Глава IV. Незваный гость хуже милиции

      Подвал весьма гостеприимно встретил Сашу сырой затхлостью, ударившей с размаху в нос, темнотой и еще какой-то идиотской здоровой коробкой прямо под ноги, на которую девчонка со всей дури налетела.       — Бл-лин! Понаставили хлама!.. — проворчала она, потирая ушибленную коленку и пытаясь одновременно найти хвостатую виновницу своего вторжения сюда.       Темно было от слова сильно — глазам пришлось несколько мгновений, а попривыкать после залитого солнышком двора, откуда, собственно, и проникал в эту нору единственный слабенький клочок света. Кошки нигде видно не было, и на кис-кис она не отозвалась ни единым шорохом — видимо, сильно испугалась и где-то зашкерилась. Подходящих для этого углов, уголков, нычек и щелок здесь хватало — благодаря куче еще каких-то самых разнообразных коробок и клетчатых сумок, хаотично сваленных посреди помещения.       Оттуда живописно торчало все подряд: провода какие-то, тряпки, посуда, телефон со станцией, микроволновка, мелкие коробки, куб-монитор, системник!.. И все как будто в дикой спешке и даже панике сносили сюда, не продумывая никакую эргономику и логистику. Чего уж говорить о том, что не заботясь о комфорте вторгающихся сюда людей, кто бы они ни были, хоть дворник, хоть стажер прокуратуры.       Этот бытовой натюрморт был до того несуразно-подозрителен, что перетянул на себя все Сашино внимание целиком, и даже кошка как-то сразу вылетела из головы. Профессиональный ум, молодой и неокрепший, но более, чем предостаточно пытливый, принялся без всякой команды, рефлекторно строить предположения, что это все означает. Кому-то понадобилось вот этот весь скарб здесь спрятать, ненадолго сохранить? А зачем? Ворованное? Решили подождать ночи, чтоб вывезти? Не похоже, слишком неумно спрятано, да и им бы сразу, как только они приехали, сказали, что сегодня в этом же доме обнесли квартиру. Если, конечно, кража уже обнаружена…       А если это как раз из квартиры, где убили женщину? Да не, вот это точно ерунда, никаких следов погрома и выноса такого количества вещей не было. Да и зачем компьютер в квартире, куда приезжают быстро переспать и разъехаться — там и некуда его ставить-то! Микроволновка еще куда ни шло, вдруг проголодаются люди... А все остальное тогда зачем выносить? Ну уж точно не потому, что на всех этих предметах остались отпечатки убийцы…       Бред полный. Скорее уж кого-то выгнали из дома со всем своим барахлом… и идти с ним оказалось вообще некуда, кроме домового подвала? Разминая так мозг версиями одна придурошней другой, Александра вдруг вспомнила, как краем уха услышала на месте убийства (кажется, это переговаривались между собой участковый и один из оперов), будто бы сегодня в соседней парадной прорвало трубу и затопило два этажа. Вот это больше похоже на правду и хоть как-то объясняет, но вот именно, что хоть как-то…       Дурная голова рукам покоя не дает, а умная следовательская — не мешает: только так можно было объяснить, как, полностью погруженная в свои дедуктивные и, по-хорошему, никому не нужные мысленные потуги (которые, впрочем, проносились в голове друг за другом ну чуть быстрее шайб в передаче), она, совершенно не отдавая себе отчета, начала заглядывать в коробки и сумки и даже наугад вытаскивать некоторое их содержимое, чтоб поближе рассмотреть. Коннект с реальностью немного восстановился в момент, когда на глаза девчонке показался бокс, набитый разноцветными дискетами. Каждая была промаркирована белой наклейкой с подписью, сделанной обычной ручкой, и причем на иностранном языке, что уже делало их подходящими для дежурного интереса…       За иностранные-то буквы, а точнее, за надпись на одной конкретной дискете, черной, острый и зоркий взгляд следователя Забелиной, которому полумрак был нипочем, в тот миг и зацепился, как Щелкунчик за еловую ветку, что и заставило вытянуть ее из коробки. Что-то очень знакомое почудилось ей в этом небрежно-косо начерканном на наклейке слове, даром, что с языками у нее, к собственному стыду, было не очень — одна из нескольких причин, почему диплом ее так и не вызрел до красного цвета. Саша даже не сразу сообразила, что это немецкий — и только после этого сложился паззл, откуда она, у которой отношения с этим языком остались на уровне «айн-цвай-полицай» и «хендехох-Гитлер капут» (обязательный набор молодого бойца в дворовых войнушках) знает это слово — Nordlicht. Тем страннее, казалось, что кто-то решил им подписать дискету, да еще и прибавить римскую цифру II. А если есть Нордлихт-2, значит должен быть где-то здесь и Нордлихт-1…       Узнать на практике ответ на этот крайне важный вопрос любознательная девушка, конечно, решила столь же крайне вовремя, а точнее, при весьма своевременном обстоятельстве: что забыла буквально обо всем, не то, что о какой-то пугливой кошке — о том, что ее могут, например, хватиться там, наверху. Не говоря уже о том, что могут и застукать здесь, внизу, за таким интересным занятием, как рытье в неизвестно чьих вещах без сколь либо разумно объяснимого мотива. Но природное любопытство, убежденность в профессиональном долге, а главным образом, настигшее так неожиданно дежа вю в образе одного короткого немецкого слова одним кавалерийским махом форсировали все эти препоны. И неважно, что бы в итоге ей дало, найди она в этой коробчонке парную дискету с наклейкой «Nordlicht I» или не найди — остановиться сама она уже не могла, пальцы машинально перебирали квадратики из пластмассы с неведомыми объемами информации, а глаза вылавливали незнакомые названия на том же немецком…       И разумеется, на грешную русскую землю, в сырой и набитый чьим-то хламом петербургский подвал старого дома на Казанской улице, запятнавшего себя сегодня жестоким убийством, вернуться пришлось, и разумеется, самым насильственным и грубым образом. У Саши будто рядом с ухом взорвалась петарда — так неожиданно, едва не заставив ее подскочить под потолок, прямо с лестницы послышались и стремительно стали приближаться чьи-то шаги и мужские голоса. Инстинкт, захвативший все управление на себя, возопил, что отсюда надо срочно, без оглядки драпать! Только вот как раз драпать было некуда — выход всего один! Он же вход, где сейчас неизвестно кто появится и застанет ее вот за этим всем, возможно, что даже хозяева этого скарба.       За оставшиеся до неизбежного столкновения секунды все, что Александра успела придумать и сделать, это отшвырнуть от себя на фиг коробку обратно в баул, а так и оставшуюся в руке злополучную дискету с коварно увлекшим ее на скользкую дорожку нордлихтом совершенно машинально сунуть в карман юбки… И в этот самый момент, когда девчонка, как мотылек на огонек, резко обернулась к двери, на пороге появились две мужские фигуры, одна из которых, по своему огромному росту и широте, буквально закрыла собой весь проход и тем самым погрузила подвал на короткое мгновение во тьму. А может, это Сашка на самом деле поддалась накрывшему ее волной страху и зажмурилась, чтобы тут же во все глаза уставиться на вошедших, машинально дернуться и спустя неловкую напряженную паузу быть оглушенной зычным окриком:       — А ну стоять!.. ***       Всякому обладателю ну уж сколь-либо широкого кругозора известно, до чего благодатная среда для всякого остросюжетного сора, а уж особенно криминального, петербургские подвалы. А, впрочем, и метрами выше этих злополучных склепов, на этажах жилых домов, от окраинных новостроек до старинных доходных домов в самом сердце Северной Столицы ежедневно, как по нотам, разыгрывались да и разыгрываются страсти самого низкого штиля — склоки, скандалы, разборки, которые могут подчас закончиться и трагически… Ведь все ж зависит от людей, там проживающих, а не от строений и их помещений. А где есть люди, там всегда есть и преступность, и реальная, и потенциальная…       Как стоял себе больше ста лет на своем месте старый дом на Казанской, никак не ответственный за происходящее в его стенах, от прорыва труб до лишения кого-то жизни, точно так же по другую руку от Невского проспекта, на соседнем петербургском острове, а именно на самом его краю, стоял не менее старый, угловой дом. Прекрасно видный с Аничкова моста и повидавший многое и многих, одним крылом по Итальянской улице, а другим — по самой Фонтанке, был он довольно непримечателен и даже на общем фоне ансамблей безлик, выкрашенный когда-то в сиреневый цвет, а за годы выцветший до серого, да и поободравшийся. И вот в то же самое позднее утро, плавно переходящее в полдень, когда шатко-валко начиналось расследование на Казанской, на четвертом этаже второй парадной этого обыкновенного петербургского дома начинал разгораться очередной, ставший уже обыденным конфликт, благо, не обещавший никакой трагедии. Пока не обещавший.       