еще! — теперь он резко и нервно встал из-за стола. — Помощь-то вам нужна? Вот, берите как раз, на вырост. Да сядьте вы, — с досадливым вздохом махнул он рукой и зашагал по кабинету, на ходу сдвигая очки и потирая пальцами переносицу.       — Погодите, ну со стажеркой я понимаю, — Швецова послушно вернулась на место, — дело обычное…       — Евгения Анатольна тоже все еще зеленая! — превентивно, угадывая направление ее вопроса-аргумента, ответил Виктор Иваныч, — ветер в голове все гуляет! Мне спокойней будет гораздо, если она будет под вашим присмотром.       — И это я понимаю, — согласилась Маша с невыразимым смирением, не в силах скрыть как следует, что ей персонально эта ноша не по душе. — А девушке из городской зачем нянька? Целых два года на следствии, еще и в таком месте.       — А вот тут ситуация такая… щепетильная, я бы сказал, — как будто замявшись, Ковин резко сменил напористый тон на доверительный и вернулся за стол, и Машина интуиция подсказала ей, что это не сулит услышать ничего доброго. — Ушла она из городской… не очень хорошо.       — Это как? — чуть нагнувшись к нему и прищурившись, спросила тихо, но с металлическим скрежетом в голосе Швецова, давая четко понять, что требует всей правды, раз ее в это вмешивают.       — Ну, если коротко, — явно подбирая слова получше и сцепив руки перед собой в замок, Виктор Иваныч все же начал, — в начале лета случилась очень, скажем, некрасивая история с женихом ее, он опером был в убойном отделе Главка.       — И?       — Ну что и? — проворчал прокурор. — Упустил он очень важного подозреваемого, ни с того ни с сего где-то в самый ответственный момент загулял, в прямом смысле этого слова. Запил, на следователя городской, с которым по этому же делу работал, напал и избил, представляете?       — Белая горячка? — мрачное выражение недоуменной брезгливости застыло у Маши на лице.       — Конфликт у них вышел, из-за женщины. Не поделили бабу, проще говоря. Подрались на глазах у всего честного народа, кучи свидетелей, при том, что были друзья не разлей вода. Нашли время…       — Из-за этой Лизы что ли?       — Да в том-то и дело, что из-за другой, — некрасивые контуры этой истории становились все четче и резче. — В общем, пока он, Владимир этот, резко развел бурную личную жизнь, положенные 48 часов задержания истекли, доказательств не собрали и подозреваемого за неимением обвинения, поскольку весомых оснований не нашли, выпустили. А рыбка была крупная, чтоб вы понимали, ее на Литейном ждали, по терроризму…       — И на него спустили всех собак, — со вздохом констатировала Маша очевидное, мысленно крестясь «чур меня, чур» от столкновений с Литейным.       — Не то слово, — процедил Виктор Иваныч, как будто сочувствовавший этому злосчастному жениху. — Сложили все слагаемые сразу, без очередности знаков, случайности и совпадения даже не рассматривали. Вот и слепилось, что сделано это все было по предварительному сговору с неустановленными преступными лицами, в группировке которых состояло отпущенное лицо, кавказской, как вы догадываетесь, национальности. Больно уж все удачно склалось.       — Так а Лиза тут причем, Виктор Иваныч? — в целом Марии Сергеевне уже все было понятно с этой странной историей, кроме одного — того, что уже косвенно, но касалось и ее тоже. Неужели девчонке за неверного жениха страдать пришлось за компанию, как в каком-то дремучем веке?..       — А Лиза, — вздохнул Ковин, протирая очки, — в то, что жених виноват, и тем более что это он по сговору с бандитами все устроил, не поверила, — сделав паузу, он многозначительно посмотрел на Машу, — несмотря ни на что. Полезла самовольно это расследовать ну и… попалась кому не надо. И наговорила чего не надо, — на последнем слове Виктор Иваныч сознательно сделал ударение. — В общем, обернулось все хуже некуда.       — И ей после этого дали просто перевестись в район?       — Ну, хотели сначала выпнуть с волчьим билетом, как у нас это любят. Потом подостыли, начальство ее непосредственное заступилось — следователь-то она хоть молодой еще, но очень приличный, на хорошем счету была всегда. Так вот и утрясли кое-как, а поскольку именно у нас хронический недокомплект, то отправили именно к нам.       