Глава V. На далекое и близкое будущее

      Границы жилплощадей порой (и зачастую) подобны границам миров, переход через которые меняет все. Известное дело, зашел человек в свою квартиру, запер дверь на ключ и цепочку — и будто его подменили! Поведение, тон, манеры, даже походка до того лихо меняется, что усомнился бы некоторый, склонный к суеверному мышлению: отразится ли эта персона сейчас в зеркале в прихожей… Беспощадной мегере Зинаиде Львовне Тихорецкой отражаться в зеркалах, как и думать о таких глупостях, что бы подумал о ее метаморфозах кто бы то ни, было совершенно некогда. Утонченная дама никак не могла нарадоваться своему гостю, а потому все не могла остановиться хлопотать вокруг него на своей любимой светло-кремовой, профильтрованной полуденным ярким светом кухне, не зная, что еще ему поставить на стол, чем побаловать!       Да и гость ее, надо признаться, тоже переменился с момента своего последнего явления, хоть и не столь кардинально, как гостеприимная хозяйка этого небольшого фонтанского Парнаса гармонии и чистоты. Эффектно сойдя со сцены, в которую по дурному сумасбродству судьбы (и, говоря по чести, его же давнему наивному попустительству) превратились его квартира и лестничная площадка заодно, он буквально смыл с себя всякое подобие грима вместе с дорожной пылью, переменил наряд, однако продолжал улыбаться. Только теперь в его улыбке, да и во всем его облике не было и следа той непроницаемости, достойной сравнения даже не с маской, а скорее с легким доспехом. Напротив, едва он переступил порог 18-й квартиры, с того момента от него прямо лучами исходила неподдельная расслабленность и, что еще важнее, искренность.       — Кушай, кушай, дорогой! — в очередной раз, будто для верного, приговаривала генеральша, пробегая у него за спиной, с рассеянной лаской мимолетно коснувшись его плеч.       — ЗинаидЛьвовна, — проглотив очередную ложку, Воронцов с умиленным, чуть не детским смущением посмотрел на нее, — ну я и так кушаю.       — Хорошо кушай! — генеральша нашлась, чем ответить, со свойственной ей назидательностью. — А то знаю я, — нет, она не могла удержаться, — чем тебя там потчевали.       Тарелка борща, так заботливо приготовленного с самого утра и специально к его приезду, помогла Мише укрыть непроизвольную ухмылку, которую он так же не смог удержать. Про себя он в очередной раз констатировал, насколько успели его посланные Богом родственники впасть в тотальную, непоправимую немилость к милейшей соседке. Впрочем, это его нисколько не удивляло.       — Даже не угадаете чем, — он картинно нахмурился. — Ледяной яичницей, выветрившимся шампанским и тонной подобострастия. Ананасов разве что да черной икры не нашлось, даже на холсте вместо очага.       — О-хо-хо, — в моменты излития сарказма и язвительности глубокий голос Зинаиды Львовны обретал неповторимые наждачно-каркающие нотки, царапающие того, кому они предназначалось, почти что до крови, — не сомневалась даже!       Выпустив немного скопившийся в изрядных объемах яд, дама вздохнула, и лицо ее умиротворенно разгладилось:       — Честное слово, Мишенька, ты знаешь, я по натуре не скандалистка, ссоры без причины не ищу ни с кем, — перейдя на эту спокойную, доверительную интонацию, она, наконец, впервые за последние полчаса присела. — Цивилизованные же люди, в конце концов. Но это… — интеллигентных слов для точного описания даже у нее не нашлось, а потому все выразил живописный взгляд широко распахнутых глаз. — И ладно еще братец твой, бестолковый, ничего не скажешь, но все ж таки безвредный. Но эта его…       — Особа, — тактично подсказал ей Воронцов, пряча глубоко в глазах досаду и неотвратимый стыд, тем более саднящий, что ему это чувство вообще было мало свойственно по жизни.       — Да уж, — мадам Тихорецкая вновь сменила пластинку на мрачно-саркастичную и встала из-за стола, — особо выдающаяся особа! — немного помолчав, она вновь принялась одновременно и изливать гнев, и объясняться за себя. — Я долго пыталась с ней поладить, уж ну хоть сколечко, хотя бы здрасте-до свидания, говорить-то с ней не о чем… Но что, ты думаешь, я в ответ от нее получала?       — Представляю себе…       — Ладно бы она просто была хамка неотесанная, это еще было б понятно… Я никогда людей не попрекала и не попрекаю тем, что они с периферии приехали, ты же знаешь, сама-то не во дворце родилась и приехала считай с одним узелком, туда, где не ждал никто, — последнее не для красного словца было сказано. — Но раз приезжаешь сюда, так надо же как-то вести себя соответствующе! Расти культурно наконец! Да хотя бы помалкивать, коли не дано — и то за умного сойдешь. Так она же будто первой возможности искала поскандалить, со всеми, на всю парадную! Вообразила себя, мадам эпатаж — четвертый этаж, господи прости! А этот как телок у нее на привязи, все мычит да поддакивает! Крутит им, как хочет.       Миша только и смог, что вздохнуть, и генеральша осеклась, осознав, что разговор об этом бедному мальчику совсем не приятен, а потому его лучше поскорей заканчивать.       — Глупо ведь с соседями, на новом-то месте, в незнакомом городе так себя вести с порога. Нормальные люди хороших отношений ищут, а то и дружбы. А я ведь умею дружить, Мишенька.       — Я знаю, — он кивнул, вновь улыбнувшись. — Только дружбу вашу они оценить, к сожалению, не смогли.       — Ну да и Бог с ним, — махнула рукой Зинаида Львовна, — не велика потеря.       — Вы простите меня за них, — он уже извинялся перед ней раз сто на протяжении тех двух лет, что отсутствовал и узнавал, как обстоят дела дома, от нее же по телефону, — подселил себе и вам на голову, — и всякий раз чуткое ухо доброй женщины слышало в его голосе искреннюю, не театральную вину.       — Перестань, — поджав губы, будто ей неприятно было слышать такое, она похлопала его по плечу, давая четко понять, что не имеет к нему никаких претензий по этому поводу (а ведь могла). — Так что, надеюсь, ты выгнал их?       — Сказал, чтоб вещи собирали, — довольно нейтрально ответил Воронцов, вернувшись к доеданию своего борща.       — И ты думаешь, соберут? — проницательная генеральша в такой простой исход явно не верила.       — Посмотрим, — он пожал плечами. — Но жить я с ними не собираюсь. И надеюсь, дважды повторять им не придется.       — Ох, Миша, добрый ты… без меры.       — Ну почему ж без меры?       — А потому, — с грустью ответила генеральша, забирая у него опустевшую тарелку. — Давай добавочки? Нет? — Миша помотал головой. — Попортят они тебе еще крови, я чувствую... — красноречивому вздоху гармонично вторил в унисон звон крышки о сковородку. — Не вздумай им никаких отсрочек давать, не то так ножки и свесят.       — Зинаида Львовна, — Воронцов лишь улыбнулся, — разберусь, не переживайте. Вас они точно больше не побеспокоят, обещаю.       — Да мне-то что, я за тебя переживаю… — лицо его тут же обласкал пар от новой тарелки с щедрой порцией второго. — Кушай давай, остынет.       Повисла недолгая пауза, которой дорогой гость воспользовался, чтобы с куда большим удовольствием, чем за разговоры о своей кровно-связанной и тем самым навязанной головной боли, приняться за котлеты с жаренной картошкой, а великодушная хозяйка, сочувствующая ему, как родному, в этой его беде да и вообще во всем — чтобы посмотреть со стороны и будто полюбоваться, с каким здоровым аппетитом он налегает на плоды ее нехитрых трудов.       — Нет, ну как же я все-таки рада, что ты вернулся, — покачав головой и вновь вздохнув, но уже совсем с другим эмоциональным окрасом, она сердечно улыбнулась.       — А я-то как рад, — взаимно одарил ее теплой улыбкой Воронцов, прожевав очередной кусок котлеты. — Вы даже не представляете, как по дому соскучился.       — Ну оно того стоило, ты хоть свет белый посмотрел! Я так за вас, молодых, рада, что у вас столько возможностей теперь для этого! — увлекшись развитием этой мысли, она вновь отошла к плите. — В наше время шанс был один на миллион, если не миллиард…       — Ну вы так говорите, Зинаида Львовна, будто сейчас у вас нет никаких шансов.       — А, брось! — махнула рукой генеральша. — На мою-то зарплату да пенсию? Разве что зять мой от меня на подольше захочет избавиться, — шутка получилась не очень веселой.       — Ну не избавиться, а побаловать любимую тещу. Вы смотрите на перспективы позитивнее!       — Кстати, о перспективах, — генеральша тем временем, продолжая вести диалог, аккуратно орудовала половником, наполняя ему стакан темно-рубиновым, еще теплым компотом из собственных дачных вишни и смородины, — а ты-то, Мишенька, чем думаешь теперь заняться? Есть планы на будущее?       — На далекое или близкое?       — Да на ближайшее хотя бы, — Зинаида Львовна, однако, была вполне серьезна и с толку себя сбить не дала.       — На ближайшее — доесть ваш шикарный обед и в своей квартире, наконец, поселиться, — рассмеялся, напротив, совершенно не серьезный молодой человек. — А так есть варианты, с перспективой, — он прищурился, будто вглядываясь в это неясное пока будущее через стены.       — Ну вот и прекрасно. Главное, чтоб не опять в милицию, — решилась все же высказать это свое мнение добрая женщина. — Я ничего плохого не хочу сказать, не подумай! Но ты уж точно достоин большего, с твоими-то талантами!       — В милицию я всегда успею, Зинаида Львовна, не волнуйтесь, — он только рассмеялся и вернулся с наслаждением к своей картошке.       А мадам Тихорецкая, о чем-то вдруг задумавшись, так и замерла у плиты со стаканом компота в руке, пристально и даже как-то по-особенному пристально вглядевшись через свои изящные, в позолоченной оправе очки в сидящего за столом Мишу.       — Исхудал ты все-таки в своих путешествиях, — покачав головой, наконец произнесла она задумчиво.       — Исхудал? — тут Воронцов уже не удержался и хихикнул, едва проглотив еду. — Меня три недели кубанскими дарами откармливали, Зинаида Львовна!       — Не-ет-нет, — проницательная дама стояла на своем, — ты и впрямь раньше был поупитанней. И лицо у тебя покруглей было, — опомнившись, она, наконец, отдала ему его компот. — И вообще ты изменился, милый, правда-правда. Повзрослел, возмужал… — несколько странно это было слышать мужчине, которому две недели как исполнилось 29 лет, но Миша не стал перебивать ее и отшучиваться. — На отца еще больше похож стал.       Он знал, что последняя реплика обязательно рано или поздно прозвучит и, казалось бы, должен был быть к этому готов. Но в душе все равно что-то ощутимо всколыхнулось…       — Мне все последние три недели то же самое твердили, — глотнув компота, он нашелся, что ответить, и сдобрил свой ответ беззлобной ироничной улыбкой. — Только еще говорили, что на деда тоже похож. Еще и спорили, на кого из них больше, представляете, соседей звали на меня посмотреть!       — Да что ты! — рассмеялась генеральша.       — Вы подарок-то свой посмотрели? — оторвавшись от котлет, Воронцов поймал собеседницу глаза в глаза и прямо-таки филигранно сменил тему, не упустив подвернувшегося момента.       — Ох, нет, — Зинаида Львовна трогательно спохватилась, прижав руки к шее, — в комнате его так и оставила.       — Ну вот, а я так старался, через три границы вез!..       — Сейчас-сейчас!.. — и на своих удивительно легких для ее возраста ногах она поспешила покинуть кухню, дабы исправить эту свою оплошность.       Практически тут же «на замену» ей из комнаты на своих махоньких лапках, смешно пыхтя и клацая по плитке, притыгдымкал любимый питомец Зинаиды Львовны — по меткому замечанию ее младшей внучки, похожий на тортик из белого облачка взбитых сливок, пушистый шпиц по кличке Чунь. Второй в доме главный враг (после генеральши) дуры-склочницы Ленки, которая несколько раз даже грозилась отравить его, чем особенно больно ранила сердце мадам Тихорецкой, души не чаявшей в этом пушистом существе, на редкость для своей породы и габаритов смелом и боевом.       И хотя до сегодняшнего дня он ни разу в глаза не видал Воронцова (его крохотным щенком подарили хозяйке дочка с зятем, когда Миша уже год как колесил по заграницам), этого чужака маленький да удаленький верный страж 18-й квартиры принял вполне себе благосклонно. Так, потявкал чуть-чуть у порога, обнюхал хорошенько и, видимо, руководствуясь поведением любимой хозяйки, успокоился. А как Воронцов из ванной вышел, куда добрейшая Зинаида Львовна отправила его под душ с дороги, пока накрывала стол, переодетый, чисто вымытый и выбритый, Чунь уже считай подал ему лапу дружбы и признания своим.       И вот теперь этот сверхпушистый друг вопросительно уставился на гостя своими черными глазками-шариками и коротко тявкнул, явно чуя, что тот в курсе, что происходит. Воронцов же только усмехнулся и наклонился, чтоб потрепать шпица по холке, при этом сам прищурился, глянув в сторону, где скрылась генеральша, и навострил уши, явно чего-то ожидая. А ждать пришлось недолго.       — Б-о-оже м-о-ой!..       Михаил, не издавая ни звука, только довольно зажмурился и победно дернул сжатым кулаком — угадал! — и тут же принял идеально-безмятежный вид, продолжая невозмутимо поедать обед, предвкушая, что сейчас будет.       — Б-о-оже мой!.. — Зинаида Львовна вплыла в кухню, не обращая внимание на забеспокоившегося пса и все продолжая потрясенно ахать, с подарком в подрагивающих руках, и даже, показалось, что помолодела — до того неподдельный и едва ли не девичий восторг осветил ее разрумянившееся лицо и зажег глаза тотчас же, стоило только, развязав чуть помявшийся белый бант, увидеть в светло-сиреневой круглой коробке изящную шляпку-вуалетку, украшенную розочками (не жуткими!) и листочками, и пару тонких перчаток того же цвета, что-то вроде шампанского или жемчужного (уж в таких тонкостях он считал себя в праве не разбираться). — М-м-иша, это…       — Париж, — ответил он с самой невинной улыбкой, будто был тут совсем не причем.       Произведенный на добрую женщину эффект от подарка был таков, что для Зинаиды Львовны остался совершенно незаметным (что его вполне устраивало) направленный на нее украдкой Мишин взгляд, что буквально лучился сердечной теплотой и едва ли не умилением с отблесками искреннего счастья. Он еще в глубоком детстве осознал и усвоил такую вещь о себе самом: ему нравится радовать других, в первую очередь того, кто ему дорог, и видеть эту радость, которую так или иначе доставил он. И это вовсе не из какого-то там расчета или тщеславной тяги к признанию и благодарности — а ради вот таких картинок, подобных той, что он сейчас наблюдал и грелся в лучах этой чужой радости, как в солнце. По крайней мере, если и бывал у него какой расчет, то в одну из последних очередей, и точно не сейчас.       — Я сначала думал вам духи французские привезти, но потом решил, что ваш зять это точно раньше меня придумал.       — Сумасшедший! — этот Мишин комментарий вывел генеральшу из оцепенения, как ракету в космос, и она тут же буквально выпорхнула из кухни, явно в свою спальню, где у нее стояло ее сокровище и гордость — старинное напольное зеркало в резной раме, — Су-ма-сшед-ший мальчик! — эта емкая характеристика, несколько раз повторяемая генеральшей вслух изменившимся от эмоций голосом, эхом раздавалась из глубин квартиры, пока наконец она не вернулась уже в шляпке и перчатках, а к ним ожидаемо прибавились светлый шелковый платок, любимые золотые серьги с жемчугом — подарок покойного горячо любимого мужа, и сиреневый плащ. — Ну, как?       — Изысканы, как мадригал, — рапортовал Воронцов, оглядев с ног до головы на скорую и легкую руку составленный ею выходной туалет, очевидно предназначенный самой судьбой для осенних и весенних прогулок в свет. — Хоть сейчас в Париж, — легкий жест рукой очевидно указывал направление, — и на Монмартр.       — Ой, ну льсте-ец, — за такую оценку он удостоился быть со смехом потрепанным по своим еще немного влажным, по-домашнему непричесанным волосам. — Ну бессо-овестный льстец! — по всем признакам, он определенно угодил так угодил. — Господи, я даже не знаю какие слова благодарности-то тебе сказать, — вместо слов его крепко обняли и поцеловали по-матерински в макушку. — Мне представить страшно, не стоило же…       — Ну что значит не стоило? Это я не знаю, как мне вас благодарить, — вполне искренне ответил он, про себя же уронив мысль, что это не только от него одного, если подумать, подарок… — Два года за моей квартирой смотрели…       — Ай, брось, — и как будто эта эпопея с двухлетним проживанием с бомбой замедленного действия под боком и впрямь стала казаться генеральше пустяком. — И ты это вез через три границы для меня?!       — Ага, а еще через Кубань туда и обратно, — со смехом подтвердил он.       — Как это, зачем?       — Ну я же как приехал тогда, на даче остановился, там все подарки выложил, кроме вашего — думал же, что мы с вами увидимся.       — Аа-аа, да-да-да, я ж в Москве у своих задержалась, — припомнила Зинаида Львовна, что было месяц назад, когда Воронцов тайком от своих наглых родственников приехал из-за границы и, сделав быстро все неотложные дела, вновь уехал, на этот раз на три недели, на малую родину. — Не поймал ты меня тогда.       — Вот, пришлось поэтому вот так с ним и ехать, возвращаться на дачу уже не стал, — улыбнулся Миша. — Я буквально пролетом был, машину только на учет поставил…       — Все понятно, — Зинаида Львовна, вдоволь налюбовавшись собой, получив комплименты и констатировав, что теперь ей если и не в Париж, то в БДТ через неделю на премьеру точно есть в чем идти и гарантированно затмить своих товарок, сняла аккуратно шляпку и бережно положила в забытую здесь же коробку, — задерживаться в общем ты тогда не стал… А у отца-то на кладбище был? — как будто вдруг вспомнив, спросила она.       Все-таки тарелки хороши не только тем, что в них вкусная еда находится, но и тем, что помогают под благим предлогом продолжения трапезы скрыть свои непрошенные чувства и эмоции. Миша Воронцов вновь убедился во второй из перечисленных добродетелей этого предмета посуды, опустив взгляд.       — Нет, не успел как-то… ***       Августовское солнышко, на редкость не злобно для этого времени года палящее, во второй половине дня решительно баловало северную столицу и Центральный район персонально своим светом. Кабинет №71 на третьем этаже районной прокуратуры, где были расшторены и приоткрыты все имевшиеся три окна, был превращен тем самым в весьма и весьма приятное место, вот только, как водится, это не возымело никакого действия как минимум на одного человека, находящегося в этот момент в помещении.       Следователь Александра Илларионовна Забелина по возвращении с выезда на Казанскую улицу оказалась одна-одинешенька в кабинете и в описываемые мгновения сидела, как нахохлившийся вороненок в гнезде, за своим столом рабочим столом, который получила сегодня утром с неожиданным, непрошеным и неприятным боем. Перед ней лежал сверток с обедом, который папа, как и обещал, по дороге со своих дел совершив «манЕвр» в направлении центра, привез из дома — там были два щедрых куска пирога мамы Нюры с картошкой и грибами — и, как она самонадеянно и рассчитывала, забрал у нее неожиданно свалившуюся на голову питомицу.       Последнюю Илларион Степанович столь же неожиданно с превеликим удовольствием принял (ей даже не пришлось вообще его уговаривать) и более того, пообещал уговорить маму Нюру, если та вдруг будет против, оставить Луну у них. И ни это благополучное разрешение собственноручно созданной проблемы, ни еще теплый любимый пирог, ни хорошая погода за окном и то, что после работы они все едут в гости за город — ничто из этого не могло достучаться до ее сердца-разума и порадовать.       Сидя криво, боком к столу и сгорбившись, Саша была близка к тому, чтобы предательски разреветься в три ручья (благо, одна и никто не видит) — со всем своим прямодушием и строгостью к себе она не могла просто заниматься ничем другим, кроме как сурово и жестко рефлексировать, проматывая в голове то, что случилось на Казанской в подвале и после него. Можно было даже не пытаться сомневаться: это был полный облом и провал. Так неплохо и даже хорошо начать на месте убийства, даже получив похвалу наставницы и экспертов, которые о ней по-человечески позаботились, — и так глупо закончить этим подвалом!       Следователь, блин, за кошкой она полезла. И что она там мямлила, какую чушь выдумала, чтобы эти два отморозка ее отпустили? Ох, как же стыдно, даже ничего вякнуть не смогла, не то что сделать, от страха одеревенела — это ты так при первой же опасности себя ведешь? А что дальше будет? Тоже рассказывать будешь всякую чушь и школьницу из себя корчить? Конечно, она сошла за школьницу — у кого еще, как не у школьницы, может быть такой глупый вид и безмозглое поведение?       Но хуже всего не это, а в каком нелепом свете ее увидели этот противный Курочкин, у которого появилось плюс сто поводов насмехаться над ней (над следователем!) и стебаться, и, самое ужасное, Мария Сергеевна, чье мнение для Саши так много значило. Что она о ней подумала? Да тут и гадать нечего — подумала, что за малолетнюю дурочку с переулочка ей подсунули вместо следователя, по ней это прям видно было… И ладно бы она какое-то большое дело из-за того, что полезла в подвал, зацепила и начала раскрывать — а она что там, кроме хвостатой Луны, нашла?..       Прекратив, наконец, упиваться своим самокопанием, поскольку вспомнила об еще одном обстоятельстве, Забелина, сглотнув от накатившего волнения, запустила руку в карман юбки и осторожно, будто та могла ожить, вытащила черную дискету с наклейкой, подписанной немецким словом Nordlicht II. Мало того, что ничем не смогла противостоять нападению этих подозрительных страшных типов, она еще и случайно, ну по совершенной глупости, умыкнула у них эту самую дискету. Ключевое слово «глупость» — от нее все проблемы себе на голову и нашла! Ну искала бы она эту кошку, нашла и забрала бы — так полезла же в эти коробки, дискеты смотреть стала с какого-то перепугу, вспомнив, что знает это слово.       Это хорошо, что она этот фигов нордлихт в карман успела спрятать — а если б эти сволочи застукали ее с ней в руках, поняли что она рылась в их вещах? Тогда б и про кота ничего выдумать она не успела — они б точно ее там убили на месте… А теперь-то что с этим ей делать? Не возвращаться же на Казанскую в подвал и говорить «ой, дяденьки, я у вас тут случайно забрала, не знаю как, извините пожалуйста, мне не надо, возьмите обратно…». А что вообще на ней может быть такого, на этой дискете? Если вспомнить, что было на других написано? Можно, конечно, посмотреть… но не здесь — тут даже у Швецовой компьютера нет, а у нее так тем более. Да и не надо вообще никому знать здесь про эту дискету, которую она по дурости сперла. Может на ней ничего такого, на самом деле, и она только опять посмешищем окажется…       — Привет, — так увлеченная своими размышлениями, Сашка, по закону жанра, не заметила, как в кабинет кто-то вошел, от неожиданности чуть не свалившись со стула.       Прямо перед ней, вернее, перед ее столом, стояла следователь Елизавета Долгорукая, та, у которой Забелина так по-идиотски и случайно этот самый стол отобрала.       — Ээ, привет, — опомнившись, ответила девчонка неуверенно, не до конца понимая, что тут сейчас происходит и как себя вести, учитывая, как они с коллегой познакомились и пообщались перед этим.       Лиза же, кстати, выглядела уже по-другому, не такой, как Сашка ее увидела при первой встрече. Вернее, она-то была все та же, красивая блондинка в прокурорской форме, но теперь у нее глаза не были на мокром месте, а щеки не были даже капельку тронуты кричаще-пунцовыми красками чудовищных эмоций. Теперь она была как раз очень спокойна и куда более приветливой — хотя бы чуть-чуть улыбалась.       — Извини, не хотела пугать…       — Да не, я не пугалась, — еще не хватало ей пугаться кого-то! Что упырей в подвале, что коллег в прокуратуре… — Это я так, задумалась просто.       — Ааа... Слу-ушай, можно же на ты?       — А, д-да можно, давай, — Саша никак не ожидала, что этот неловкий разговор выйдет на такой поворот — она вообще не ожидала, что Лиза с ней после такого знакомства захочет разговаривать, не то что на ты, и только тут заметила, что руки у Долгорукой заняты стаканчиком с чаем и двумя булочками, завернутыми в салфетку.       — Й-й-я хотела вообще перед тобой извиниться, ну, за утро, — наконец, выдохнула Лиза, которой тоже было явно неуютно даже после легкого перехода на ты. — Стыдно очень, правда, я на тебя сорвалась совсем зря. Не в тебе было дело.       — Да ладно, ты чего, — от такой искренности Саша, забыв все, перешла на максимально свойский язык, почти как во дворе, — я тоже зря… все это, — она покраснела, вспомнив, что сама наговорила Лизе, когда та врезалась в нее, и тем более про стол. — Ты тоже извини, короче.       — Мир, короче? — со смешинкой спросила, улыбнувшись, следователь Долгорукая.       — Ну мир, — не смогла не улыбнуться в ответ следователь Забелина.       — Ура, — рассмеялась Лиза, которой тут же, как и Саше, стало гораздо легче на душе, когда висевшие противоречия были разрешены, не перейдя в состояние глухарей. — Я тебе тут принесла вот, — она поставила, наконец, свою поклажу на стол, — угощайся! А то ты из-за меня чаю так и не попила…       — Да я просто воды хотела... — Сашка до того была тронута, что аж залыбилась. — Спаси-ибо. А ты?       — А я кофе больше люблю, — Лиза отошла к тумбочке, чтоб поставить чайник и достать прямоугольную банку с любимой своей «Черной картой». — Да, кстати, ты на Малютину, — она кивнула головой на противоположную сторону, где был рабочий стол стервы Евгении Анатольевны, — не обращай внимания, если что. Она тебя обижала тут?       — Да так, — Саше опять стало не удобно, от ощущения, что с ней пытаются опять как с маленькой говорить, — выпендривалась не совсем по делу.       — Ну это она умеет, — понимающе кивнула Долгорукая, не отрываясь от копания в тумбочке. — Всегда такой была. Не вздумай у нее на поводу идти, пусть на других самоутверждается.       — Хорошо, не буду, — вопрос, как давно и откуда Лиза знает эту рыжую, так и остался незаданным.       — Слушай, а тебя как зовут? Ну, в смысле как тебя мама или друзья называют? Там Саша или Шура? Я знаю, что Александр еще Алями называют.       — Не, я просто Саша, — пожала плечами Забелина.       — А я просто Лиза, — улыбнулась Долгорукая, возвращаясь к Сашиному столу уже со своим кофе. — Главное, что обе не бедные, ха-ха.       — Чего? Аа, точно, — Сашка сначала не поняла, к чему это, но как дошел смысл шутки, тоже рассмеялась.       — А у меня, ты понимаешь, — вздохнув, Лиза взяла стул и присела напротив, — сегодня просто все навалилось разом, — она опять погрустнела и опустила виновато глаза, — вот я и психанула…       — По работе навалилось? — уже всецело полная сочувствия к ней, спросила Забелина, тоже сев на свое место.       — Да если бы, — горькая усмешка печально скривило Лизино красивое лицо. — С бывшим... столкнулась, — она тяжело вздохнула, уведя взгляд куда-то в окно. — Поговорили…       — Поругались что ли?       — Да лучше б поругались, — такой ответ поставил девчонку, неискушенную проблемами с бывшими, в тупик, — и то было б легче. И тут же, главное, мне моя мама звонит, вот с ней мы как раз поругалась, — невесело рассмеялась Лиза, откусывая кусок своей булочки с маком. — Ладно, не бери в голову, это мои проблемы. Надеюсь, у тебя таких никогда не будет.       — Может, я помочь тебе могу? — скорее на автомате и из желания поддержать, чем имея реальные мысли, как помочь, спросила Забелина.       — Да чем тут поможешь… Хотя, — в глазах Лизы блеснуло что-то вроде иронии, — мне уже помогла эта шикарная подруга Швецовой.       — Чем?       — Появилось, куда вместо ужина с мамой и ее этим партнером по бизнесу престарелым подальше свалить, — от этой фразы и того, с какой интонацией она это произнесла, Лиза окончательно стала восприниматься в Сашином мироощущении свойской девчонкой-ровесницей (ну, чуть старше), с которой можно просто поболтать про все и даже забыть, что они в прокуратуре, а это ее коллега старшая. — Я как со своим разошлась, она меня замуж за него, кажется, отдать вздумала, прикинь?       — За кого? За старого? — Забелина чуть чаем не подавилась, ушам своим не поверив.       — Ну есть у меня такое подозрение, — тут Долгорукая прикусила свой долгий язык, придя к мысли, что уже слишком разоткровенничалась, как бы эта девчонка ей не внушала теперь симпатию. — Оой, — в поисках ухода на другую тему она посмотрела на Сашкин стол и заулыбалась. — Какая классная у тебя кошечка! — аж растрогалась, взяв в руки тот самый талисманчик, который Александра решилась притащить из дома для украшения рабочего места — фигурку темно-фиолетовой кошки с полумесяцем на лбу. — Прелесть! У меня сестра младшая тоже этот мультик смотрела в школе.       — Д-да это так, — девчонка аж покраснела, осознав, что ее спалили (а она-то рассчитывала, что этот мультик тут никто не знает, а значит, никто не подумает, что молодой серьезный специалист такую ерунду детсадовскую, про школьниц-волшебниц, любит!), и поспешила не очень ловко забрать фигурку кошки Луны у Лизы, — игрушка просто, сувенир, — она постаралась как можно равнодушней это пробурчать, но получилось так себе. — Мне друг из Финляндии привез уже давно, просто так, — вот тут она не соврала, это реально подарил ей Мотька, когда вернулся со сборов перед сезоном.       — Ты чего, стесняешься? — от Лизиных глаз, несмотря на все предпринятые усилия, это не укрылось, да и странно было бы, поверь она такой несуразице.       — Ничего я не стесняюсь!       — Да ладно тебе, тут нечего стыдиться, — Долгорукая, как это было ей свойственно, решила говорить прямо, тем более с позиции чуть более старшей и опытной подруги. — Мы все что-то любим смотреть… И такое тоже. А если тебе что-то нравится, почему ты должна это скрывать и стесняться? Не комплексуй! Пусть другие стесняются, если им так хочется!       — Ээ-м, — Саша чуть озадачилась, — ладно, не буду. Спасибо…       А и правда, если эта рыжая Евгения опять полезет издеваться, хоть бы и насчет фигурки, она не будет юлить, она ей ответит, так ответит!.. Лиза права, точно. Она совсем уже спятила на этой своей идее всем показать, какая она уже сама по себе крутой серьезный следователь, тем более, что уже все поняли, что это еще далеко не правда.       — Кстати, как твой первый выезд прошел?       — А? Да нормально, — тут Сашка увидела, что злополучная дискета продолжает у нее валяться на столе, и хотя Лиза у нее уже вызывала полное доверие, рассказать о ней и о том, как она к ней попала и что происходило при этом, ей не захотелось, а потому она постаралась незаметно, невзначай, спрятать ее в первое попавшееся место, то есть ящик стола. — Женщину ножом убили, в квартире, которая сдается, ну это…       — Для свиданий что ли? — Лизу таким было не удивить.       — Ну типа да, — а вот Саша поморщилась.       — И чего?       — Ну все осмотрели, описали, допросили, кого смогли… А никто там ничего не видел. Хозяин не приехал, его вызвали сюда для показаний.       — Понятно, как обычно. От трупа не шарахнулась?       — Кто, я?       — Да ты не смущайся, у всех в первый раз это случается, и все, как правило, не готовы к такому. Тоже стыдиться нечего.       — Да не… я думала хуже будет, но как-то… освоилась на месте, — подбирая слова и сказав даже больше, чем считала допустимым, она решила назвать это так.       — Ну ты молодец на самом деле. Мне вот плохо было, еще как! Помню, выскочила из квартиры и во дворе меня вывернуло... А мой бывший меня держал вот так поперек, над кустами, и волосы убирал, хе-хе, — следователь Долгорукая выглядела так, будто бы, без шуток, предалась трогательным воспоминаниям. — Вот где жуть была. И ничего, — она об этом так запросто и с улыбкой рассказывала, Сашка бы так не смогла. — Ты это, кстати, если что, не стесняйся спрашивать. И говори, если что-то подсказать надо. Ты втянешься потихоньку во все эти протоколы и сопроводиловки, от зубов отскакивать будет и даже рука не будет болеть, хе-хе.       — Хорошо, спасибо, — и стоило только такому душевному разговору развернуться, на столе у Швецовой зазвонил телефон, пока что общий на них всех.       — Слушаю, Долгорукая? Поняла, спускаюсь, — трубка вернулась на место. — Ну вот, попили кофейку, — она быстро распустила волосы, чтоб перезавязать себе пучок под заколку-ракушку. — Теферь меня вызыфают, — сообщила она со шпилькой в зубах. — Труп в подвале нашли.       — В каком подвале? — Саша аж похолодела, подумав, что сейчас услышит «на Казанской».       — Да где-то на Пестеля, — совсем уже сдурела со своей Казанской! — Ну давай, увидимся?       — Давай, — и Лиза, подхватив свою планшетку, убежала на каблуках, примерно так же, как Сашка убегала к воротам на коньках.       Как она на таких еще и носится… Но как бы не был труден лично для нее ответ на этот вопрос, настроение у следователя Забелиной теперь ощутимо улучшилось… ***       Вечер, как это всегда бывает летом, мягко и незаметно, эдак вкрадчиво вступал в свои права, подкрашивая солнечный свет бархатистым золотом, когда дверь в квартиру 17, широко известную в узких кругах жильцов второй парадной дома на углу Итальянской и Фонтанки, тихо открылась и в нее обманчиво-легкой походкой, на деле будучи дежурно-настороже, вошел ее законный владелец. Добрейшей души женщина (и в известном смысле баба Яга) генеральша Тихорецкая по всем законам русского сказочного гостеприимства не только встретила доброго молодца с дороги, в баньке помыла и вкусно накормила, но и спать уложила, не потерпев отказов и заодно выбив из него признание, что он с трех часов ночи был за рулем и гнал почти без остановки от самых глубин Тверской области. С невыразимым удовольствием крепко проспав оставшуюся часть дня у нее в гостиной на диване, Воронцов проснулся от щекочущего глаза солнечного света и того, что Чунь тыркался холодным влажным носом ему в руку, а глянув на часы, понял, что пора и честь знать, тем более, что он вполне отдохнул.       Повернув задвижку и защелкнув цепочку, Михаил прислушался — в квартире было тихо, и даже показательно тихо, а полы не менее показательно буквально вылизаны до блеска. Родственничков же на горизонте не наблюдалось, но и Миша не был так наивен, чтобы подумать, что они, преисполнившись стыда и осознания своих ошибок и проступков, удалили всякие следы своего присутствия здесь, собрали монатки и гордо-по-английски ушли в самостоятельное плавание, оставив без записки ключи на тумбочке в прихожей. Ах, если бы, ах, если бы, не жизнь была б, а песня бы…       — Ну что ж, поглядим, — ухмыльнувшись, пробормотал он и, разувшись, пошел расслабленным шагом по коридору.       И хотя так сложилось, что в этой огромной квартире, приобретением которой его так удивил в свое время покойный отец, центром притяжения была самая большая комната, прозванная по южной традиции залом, Воронцов направился не туда, а по соседству — в комнату, которая была персонально его, которую он сам выбрал себе, когда впервые переступил порог этого жилища. Она была небольшой, но достаточно светлой и компактной, с неброскими, приятными глазу обоям на стенах и с минимумом необходимой мебели — кровать, тумбочка, шкаф. Что еще надо холостому парню, который большую часть жизни проводил до недавнего времени на службе, а домой если и приходил, то только поспать?       Выбивался из этой спартанской и даже по-холостяцки запустелой обстановки, пожалуй, один предмет — накрытое толстым пледом кресло на широких полозьях с высокой спинкой, которое переехало сюда из позапрошлой жизни, из старой маленькой квартиры на Обуховской обороны, где они с папой прожили много лет бок о бок вдвоем. Собственно, это как раз его кресло и было, куда он поздними вечерами, возвращаясь со службы, буквально падал и, вытянув ноги, подолгу сидел, приходя в себя от усталости, нередко проваливаясь в сон.       В детстве Миша едва не с благоговением относился к этому креслу и смел в него садиться, только когда родителя не было дома (а так, впрочем, было слишком часто) или же, когда он еще маленький был, в редкие минуты папа мог взять его и посадить к себе на колени. А так он залезал в него с ногами, пока никто не видел, почти что утопал в нем, сворачивался, как котенок, клубком, и читал книжки, а еще чаще мечтал, что вот он вырастет и станет, как папа, тоже приходить домой и садиться в это кресло…       Не зря же говорят, что с мечтами надо быть осторожней, они иногда берут и сбываются. Видя пацаном только внешнюю сторону этого явления, только уже когда попал в милицию, Воронцов-младший познал на своей шкуре что это такое, нечеловеческая усталость, которая была слишком частым спутником по жизни Воронцова-старшего. И то он не был бы так уверен, что познал это в полной мере. И тем не менее, когда отца не стало, Миша перенес это старое, но все еще крепкое кресло к себе, символически таким образом унаследовав (вместе со всем остальным имуществом), и храня в памяти те так и не потемневшие с годами и взрослением воспоминания.       И вот в описываемый момент, впервые за два года своего отсутствия войдя в свою комнату, он вздохнул, бросил небрежно в угол свою сумку с вещами и, хотя был два года как свободен от изнуряющей службы и неплохо поспал, сел в отцовское кресло, с удовольствием откинувшись на спинку, вытянув ноги вперед, запрокинув голову и прикрыв глаза, будто собираясь еще немного с удовольствием вздремнуть. На деле же он навострил свой и без того чуткий слух к такой обманчивой тишине. Кот всегда знает, что рано или поздно мыши зашевелятся где-то в подполе… Вот и он догадывался, что рано или поздно, а его мыши дадут о себе ждать. И долго, как ни смешно, ждать не пришлось.       — Знаете шо, Михал Палыч! Я все понимаю, вы тут хозяин, а мы, шо называется, на птичьих правах… — хоть и была она обманчивой, а все же тишины стало жаль, когда почти над самым ухом задребезжал этот прокуренный голос…       Воронцов демонстративно-медленно приоткрыл глаза, равнодушно уставившись на женушку своего троюродного — тридцать три несчастья — брата. Теперь на ней, в отличие от утреннего туалета, было куда больше одежды, которая ну почти все, что надо, прикрывала, и создавалось ощущение, что выбранный из всей горы имевшегося шмотья наряд должен был наглядно показать целевой аудитории — в лице ненавистного, но богатого деверя — гордое смирение. Юбка в пол, маечка на бретельках, и на плечи наброшена какая-то тряпка, которая пыталась изображать блузку. Еще бы платок на голову напялила — и вот, ей Богу, праведная прихожанка шествует в храм на исповедь, причем босиком. Черт возьми, это было бы и впрямь забавное зрелище, на грани святотатства, если учесть, что речь о Ленке…       — Но знаете, это все-таки неправильно и… и нечестно, шо ли!       — Шо ж тут нечестного, ЕленБорисна? — пожав плечами, ответил Михаил с той самой убийственно-непроницаемой улыбкой. — Я когда уезжал, вы, помнится, уверяли меня, что вам с моим братом нужно жилье на первое время, чтобы встать на ноги на новом месте. И мы договаривались, что к моему возвращению вас здесь уже точно не будет, — о том, что свалившиеся в самый неожиданный момент родственнички еще и мамами (обеими покойницами) клялись, что будут вести себя тихо-интеллигентно и содержать квартиру в стерильности, он уже молчал. — Прошло два года, я вернулся, — он лениво развел руками. — Все согласно уговору, и рисунок, и ковер.       — Но вы же знаете, что у Вани сейчас сложный период! — взяв себя в руки (возьмешь тут, когда из них уплывают халявные царские хоромы!), Ленка задавила каблуком своего тапочка с пушистым помпоном родное шоканье, так и лезшее у нее из всех щелей, отложила на потом вопрос, а причем тут ковер, и вновь пошла в атаку по старой схеме. — Он работу меняет, с прошлой уволился…       — Потому что вы его заставили? — холодно сверкнул глазами Воронцов, который, честное слово, был готов поставить сотню долларов на то, что именно так оно и было.       — Что это вы под «заставила» в виду имеете? — возмутилась верная женушка. — Что жена за любимого мужа переживает, что его не ценят и копейки платят?!       — Копейки оно-то конечно, особенно когда их на любимую безработную жену не хватает.       — Вот зря вы из меня злодейку делаете, напраслину наводите, — включила драматичную обиженку мадам Марченко. — Думаете, раз женщина домохозяйка, из провинции, не работает нигде, так она паразитка-тунеядка?       — Если говорить именно о вас, то именно так я и считаю.       — А вы хоть знаете, сколько труда и сил это стоит, такую большую квартиру в порядке содержать, мужа кормить-обстирывать, чтоб чистенький-красивый был? А я все равно это все делаю, каждый день, встаю ни свет ни заря!       — Я видел. И все видели.       — Да кому вы верите, этой старой карге?! — недолго же она держалась в узде, пошла брыкаться, вопить да прокалываться в показаниях. Ведь он про Зинаиду Львовну ни слова не сказал. — Клевета все это!       — А какой резон госпоже Тихорецкой Зинаиде Львовне на вас наговаривать? — Миша изогнул бровь.       — Такой умный человек, а будто не знаете — старухи всегда молодых ненавидят, особенно красивых, — она кокетливо оправила руками свои пережженные перекисью кудельки, и это было до того нелепо, что смешно. — За то, что молодые и красивые, за то и ненавидят, со свету сжить хотят. Она и шавку свою на меня натравливает, да-да-да, вам это все подтвердят!       — Не переживайте, вы не съедобная, — Воронцов в ответ на эти надрывные заявления лишь лениво зевнул и сел поудобнее в кресле, — вас он точно не съест, — вот надо бедолаге-Чуню жрать такое, сдохнуть же можно часом от такого деликатеса.       Ситуация становилась критической. С налета прожженной хитрой бабе не удалось взять этого быка за рога и добиться, чего ей было надо. Не-ет, это не Ванечка, с этим так легко не получится. А желание остаться в теплом гнездышке было слишком всеобъемлющим, и пришлось дикой кошечке спрятать когти, которыми так хотелось расцарапать это ненавистное лицо, а какой-никакой имевшийся ум погонять нагайкой, что коней привередливых да над пропастью, и срочно искать новую тактику поведения…       — Нет, а чем мы вам, собственно, мешаем? — сделав огромные глаза и уперев руки в бока, с недоумевающим видом она поперла вновь на штурм. — Что мы, места так много занимаем? Да у вас тут и так его сколько вон!       — Люблю простор в помещении, — парировал невозмутимо, с видом «морда не треснет, и извиняться за это не буду», все никак не поддающийся Михаил, — дышать есть чем.       — И зачем вам одному, чтоб дышать, целых пять комнат, я не пойму! С ванной, туалетом и кухней!       — Такого даже у Айседоры Дункан нет? — подцепленная от хорошего друга фирменная гримаса — кривая усмешка эдак набок — пришлась как нельзя кстати.       — Я не знаю, шо там у Дункан, — а бабенка отбивалась от его ударов не менее прытко, разве что заместо иронии и сарказма сделав ставку на твердолобость и упертость танка. — А вот у вас ни жены, ни детей нет, для кого вам еще этот простор-то нужен?       — Предлагаете вас усыновить? — лукавый прищур пока что успешно прикрывал нарастающую в глубине души бурю, но терпение начинало иссекать. — У вас, насколько я знаю, тоже детей нет для этих пяти комнат.       — А вы жестокий, — выдержав паузу, символизировавшую шок и боль от такой черствости, ответила изменившимся голосом Елена, отведя глаза, что должны были по всем правилам немедленно налиться непрошенными слезами. — Не знала, что вы на такое способны, так женщину в ее горе… ведь знаете, что со мной тогда случилось!..       — Это я с ваших слов знаю, — но и этот прием на Михаила, которому за сегодня попеняли на его излишнюю доброту, и в чьем голосе и глазах уже без обиняков и экивоков звенел и блестел недобрым блеском металл, не подействовал. — А точнее, со слов брата, которому вы все это так объяснили. А что там на самом деле было… Да и было ли?       — Да вам же просто плевать! Что там и как было-то! — теперь и она зашипела, то ли как кошка, то ли как змея, и аж покраснела, от накатившего жара приспустив немного с плеч верхнюю блузку. — У вас же одно на уме, все знают!       — И что же?       — До одно, одно! Вам волю дай — вы сюда притащите весь свой... свой... — она аж часто задышала, как всякая порядочная женщина задыхаясь от ужаса при одной только мысли, что придется произнести это слово.       — Гарем? — с самым невинным видом подсказал Миша.       — Бордель свой, вот!! — визг на всю квартиру вопиюще и бесповоротно подписывал без всяких чернил ее поражение…       А Воронцов только от души расхохотался, откинувшись в кресле:       — Мечта юности! — ох хорошо не слышала его Зинаида Львовна… — Наконец исполню, спасибо за совет.       Последние, уже даже самые призрачные шансы остаться здесь убегали из цепких пальцев великоумной комбинаторши, которой, приходилось признать, оказался не по зубам этот сухарь. Но помимо зубов, у нее в арсенале было еще кое-что, для более тонких и гибких работ…       — Ну зачем вы такие ужасы говорите, Мишечка? Как маленький, ей Богу, — кардинально сменив тон на устало-томный и снизив голос до почти интимного шепота, заворковала она, эдак играючи поправляя свои локоны. — Что мы с вами, как не родные, в самом деле… — Воронцов уставился на нее выжидаючи, будто бы заинтересовавшись, к чему это она клонит да стелет, еще и в таком бархате (контрафактном, не иначе). — Можем же… поговорить спокойно… как люди порядочные, — щедро рассыпая театральные паузы, ожидаемо и даже симптоматично она плавно зашла за кресло и эдак с напором, недвусмысленно провела руками ему по плечам, но он даже виду не подал. — Ну подумайте, мы же с вами можем… жить все вместе, семьей одной… Как хорошо нам всем тут было бы, представьте, — наконец, она замкнула круг своего гипнотизирующего (по ее оценке) маневра. — Я б могла заботиться о вас.       — Мм?       — О вас с Ваней обоих… ой, — и тут на пол, прямо Михаилу под ноги, с нее окончательно свалилась ее дешевая блузка. — Жарко так… — и разумеется, последовало в меру умения и ловкости грациозное опускание на колени, вроде бы за блузкой, в момент которого, разумеется, совершилось формально-ненужное и как бы случайное прогибание вперед, открывающее сидящему выше обзор на содержание того, что было как бы закрыто майкой с опасно-тонкими, растянутыми бретельками, так и норовившими взять и нет-нет да соскользнуть ненароком...       И Воронцов вовсе не собирался стыдливо отворачиваться, честно просмотрел и оценил (про себя) так старательно демонстрируемое ему творение природы из своей хозяйской ложи. Ну а Елена, истолковав это как достижение столь желанной температуры плавления и сигнал к дальнейшим действиям, так заправски и так банально подняла на него недвусмысленный взгляд снизу-вверх и, не теряя времени, подалась вперед, дотянулась до его колен и слегка-слегка с ощутимым нажимом повела по ним ногтями вверх…       Резкий и прямо-таки хищный крепкий хват мужских пальцев за подбородок оборвал ее поползновение и вышиб кокетливо-испуганный визгливый смешок, будто бы она не ожидала такой ответной прыти от объекта соблазнения, но была только «за» лишнюю щепотку перца.       — Есть только одна проблема... — следуя заданному ей тону игры и добавив в свой голос безотказно действующей на ей подобных (и не только) хрипотцы, Миша с не менее недвусмысленной улыбкой опасно-близко наклонился к ней, продолжая держать в зафиксированном положении и отмечая, что она сама сейчас, кажется, поплывет. Бабенка, не скрывая своего энтузиазма, только вновь глупо-взбудоражено захихикала, не допуская даже вероятности, какое омерзение прямо сейчас закипало там, где по ее расчетам должен был гарантировано разгореться пожар сладострастия. И ведь вожделенный результат, казалось, был вот он, прямо у нее перед носом, и склонился к ее уху, чтобы тихо-тихо, щекочуще кожу и будоража кровь, сказать: — Свободных ставок в борделе нет.       О-ох, как же бывший старший лейтенант Воронцов рисковал в этот миг своим лицом, если не жизнью!.. Но, впрочем, он был привычен, а главное, готов к тому, что этот его циничный и, чего миндальничать, глумливый маневр, хладнокровно и без капли стыда проведенный в качестве контратаки, превратит ластящуюся кошку во взбешенную тигрицу. А потому, обладая хорошо развитой реакцией, он оперативно откинулся обратно в отцовское кресло, уворачиваясь от довольно неуклюжего, но полного искреннейшей ярости удара.       Издав воистину звериный рык вместо рвавшейся базарной нецензурщины, горе-соблазнительница вскочила на ноги и, не дотянувшись до гаденыша-ублюдка руками, решила хотя бы испепелить его взглядом (тоже, впрочем, бестолку).       — Вы вещи-то собрали? — совершенно будничным тоном, будто ничего только что не произошло, осведомился невозмутимо Миша. — Ускоряйтесь как-то, завтра вас уже тут быть не должно, — и с удовольствием потянулся до хруста, давая понять, что прием заявителей закончен.       От бешенства не сумев членораздельно высказаться в ответ, вчистую проигравшая и ох как унизительно (он старался) отвергнутая бабенка, проклокотав что-то вроде «мерзавец, еще вспомнишь меня» (в цензурном переводе) и едва завернувшись в свою напрасно оброненную тряпку, ретировалась из комнаты, не иначе отправившись в другой угол квартиры злобно корчиться, как обо-одран-ная ко-ошка.       А Миша, зловредно и даже злорадно довольный собой и достигнутым результатом, только тихо рассмеялся ей вслед, закрыв глаза и быстро забыв всю скопившуюся во время этого спектакля гадливость. Своими бы руками эту дрянь придушил, да мараться и срок брать из-за нее не охота… Так что достаточно будет и того, чтоб она катилась куда подальше от него, а Ванька, если не видит ничерта, сам пусть и расхлебывает… А вот ему было о чем более приятном подумать — например, еще раз от души поржать, вспомнив, как эта шлюха его обвинила в желании устроить тут в пяти комнатах дом терпимости (без нее!).       — Кстати, а это идея, — пробормотал он, приоткрывая глаза и, позволив себе остаться в сладких объятиях лени, ногой притянул к себе табуретку, на которой скромно стоял телефонный аппарат — еще один, второй предмет роскоши в его холостяцкой норе после кресла.       На удивление, телефон работал, значит хотя бы телефон оплачивали, на том спасибо. Не пришлось даже искать телефонную книжку — сам себе удивляясь, он вспомнил нужный номер и, отчего-то не сомневаясь в том, что правильно набрал, поднес трубку к уху, а, услышав на том конце провода знакомый нежный голосок, эдак обманчиво-бесцветно, нарастяг произнес:       — Ал-ло?.. ***       Сегодня, определенно, был редкий и удачный день, когда рабочее время заканчивалось вовремя, без происшествий, а вечер обещал пройти именно так, как планировалось. Это прекрасное со всех сторон обстоятельство не могло не повлиять на настроение даже старшего следователя прокуратуры Центрального района Швецовой Эм Эс самым положительным образом. Будто приняв в душу ласковый солнечный свет, заливавший улицу и помещения с подходяще расположенными окнами, она пребывала в весьма спокойном и приподнятом расположении духа, да к тому же в течении дня, прошедшего в штатном режиме, окончательно примирилась в мыслях своих с тем вопиюще-неожиданным поворотом событий, что легким взмахом руки (как хвоста) устроила ее дорогая подруга.       В конце концов, Альбине при всем ее сумасбродстве точно не было никакой нужды и резона заваривать эту кашу — тащить к себе загород незнакомых и совершенно ничем не интересных ей девчонок, кормить-поить-общаться с ними тем более! Даже не надо было знать ее столько лет, чтобы понять — госпожа Крутицкая и палец о палец бы свой холеный с эксклюзивным маникюром не ударила и не взглянула мельком даже на этих девиц, не то чтоб оказалась готова так рисковать (кто же незнакомых людей в гости приглашает), если бы речь не шла именно что о ней, о Швецовой. Ради ее же спокойствия и укрепления ее как начальницы авторитета (как Альбина это в силу своего мироощущения представляла) и была вся эта авантюра затеяна.       Да и отбросив собственную неуверенность в себе и остатки протестующего недоверия к еще большей авантюре, что, тоже не спросясь ее, а лишь поставив перед фактом, устроил Виктор Иванович, Маша утвердилась в мысли, что познакомиться поближе с собственными подчиненными, которых уже никуда нельзя деть и на других поменять, только брать под свое крыло и руководить, в неформальной обстановке, без трупов и протоколов, — это и впрямь дельная идея, и на далекое, и на близкое будущее — хотя бы и на завтра. Одну девочку она сегодня уже немного узнала и нельзя сказать, что так уж была ею недовольна, — теперь и с другой надо пообщаться как следует, тем более, после сегодняшнего происшествия утром. Ис Женей как-то худо-бедно контакт налаживать тоже…       — Ну что, — закрывая ящик стола на ключ, Швецова посмотрела на тихонько сидящих каждая в своем углу и своими делами подопечных, которые, похоже, уже немного подружились в ее отсутствие, — никто не передумал насчет поездки? Все на сегодня закончили?       — Я лично готова, — отозвалась Лиза, закрывая папку с делом и разминая уставшую от письма руку, и вид у нее был самый что ни на есть безмятежный, готовый к приятному вечеру.       — Саша, а ты? Родителей предупредила?       — Да, они просили только их в курсе держать и обратно меня привезти, — и тут Сашка покраснела, осознавая, как это со стороны звучит, будто ей 15, а не 22…       Папу она известила о своих планах на этот вечер, когда он уже посадил Луну на заднее сиденье. И он отнесся к услышанному чуть ли не с еще большим одобрением, чем к кошке! Она-то думала, он начнет дотошно выспрашивать, с кем и куда она едет и во сколько будет дома (по умолчанию и уставу, не позже 9 вечера) — а Илларион Степаныч только хвост и усы распушил неведома отчего (она ж не на бал к какому-нибудь принцу ехала!) заголосил на всю набережную «правильно, ласточка моя, пра-авильно, ты вся в меня!» и разглагольствовать, что это очень умно и дальновидно с ее стороны, сразу же заводить полезные знакомства на работе. Мол, ей это будет ну очень кстати в подъеме по карьерной лестнице и все такое, на далекое и близкое будущее. А она, зная, что если он начал, то не замолчит, пока не захочет, и лучше дослушать до конца, не перебивая (иначе он только больше разойдется) не стала даже заикаться, что это просто подруга начальницы, которая разняла их ну почти драку…       — Ну хорошо, — Швецова встала из-за стола и, отведя занавеску, посмотрела в окно, — я думаю проблем с этим не будет, — да и вряд ли Альбина дойдет до того, чтоб оставить девчонок еще и ночевать у себя. Хотя кто ее знает? — Тогда мы можем спускаться, — она улыбнулась, увидев прямо у подъезда знакомую колымагу, — нас уже ждут.       На лестничной площадке возле прокурорской канцелярии, когда они проходили мимо второго этажа, их поймала тут как тут, будто почуявшая аромат чего-то интересненького, Зоя.       — Ма-аш, а куда это вы все вместе? — немало удивилась она, почему-то уверенная, что они не по домам расходятся, и именно одной компанией.       — За песней, Зоечка, — отшутилась Мария Сергеевна, чем лишь распалила любопытство очаровательной сплетницы.       — Интересно-интере-есно, — протянула она, оглядев Лизу с Сашей по очереди и вместе и делая про себя какие-то выводы.       — В гости едем, — расслабленно улыбнулась Лиза.       — Аа-аа, так вот про что Женька говорила! Она там у шефа сейчас, отчитывается, может еще вас догонит.       — Ну что ж, подождем ее, значит, — согласилась никуда не торопящаяся, редким образом для себя расслабленная и почти что беззаботная Швецова. — Ей сегодня и правда есть, чем всех порадовать.       Услышав это, Забелина не удержалась, чтобы, закусив губу чуть не до слез и уставившись на носки своих туфель, не обзавидоваться этой рыжей стерве Евгении — та дело сегодня раскрыла целое. А она... а она нашла только кошку и непонятную дискету, ну и неприятностей себе… Да ну не, это было бы слишком круто даже для нее, в первый же день взять и раскрытие на стол положить, показав, что умнее всех, даже опытных следователей, и чтоб все восхищались и хвалили. Все равно что сделать дубль на четвертой секунде матча. Так только в дурацких сериалах бывает. Но так хотелось бы…       — Ой, Саш, я вспомнила! — вдруг оторвала ее от этих мыслей Зоя. — Мне из отдела кадров насчет тебя звонили!       — Зачем? — нахмурилась настороженно девчонка. — Что-то не так?       — Да я сама не поняла! — честно ответила секретарша. — Позвонили после обеда, спросили только, есть ли у нас такая и все. Я сказала, что есть. Вот не люблю я все-таки эту Степанову, терпеть не могу! — это признание было адресовано скорее наставнице, потому что та хотя бы понимала, о ком речь. — Хоть убей, странная она, вечно себя как дура ведет, а при этом явно сама себе на уме.       — Да не обращай ты внимания, Зой, мало ли что у них там за путаница была с документами...       — Девчо-оонки, я тоже хочу в гости, — плаксиво вздохнула уже совсем о другом хозяйка канцелярии, скорчив соответствующую гримаску, — так давно нигде не была…       — Ну поехали с нами, — вряд ли это входило в Альбинины планы, но дружеская вежливость и иррациональное желание чуть-чуть, а поставить подругу в подобное положение, как она ее, чтоб знала, толкнули Марью Сергеевну на такое предложение. — У Али места всем хватит.       — Да я б с радостью, не получится сегодня, — с досадой призналась Зоя, хотя, честно говоря, госпожу Крутицкую и подобных ей расфуфыренных она, как всякая порядочна женщина среднего (но честного!) достатка и ведущая неравную борьбу за красоту и мужское внимание, недолюбливала. — Шеф работой завалил. Ладно, пойду я, мне эти дела разгребать еще. А вы там погуляйте хорошо!       — До свидания, — хором, как по команде, сказали ей вслед Долгорукая с Забелиной, чем заставили и Швецову, и Зою столь же синхронно обернуться и немного удивленно уставиться на них.       — Хе-хе, как сестрички, — хихикнула секретарша. — Похожи, скажи, Маш! — и, не дожидаясь ответа, поспешила обратно на свое рабочее место.       — Пойдемте уже, сестрички, — насмешило по-доброму это происшествие и наставницу, взаимно оставившую без дальнейшего комментария это странное замечание Зои.       Теперь девчонки недоуменно переглянулись и посмотрелись в так кстати висевшее здесь огромное зеркало.       — Хм, не знаю, — пожала плечами Лиза и машинально немного покрутилась из стороны в сторону. — Ну прически разве что, — рука сама собой, на рефлексе, потянулась бессмысленно поправить выбившуюся у виска прядку, которая тут же из-за уха вывернулась на то же место.       — Вообще не похожи, по-моему, — скептично покривила носик Саша, не став ничего поправлять ни смысленно, ни бессмысленно.       — И-деем, — поторопила их Швецова, терпеливо выждав, когда они собой налюбуются. — Нас ждут. Но что-то общее у вас и правда есть.       — Следователи мы, — пробормотала Забелина, послушно последовав за наставницей.       — Главное, что не бедные, — повторила свою же шутку, шепнув ей на ухо, новоиспеченная «сестра», чем заставила прыснуть от смеха.       А на улице их уже и впрямь ожидала старая, длинная, красная, начинающая ржаветь Волга с большим громоздким багажником, принадлежащая начальнику убойного отдела и великодушно, на радостях от раскрытия дохлого дела, одолженная своему верному санчопансе.       — Милые дамы, карета подана! — Курочкин, не иначе как на фоне все того же праздника души и закона, был сама галантность и воодушевление, любезно распахивая перед ними заднюю дверь экипажа и чуть не кланяясь. — Моя дама сердца велела доставить вас в целости-сохранности и отличном настроении! Так что буду шутить и балагурить всю дорогу!       — Довези нас главное, — рассмеялась Швецова, любившая видеть Федю таким.       А вот Саша, залезая первой вглубь салона, вдруг замерла, запоздало осознав услышанное и ушам не веря.       — Эй, ну двигайся, ты чего? — хихикнула Лиза, чуть подталкивая ее в бок.       — А? Да не, ничего, это так, — выдала стандартный набор звуков-отмазок девчонка, поспешив устроиться у своего окошка, но все еще впечатленная. Да ну нет, не может быть…       — МарьСергевна, — Федор прыгнул за руль, — подождем Женьку еще немного?       — Конечно подождем.       — Ну, как день у вас всех прошел? — будучи свидетелем событий на Казанской, извернувшийся, чтоб сидеть к ним хоть как-то лицом, Федя скорее спрашивал совсем еще не знакомую ему Лизу. — Кхм, позвольте представиться, кстати, Курочкин Федор Михалыч, старший лейтенант!       — Следователь Долгорукая, Елизавета Петровна, — с ироничной усмешкой протянула ему руку Лиза, и Федька, не растерявшись, почтительно поцеловал ее. — Можно просто Лиза.       Созерцая на эту сцену, Саша не могла не вспомнить, как Курочкин утром знакомился с ней, и не сравнить… Фу, нет! Представить даже противно, чтоб он ей руку целовал. Ей такого задаром не надо! Придя к такому единственно верному выводу, она гордо скрестила тоненькие руки на груди и отвернулась к окну, уставившись на Неву. Это уберегло остатки израненного самолюбия от того, чтобы заметить, как на нее проницательно, будто насквозь, смотрит наставница и беззлобно, с умилением, как смотрят на крошечных неуклюжих котят в коробке, улыбается.       — Па-ра-пам-пааамм, проо любоовь, про тебяя... — тут с улицы (Федя, поскольку было душно, опустил все стекла) послышалось расслабленное напевание знакомым низким, но в данный момент лишенном всяческих стервозных ледяных нот голосом. — Все-ем привет! — передняя пассажирская дверь распахнулась, и на сидение рядом с Курочкиным плюхнулась следователь Малютина Евгения Анатольевна собственной персоной, буквально светящаяся от радости и ужасно довольная, аж румянец на щеках пылал. — Извините, что ждать заставила, — такая вежливость бестии поразила даже Швецову. — Но у меня уважительный повод, хи-хи-хи... Ну что, поехали?       — Хм, ну поехали, — даже Федор, хоть и был в курсе всех сегодняшних дел, удивился, он Евгению такой не видел давненько, чуть ли не с ее первых раскрытий дел, однако с энтузиазмом, как бы принимая брошенный вызов, повернул ключ зажигания и выжал сцепление.       — Я так понимаю, Женя, шеф доволен? — осведомилась Мария Сергеевна.       — А уж как я довольна, МарьСергевна! — прямо-таки чистосердечно призналась взаимно недолюбливаемой начальнице Женька, как близкой хорошей подруге. — И Володя еще больше доволен, — мелькнувший в глазках мечтательный блеск дал Швецовой, пожалуй, уже почти полную картину произошедшего и его последствий. — Я вам всем такое сегодня расскажу, Агата Кристи отдыхает! Но, кажется, я должна Альбине как минимум бутылку дорогого шампанского и может даже куплю себе теперь духи Диор, ха-ха-ха!       Волга, наконец, стартовала от крыльца прокуратуры и запетляла по улицам центра в сторону загорода. Вечер по всем признакам, в обозримом далеком и близком будущем, обещал быть погожим и, похоже, богатым на животрепещущие истории, как минимум, на одну…