За столом повисло молчание. Маша, если честно, терялась, как относиться ко всему тому, что она сейчас услышала. Этой Лизе она, с одной стороны, сочувствовала, представляя, что ей довелось пережить, и зная прекрасно, как умеют те, кому лучше не попадаться, давать по рукам. С другой же, подсознательно уже не очень доверяла — опыт ворчливо и навязчиво подсказывал, анализируя предысторию, что выкинуть она может что угодно. Прямо как Женя… еще одна. К тому же, дочка богатой мамы и опозоренная, получается, на весь профессиональный круг невеста. Взрывоопасная смесь… для следствия и вообще.       — Да-а, вы не поверите, МарьСергевна, — вдруг напомнил о себе где-то рядом голос Виктора Иваныча, малость повеселевший ни с того ни с сего после мрачного рассказа, — с женихом-то ее тоже малой кровью все в итоге обошлось.       — Что-что? — чуть поморщившись, переспросила Маша, так глубоко задумавшись, что не заметила, как начальник вернулся к своему столу и вернул личные дела на место.       — Я говорю, жениха нашей девушки тоже к стенке никто ставить не стал, пощадили, — прокурор сегодня прямо сыпал образными речами. — Тоже из органов не погнали.       — А это-то каким чудом? — соболиные брови Швецовой от немалого удивления приподнялись и чуть смяли лоб гармошкой.       — А вот так, — развел руками Ковин. — На Литейном тоже разные люди работают, умные в том числе, как и в Главке, собственно. Во-первых, связь его с кавказцами никак доказать не смогли, как ни пыжились. А во-вторых, Елизавета Петровна, наша девушка то есть, вовремя настояла на анализе крови, — вместо лишних слов он ударил ладонью о ладонь, —следы клофелина.       — Подсыпали?       — Да, предположительно, в кабаке, где он выпивал. Концов так и не нашли, сам он, как водится, ничего по итогу не помнил, но халатность-то вопиющая была, мягко говоря. Так что из Главка его тоже в район, на землю так сказать, сослали…       И тут Машу, совершенно, казалось бы, на ровном месте, как в простеньком сериале, обожгла догадка.       — И тоже в наш район?! — с гримасой ужаса и неверия она во все глаза уставилась на Виктора Иваныча.       Ответом ей, впрочем, уже и так все понявшей, стали красноречивое молчание и оброненная спустя паузу реплика, как бы оправдывающаяся:       — Не я это решал, Марья Сергевна.       — Виктор Иваныч! — Швецова просто растерялась, на мгновение потеряв дар речи и хаотично пробежавшись глазами перед собой. — А… а как вы себе тогда это все представляете? Под «все», разумеется, имелись в виду следователь Лиза и ее со всех сторон обличенный бывший жених-опер, из-за которого она чуть не вылетела из юстиции в окно, который ей изменил и об этом узнали все, которого едва не обвинили в пособничестве бандитам и, еще хуже, террористам. И вот после этого им придется работать вместе?.. У них в районе? Санта-Барбара…       — Ну что значит как? — снова проворчал Ковин, бесцельно передвинув кипу папок на на другую сторону стола. — Обыкновенно! Все взрослые люди, как-нибудь со своими чувствами разберутся. Здесь прокуратура в конце концов! — прибавил он с нажимом и даже прикриком, найдя добивающий аргумент. — Не институт благородных девиц, слава Богу.       — А Лиза хотя бы знает об этом?       — Знает, — кивнул прокурор. — Ну за кого вы меня принимаете, Марья Сергевна, естественно я с ней отдельно переговорил об этом, ситуация-то деликатная все-таки, — и кто тут отмахивался от института благородных девиц только что?       — И что? Ее ничего не смущает?       — Сказала, что она взрослый человек и профессиональное с личным не смешивает, — сказала это девочка, прыгнувшая в пасть гнилому делу спасать честное имя подлеца-жениха. Но, впрочем, а она бы что на ее месте сделала? Маша не знала.       — И вы этому верите? — скептично с щепоткой жалости спросила она.       — Не знаю, — честно признался Виктор Иваныч, — поживем-увидим. В конце концов, этот Корф не единственный на все РУВД опер, будет ей с кем работать, кроме него.       — Подождите, — насторожилась Маша, слегка недоверчиво нахмурившись, — Корф?       — Да-да, МарьСергевна, представьте себе! — предугадывая, к чему она переспросила, подтвердил прокурор. — Сын прославленного нашего режиссера-лауреата — это и есть наш капитан Корф, Владимир Иванович, теперь уже наш, да. У Винокурова под началом служить будет, с еще несколькими бойцами в придачу. Можете себе представить, вся семья сплошь артисты-интеллигенция — а сын в милиции оказался! — делясь этой невероятной историей, прокурор добродушно и неверяще, дивясь на такой феномен, усмехался, как чему-то забавно-недостижимому.       — Особенный такой, видимо, — не разделяя его веселья, вздохнула многозначно Швецова, мысленно уже жалея Володю Винокурова, что ему на шею вот такую медаль навешивают. Еще один «непростой» со связями… Хотя, может зря она так к человеку, которого не видела даже ни разу.       — Видимо. Ну, все, что знаю, что связями родителя и прочих родственников он не пользовался и от армии тоже не бегал, вон, аж в Чечне отслужил, награды боевые, между прочим, имеет.       Так родственники не из той области… Но от этой реплики Маша все же удержалась, вняв голосу порядочности, и промолчала.       — Да, а следователь городской этот, который дело кавказца вел, ну, с которым Корф из-за женщины мордобой устроил, как его… Репнин, вот — вдруг вспомнил, что он еще забыл осветить в этой истории, Виктор Иванович. — К нему по итогу столько претензий не было, но он сам уволился. Не смог, тэк сказать, поступиться принципами. Считал себя таким же виноватым, в общем…       — Я бы на его месте так же сделала, — призналась Швецова, смутно пытаясь вспомнить следователя с такой фамилией, а в городской она достаточно неплохо знала многих, до декрета так точно, но так никакого четкого образа из памяти и не всплыло.       — В адвокаты подался. На ту сторону баррикад, выходит, судебных, хе-хе, — то ли Ковин пытался ее раздобрить и разрядить обстановку, то ли в самом деле был расположен сейчас пошучивать. — Вот такие пироги, Марья Сергеевна, — вздохнув, он пристально посмотрел на нее. — Ну, что думаете?       — Корфы, Долгорукие, Репнины, — хмуро перечислила Маша, посмотрев куда-то в сторону. — Каких-то принцев и принцесс к нам в органы косяком понесло, Виктор Иваныч…       — Во-во, — рассмеялся трескуче прокурор, — я то же самое сказал! — тут он, немного сбитый с толку ее остроумным ворчанием, опомнился. — Так а-а что насчет идеи-то моей, с отделом под вашей командой думаете?       — Н-не знаю, Виктор Иваныч! — поморщившись, честно ответила она, встав из-за стола и обняв себя руками, что только подчеркнуло одолевающие ее сомнения. — У меня своих детей и так двое…       — А будет пятеро! — шеф догадался, в какую сторону легли ее мысли, и снова пошел на превентивные меры. — Плохо что ли? Сразу взрослые. Да сядьте вы, не сидится ей сегодня, — пробормотал он, направляясь обратно за стол совещаний. — Да, понимаю, я, Машенька, понимаю, что вам своих забот хватает, — признал он со вздохом, подсаживаясь напротив. — Но некого мне больше просить, чтоб я спокоен был за все это, некого!       — К Елизавете после той истории будет особое внимание зонального? — она и так уже догадалась, что тревожит шефа больше всего. — И вся ответственность, конечно, на вас?       — Это тоже. Да и, — он досадливо отмахнулся, — черт бы с этим, на самом деле. Я не как начальник даже, как человек… Начальница ее, давняя моя знакомая с института еще, сама просила меня как-то, — он замялся, — помягче с ней что ли быть. По возможности, — подчеркнул он. — Девочка-то специалист хороший, вон, по одному личному делу уже видно. И знакомая моя, начальница ее, никогда абы за кого не просила. Что до остальных девиц… ну, согласитесь, МарьСергевна, — прокурор чуть нагнулся к ней, — лучше уж я их отдам вам, чем, — он кивнул головой куда-то в угол между Невой и Гагаринской улицей, — Филонову.       Коварный Виктор Иваныч, он знал ее много лет и знал, как пользоваться ее невероятным, на грани патологии чувством ответственности во благо родной юстиции. При упоминании Филонова Швецова не могла не признать — этот Бог знает чему научит, зеленую стажерку так особенно, еще всем боком выйдет…       — Да и потом, вы ж меня все не дослушаете никак, — все тем же вкрадчивым тоном продолжил шеф, — я вам даю их не просто потому что некому больше. Вам же это не только головной болью воздастся, — уловив проблеск интереса в ее погрустневших глазах, он, не рассусоливая дальше, выложил последнюю карту на стол. — Нам же ставок добавили? Добавили. И будет у нас теперь, я надеюсь, как у белых людей, зам по надзору за следствием. Если все сладится — у вас с девицами, у меня с верхом, думаю двигать вас будем, на эту самую должность. А это звание выше, — он качнул головой, иллюстрируя весомость выгоды, — зарплата. Нагрузки по делам меньше, опять же, детей будете видеть не по ночам. Ну, как вам такое мое предложение?       Он, признаться, и не рассчитывал, что она немедленно, с огнем в глазах и пылом в сердце, схватится за партийное задание, и тем более, что озвученные перспективы тут же разрешат все противоречия и возражения — в конце концов, это Швецова, а не Филонов. Но чутье прокурора не подвело — Маша ничего не сказала, однако задумалась, что его уже устраивало. Надежды он все равно не терял.       — И куда вы нас, такую толпу, посадите? — это было первое, что спросила без пяти минут зам по надзору с невыразимо обреченной интонацией.       — Так на третий этаж! — обрадованный услышанным, ибо оно означало бесповоротное согласие, шеф указал рукой куда-то в потолок. — Э, да вот где Елена Валентинна еще со своей бригадой сидела, ну, когда маньяка ловили, помните? Там и светло, и просторно, места всем хватит. Ну, — помолчав, снова хлопнул он ладонями по столешнице, что было эдаким символическим сигналом о начале новой жизни, — на том и порешим! Завтра отдел кадров, канцелярия, а с понедельника, с новыми силами!.. — ритмично нараспев, с комсомольской бодростью разложил по календарю Виктор Иванович, позабыв напрочь о снедавшей его еще час назад тоске-печали.       — Хорошо, Виктор Иванович, — покорно вздохнула Маша, встав из-за стола и, не смотря ему в глаза, отодвинув чашку, где были последние капли недопитого чая с противным мелким осадком заварки. — Завтра пойду все оформлять.       — МарьСергевна, — окликнул ее прокурор, от которого, разумеется, не укрылось это ее настроение невольницы, — что, совсем не рады, что выходите? — спросил так почти робко, как юный повар, чье блюдо должно понравиться маминым гостям, но что-то они все давятся и спешат чем-то запить, на словах пытаясь нахваливать. Он-то думал, она и правда соскучилась по работе…       — Отвыкла просто, Виктор Иваныч, — ласково, но все еще меланхолично улыбнулась Маша, которая заканчивать разговор на плохой ноте не хотела. — Буду обратно привыкать.       — Правильно-правильно! — как будто удовлетворившись этим слабеньким объяснением, кивнул начальник. — Как втянетесь, вас за уши не оттащить будет, я ж вас знаю! Ну, идемте, провожу вас что ли, — но тут же затрезвонивший на столе служебный телефон лишил прокурора возможности это сделать от всей души. — Ай-й, етиху мать… Слушаю, Ковин!       — Виктор Иваныч, не волнуйтесь, я пойду, — шепнула Швецова и попрощалась с ним кивком, пока тот выслушивал какого-то абонента и взаимно кивал ей с малость виноватым видом.       Из кабинета она вышла с тяжелым вздохом, как девочка, у которой закончились летние каникулы. Глупо, конечно, тем более, что она сама решила, что пора возвращаться. А тут еще и такие предложения, которые кто-кто, а ее шеф впустую не делает. Но на душе скреблись кошки, сварливые и гадливые, намяукивающие ей в оба уха, что ее согласия на эту авантюру на самом деле никто особо и не собирался спрашивать, хотя Виктор Иваныч и очень старался все смягчить и облагородить. И что из этого всего выйдет?..       — Ма-аш, Маш, ну что? — оторвала ее от этих хвостатых и блохастых мыслей Зоя, и вид у нее был такой, что она вся на иголках в ожидании известий, которые можно с завтрашнего дня по секрету распространять профессиональному контингенту на все три этажа прокуратуры и, далее по каналам, РУВД.       — Все, Зоечка, завтра в отдел кадров, — с усталой улыбкой огласила Мария Сергеевна результаты аудиенции у любимого начальника, предсказуемые, впрочем, до последней буквы.       — Ур-ра! — с детским восторгом пискнула рыжая бестия, засверкав голубыми карандашно-подведенными глазами и схватив ее за руку. — Машка, я так рада! Не представляешь, как тут все скучали, шеф особенно! — она и так ей это уже сказала, когда та только вошла в канцелярию, но теперь уже был другой повод повторить. — А ты не рада?       — Да-а, — махнула свободной рукой Швецова, досадуя на себя, что все читают ее даже не как открытую книгу, а как стенд «их разыскивает милиция», что заму прокурора по надзору за следствием не по чести. — Акклиматизируюсь просто.       — Ну еще бы, два года почти в пеленках… Какой там, больше уже! Караул, Машка, как время-то пролетело! — и Зоя этому объяснению поверила. — Ну давай, завтра ждать тебя из отдела кадров буду! — воздушный поцелуй, и пухлые пальцы с перламутровыми ногтями что-то бодро запечатали на новенькой клавиатуре, а Маша, забрав оставленную здесь сумочку, тихонько удалилась за дверь.       На парадную лестницу вышла, не глядя, ибо пути за столько лет были выучены настолько, что разбуди ночью — придет в приступе лунатизма в любой угол прокуратуры, какой не спросят. И хотя Швецова и не собиралась, все же остановилась у огромного зеркала, показывающего всех оказавшихся в его зоне отражения в полный рост. Оно было таким огромным, до потолка, что все отражающиеся в нем казались такими маленькими, что почти ничтожными перед царившим здесь, в старинном особняке, духом юстиции и порядка, в том числе порядка с отчетностью для высшего начальства.       Себя в этом магическом стекле Маша, как и всегда, увидела без прикрас — одетую уже в совсем неновую и какую-то и впрямь тетскую одежду: юбку серую по щиколотки, кофту с коротким рукавом в какой-то нелепый цветочек, с катышками, в растоптанных давно до состояния тапочек туфлях с микроскопическим каблуком… Еще и с шевелюрой, зализанной, затянутой в вечный пучок, который как прирос к ее голове, отчего волос, казалось, у нее еще меньше, чем на самом деле. Не укрылись и синяки под глазами, тоже неотделимые от нее, и морщинки там, сям… Может права Альбина, причитая, что она себя просто заживо похоронила, условно-досрочно?.. Но покоя только тем самым, в любом случае, она не приобрела ни коим образом, покой опять ей только снился…       — Ну что ж, — глубоко вздохнула и бессмысленно, но решительно смахнула невидимую пылинку с чуть нахмуренной брови юрист 1-го класса, старший следователь Швецова, пристально глядя на свое же отражение с красноречивым, затаенно-мрачным выражением, так и говорившим, что она готова ко всему, — начнем, благословясь… ***       А в это самое время, на другом конце города, где-то в дворовых пределах линий координат проспекта Науки и Гражданского проспекта, текла в своем темпе жизнь, столь же далекая от хитросплетений уголовных дел и судеб в прокурорских кабинетах, собственно, как далеки друг от друга Гражданка и Невский, особенно в часы развода мостов. В кругу обшарпанных панелек и зеленых насаждений, казалось, асфальт все еще стойко источал жар прилично припекавшего весь день солнца, а духота покидала этот корабль последней, заставляя бабушек на лавочках вяло обмахиваться без особого проку своими то копеечными веерами из киосков, то телепрограммками, и промеж сплетен и ворчаний тяжко охать. Пацанам в хоккейной коробке, на летнее время превращенной в футбольно-баскетбольную, на эту муку, казалось, было плевать — они, как и всегда, от души бесились, так провожая последние деньки перед возвращением в ненавистную школу. Живым напасти не давался и плюгавенький лысеющий мужичок с дальнего подъезда, что-то упорно перебирающий под капотом своего жигуленка, время от времени обливая свой пузатый торс из припасенной баклажки.       И вот в разгар всего этого тягуче-безмятежного будничного действа, откуда-то с заднего плана незаметно появилась худая, как тростинка, девчонка с двумя простецкими косичками. В обыкновенном летнем наряде из майки, шортиков и шлепанцев с цветочком, она до того органично вписывалась в эту дворовую композицию, что на нее, казалось, и правда никто внимания не обращает. Вот чего-чего, а как раз внимания к себе она привлекать в этот момент, когда обеими тоненькими ручками тащила с еле слышным пыхтением две или три объемистые пленки из химчистки, точно не хотела. Донести бы это поскорее и руки освободить…       — Здрасте, бабушки, — на автомате, едва ли взглянув на них, поздоровалась она с главными людьми во дворе, и пошла дальше.       — Здравствуй-здравствуй, милая, — бабули этот ритуальный реверанс приняли с синхронным киванием, а одна из них, недовольно прищурившись, проворчала девчонке вслед, когда та отошла подальше. — Еще б голая вышла…       — Ой, Николавна, ты б сама сейчас купальник напялила, если б молодой была — добродушно хихикнула ее товарка, замахав своим маленьким цветастым опахалом, что невестка привезла из Турции в подарок. — Жарюка-то какая…       — На пляж бы тогда ехала, — внушительного авторитета и объемов матроне, слегка ужаленной по больному, все равно решительно не давал покоя внешний вид дочки уважаемой пары из первого подъезда.       — Да Гхосподи, да было б что там прикрывать, — скривилась третья старушка насчет этого бессмысленного спора соседок. — Кожа да кости, смотреть не на что…       Всего этого предмет пересудов старых перечниц, конечно, уже не слышала. В глубокой задумчивости, наверное, о чем-то еще, кроме забранных из химчистки и почему-то таких тяжелых костюмов, она продолжала свой путь, пока вдруг с галдящей на весь двор площадки ее не окликнули:       — Сааашк! Саш! — чуть неловко, вывалившись через порог, ее рванул догонять здоровый патлатый детина, которому в жаркий летний день зачем-то понадобилась хоккейная клюшка. — Пацаны, таймаут! Разминаемся! — на бегу крикнул он в сторону коробки. — Сань! — А, привет, Мотька, — без особых эмоций поприветствовала его Саша, хотя это и был ее близкий с детства друг, первый, кто с ней вообще в этом дворе заговорил и подружился, как они сюда переехали.       — Куда идем, чего прем?       — Да вот, — она вздохом указала на пленки с почищенной одеждой, и Мотя тут же, придумав на ходу, подставил дружескую клюшку. Поняв его без слов, девчонка, хихикнув, стала навешивать на палку жестяные вешалки-гнучки — получилось изобретательно и даже остроумно.       — А что, пакет тебе не могли дать? — проворчал друг, успевший понять, что для нее это была неудобная тяжесть.       — С пакетами в стране напряженка, — навесив последнюю вешалку с отцовским клетчатым костюмом, пропыхтела с сарказмом Саша.       — Ха-ха, — рассмеялся парень, — ты прям как теть Нюра говоришь, — превращенную в коромысло клюшку он молодцевато закинул на крепкое плечо, и они пошли к подъезду. — Чего смурная такая?       — Да-а, — нехотя пробормотала она, махнув рукой, — так… В понедельник на работу выхожу.       — Че, все, совсем?       — Совсем, Моть.       — И че, куда?       — В прокуратуру…       — В ту же самую? Где практика была?       — Не, в Центральный район.       — Фига! — присвистнул друг. — Так круто же!       — Ну да, — признала она, но ни ее глаза, ни интонация не говорили в пользу этого.       — И чего?       — Да как чего, Моть! — раздраженно воскликнула она, как будто вот он не понимал, хотя он совсем не тупой.       — Боишься что ли?       — Волнуюсь, — нехотя признала та, очень не любившая показывать свои слабости, даже лучшему другу.       — Ты ж сама хотела следователем быть!       — И сейчас хочу. Но… Это ж не практика уже, Моть, это работа…       — Фиг-ня война, — верящий в нее всегда дружок так и не увидел поводов для беспокойства и продолжал улыбаться. — Не дрейфь, прорвемся! Выйдешь к нам? — он тут же легко перескочил на другую тему, как пульнул шайбу на другой край площадки. — Мы с пацанами тут хоккей с мячом замутили, — за что Мотьку любили все во дворе, он никогда не брезговал возиться даже с малышней, несмотря ни на взрослость, ни на статус местной звезды, все для него были равными и своими. — Возьмешь вторую команду, кэпом будешь, а? Матч погоняем?       — Н-не знаю, Моть, — Сашка покачала головой, хотя заманчивое предложение уже начало прессинговать кисло-взрослое настроение и эффектно прижимать к воротам. — Мне еще убраться надо…       — Да ла-адно, — кому как не ему было знать, чем так легко соблазнить закадычную подругу, которая всегда была что называется своим пацаном, особенно в том, что касалось попинать шайбу или мячик во дворе, оттого он только шире заулыбался. — Кидай шмотки и айда!       — Ну ладно, попробую, — больше декоративное, чем реальное сопротивление было сломлено, и Сашка, степенно дойдя до двери, нетерпеливо бросилась набирать на домофоне номер квартиры. — МамНюр, открывай, это я!       Взрослая жизнь и правда начиналась, если подумать, только в понедельник. А пока еще был четверг, и портить его своими страхами облажаться и все такое, если прям честно, выпускнице юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета Александре Забелиной совершенно не хотелось…