Аккорды нового скандала, без зазренья дразня честной люд, громыхали из колонок импортной стереосистемы сквозь стены 17-й квартиры, предмета повышенного, замешанного на откровенной зависти, внимания немалого числа соседей, ибо пятикомнатная, одна такая в своем роде на этом островке жилых метров. Бивший по ушам глас какой-то пошлой попсы решительно перебила возмущенная трель дверного звонка, пущенная, как огонь из реактивных систем, несколькими очередями. Даже будь звонок всего один и короткий, не надо было быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться, по какому поводу и кто к ним пришел «на огонек». Проживавший в данный момент на этой роскошной жилплощади гражданин Марченко Иван Константинович, 29 лет от роду и без постоянного места работы, глупым отнюдь не был, а потому тем более понимал, кто там за дверью, как и то, что, если не открыть, будет еще хуже.       На пороге, как и в большинстве подобных случаев, ожидаемо стояла и притаптывала каблучком соседка из квартиры напротив, почтенная генеральская вдова Зинаида Львовна Тихорецкая, дама глубоко интеллигентная, всеми уважаемая и великолепно выглядящая в свои, что называется, глубоко-осенние годы. В пределах 17-й квартиры, впрочем, эту со всех сторон очаровательную женщину, чуткого педагога по сценречи и вокалу и нравственного камертона, иначе как старой «ведьмой», «мымрой», «кошелкой», «сукой» и далее по списку, в последние примерно года два не называли. И Зинаида Львовна тем паче платила нынешним соседям той же валютой, по самому честному курсу.       Исчерпывающим подтверждением тому в описываемый миг был весь ее облик, от позы и недобро сверкающих через очки глаз до презрительно поджатых уст, готовых к тому, чтобы тотчас распахнуться для обрушения на дебоширов праведно-гневной речи. Что, собственно, и произошло.       — Сколько это будет еще продолжаться, я вас спрашиваю? — глубокий низкий голос генеральши был способен производить на аудиторию нужный эффект без излишнего подъема, и Иван Константинович это как никто другой успел познать на своей шкуре, обладающей повышенной мурашковой проходимостью. — Всю ночь на ушах стояли, дом ходуном ходил, теперь то же самое! Гулять продолжаете!       — Ну теперь-то мы никому спать не меша-аем, — проканючил возмутитель спокойствия, как и всегда, весьма вяло пытавшийся сгладить конфликт.       — Дети грудные в доме, их матери спать укладывают! — карающая Немизида Львовна была неумолима. — А из-за вашего балагана они уснуть не могут, плачут, надрываются!       — Ну нечего рожать было, раз укладывать не умеют, — как это часто с ним случалось, Ваня, не подумав, ляпнул откровенную ересь, даже не собственного сочинения, а подхваченную от жены, а едва ляпнул, так тотчас же пожалел, да прикусывать язык было поздно.       — Участковому будете рассказывать, как и кому рожать надо, молодой человек, — оценившая эту тухлую остроту по достоинству, мадам Тихорецкая указующим перстом прямо под нос дала понять дураку, какие казни египетские заслуженно посыплются на его грешную, уже заметно плешивую рыжую голову, если немедля не исполнит приказания, после чего, не прощаясь, развернулась на каблуках и чеканным шагом удалилась.       — И ва-ам до свида-ания, Зинаида Львовна, ой хоть бы вы больше не приходили.., — последнее он простонал, уже закрыв дверь, к которой и припал спиной, тяжко вздохнув.       Говоря по совести (а она у него все ж еще где-то в глубине души, в лохмотьях, рубище, а была), он, конечно, понимал, что не хорошо все это, особенно для его головы, все еще гудящей после вчерашнего (и вчерашнее, как и все подобное до этого, тоже не хорошо, для его головы особенно). Но что он, мысленно всплеснув умываемыми до скрипа руками, мог сделать с желаниями жены…       — Ваня, кто там был? — из самой большой комнаты, по привычке из детства прозванной залом, выплыла и она, его Елена Прекрасная собственной персоной, богиня и повелительница, с сигаретой между пальцев с блестящим маникюром, облаченная в свой излюбленный пеньюар невыразимо-яркого розового цвета, некогда вырванный едва ли не зубами трофей в распродажной битве на одном из рынков солнечного Краснодара.       — Д-да опять ЗинаидЛьвовна, — с виноватым видом, будто это он ее лично сюда вызвал, ответил муж, переедающий зеленых кислых груш. — Леночка, давай и правда музыку выключим, ведь приведет опять участкового… — о своей бедной голове, вечно принимающей все удары судьбы за них двоих, он даже не посмел заикнуться.       — Обойдется, — состроив царственно-презрительную мину (как ни забавно, однако будто бы частично перенятую именно у ненавистной соседки), отрезала та, вскинув крашенную в модный блонд голову, увенчанную батареей бигуди вместо короны, и уперев руки в наливные бока, неведомым чудом ничего не подпалив при этом своей сигаретой, лишь посыпая пол пеплом. — Не при тоталиризме живем, демократия давно в стране, свобода личности! — на этом политинформация, как и весь ее имеющийся у этой особы запас, закончилась, а ей больше и не надо было. — Иди есть уже!       Еле слышно вздохнув, тем самым признавая, что ненаглядная женушка, как всегда, права, несчастный покорно уж было поплелся на кухню, но тут, прямо по его ушам, вновь вероломно ударил звонок, и звонила, как и следовало ожидать, опять разгневанная Зинаида Львовна, будто и не уходила.       — Музыку. Выключить. Что непонятного я сказала, — отчеканила льдисто генеральша, каждым словом будто глубоко безжалостно вонзая нож, а Иван, кляня уже третий раз и это утро-день, и эту дискотеку, и генеральшу эту жуткую заодно, ничего лучше не придумал, как, закатив к потолку глаза, молча закрыть у той перед носом дверь.       — Ваня, да кто там еще?! Опять эта карга старая? — крику Лены из комнат тут же подпел вновь чертов звонок.       — Ооооо-ооо, — протяжный стон измученного нарзаном стал ответом и молоту, и наковальне. — Ну кто-кто, Леночка, гости незваные! — кроме как шутить, жиденько посмеиваясь, страдальцу осталось только послушно открывать дверь (а то и впрямь хуже будет), приготовившись получать очередную заслуженную шишку в плешь. — А незваные гости, ты же знаешь, они хуже милиции!..       Окончить свое каламбурное, претендующее на остроумие рассуждение гражданину Марченко уже не представилось возможным, ибо то, что, а вернее, кого он увидал, едва распахнул обратно дверь, заставило его замолкнуть и замереть с точно так же распахнутым ртом. Генеральша Тихорецкая, и впрямь старая ведьма, буквально взяла да перевоплотилась в видного собой молодого мужчину с густыми темно-русыми волосами и легкой щетиной на щеках, в ладно сидящем на статной фигуре джинсовом костюме, с задранными на макушку солнечными очками и большой спортивной сумкой на плече.       Со свойственной ему органичной небрежностью он опирался локтем на косяк двери, лениво теребя в запрокинутой руке, будто от скуки, ключи с фирменным брелоком BMW, и с легкой улыбкой многозначно глядел смеющимися светло-серыми глазами на остолбеневшего Ивана, а также на высунувшую нос в коридор его чертовку-женушку. Урожденная гражданка Левчук Елена Борисовна, 32 лет отроду (что со всей тщательностью скрывалось ею от кого только возможно) с немым ужасом уставилась на нежданного визитера, и по ее виду можно было подумать, что она готова вот-вот поднять руки в гору, констатировав, что кина не будет. Воистину, это была и обещанная милиция, и одновременно гораздо хуже…       — М-м-ми-шааа, — проскрипел бедолага-лишенец Ванька, силясь изобразить запоздалую радость.       — Не ждали? — осведомился в ответ с едва прикрытым смешком его любимый троюродный брат, по совместительству бывший старший лейтенант милиции Михаил Павлович Воронцов. ***       Всего доля секунды, казалось, разделила этот жуткий ор и грязный силовой прием, отшвырнувший Сашу, как шайбу, назад. Так невовремя явившийся незнакомый мужик, выше ростом головы на три, здоровенный, одним прыжком, как тигр, настиг ее и, не оставляя шансов вырваться, железной хваткой прижал к стенке.       — Ты еще кто такая?! Че забыла здесь?! — пробасил он жутким голосом, сверля немигающим взглядом оцепеневшую девчонку. — Ну!       У следователя Забелиной язык буквально прилип намертво к гортани. Она и пискнуть оказалась не в состоянии, не то, что свое новенькое, красивое удостоверение попытаться достать, гневно приказав этому типа вести себя подобающе со следователем прокуратуры и руки не распускать! Все, что она смогла в этой ситуации, это огромными от ужаса, почти стеклянными глазами, как кролик на удава, с приоткрытым ртом глазеть на этого амбала, вылитого гестаповца.       — Че искала тут, тебя спрашивают?! — к допросу присоединился второй мужик, маленький ростом и с куда менее железно-уверенным, чем у его напарника, срывающимся в сторону фальцета голосом. И как ни странно, этот его наводящий вопрос и в самом деле помог Сашке найтись, что ответить.       — Й-й-я, я котика потеряла! — выпалила она с самым простодушным видом.       — Котика? — то ли недоуменно, то ли попросту не веря в такой простой ответ, еще более грозно насупил брови и, казалось, еще крепче сжал лапищи каланча.       — Ну да, котика! Такого пушистого, черненького с белыми лапками и рыжими пятнышками, — залопотала девчонка, хлопая глазами. — И грудка у него еще белая, он сюда убежал, а я его ищу! Я если без него приду, Виктор Иваныч знаете как ругаться будет?!       — Какой еще Виктор Иваныч?!       — Дедушка тут в соседнем доме живет, один совсем, я после школы ему по хозяйству помогаю, подрабатываю! — уже совершенно не контролируя себя, понесла спонтаннейшую пургу девчонка, инстинктивно играя малолетнюю дурочку до талого. — А он знаете какой строгий, чуть что орет на меня, что выгонит! Я если без Феди вернусь, он же меня уволит совсем, а я на мобильник коплю!..       — Федя?! — с каждым новым именем, слетавшим с ее языка, мужик, казалось, лишь больше свирепел.       — Ну Федя, Федя, котика так зовут! Он его так любит, как никого ваще, больной до него просто! — а Саша только больше и дальше завиралась, в душе же просто умирая от страха. — Дяденьки, ну помогите котика найти, ну че вы, не люди что ли?       — Еще р-раз спрашиваю… — у Забелиной едва кости не затрещали.       — Да нафиг мне ваше барахло, блин! — чуть не со слезами заорала она. — Мне кот мой нужен и все!       Пока первый урод, которого Саша иначе как фашистом уже не звала, все пытался в прямом смысле выжать из нее своими граблями убедительный ответ, второй суетливо метался по подвалу, вороша бугры вещей и больше в допрос решив не вмешиваться. Вдруг он сунулся в какой-то очередной карман между коробками и вытащил за шкирку, как по заказу, хвостатую потеряшку.       — Это твой Федя?       — Да, он, он! — радостно завопила девчонка, про себя ругая эту пугливую жопу всеми матерными словами, какие только знала.       Картина, развернувшаяся посреди подвала, со стороны представала достойной кисти Айвазовского: забитое чьими-то пожитками тесное помещение, два мужика — один огромный, едва не задевающий чернявой крепкой башкой потолок, второй мелкий шибзик; один, свирепый, как Шер-хан, зажимает к стенке, как лягушонка, хлипкую и едва живую от страха девчонку, готовый ее по этой стенке тут же размазать; второй с дергающимся лицом держит на вытянутой руке, как тряпку, надрывающуюся мяуканьем кошку и, как ни странно, напуган чуть ли не так же, как она. Амбал же, словно обалдев, что кот оказался настоящим и действительно нашелся в подвале, чуть ослабил хватку, а Сашке хватило на радостях прыти, чтоб вырваться наконец из его тисков, навстречу хвостатой.       — На! — пихнул животное чуть ей не лицо мелкий, она с трудом успела ухватить ту руками. — Забирай! Забирай и вали отсюда! — дребезжащий его голос, как по волне, взлетел на несколько нот наверх.       Девчонке дважды повторять не понадобилось: прижав накрепко к себе царапающуюся дурную кошку, она, больше не сдерживаемая никем и не веря своему везению, ракетой стартанула прочь из подвала, наверное, даже быстрее, чем Буре от оппонентов.       — И забудь вообще, что была тут, поняла?! — крикнули ей вдогонку, а она, подчинившись целиком инстинкту самосохранения (запоздало пробившемуся через ее броню), скорее б умерла, чем попыталась обернуться… ***       Откровенно наслаждаясь, говоря интеллигентно, замешательством дорогих родственничков, Михаил эдак вразвалку перешагнул порог квартиры, все так же невозмутимо улыбаясь и демонстративно оглядывая то их, то потолок, люстру и стены, как будто тут что-то изменилось со дня его отъезда. Могло измениться, причем бесповоротно, до полного уничтожения, на что этот осмотр беспардонно, достойно адресатов, и намекал.       — Ми-ииша, дорогой! — Ванька, наконец, созрел, чтобы раскинуть нескладно-длинные ручищи и обнять брата, и у него это даже вполне искренне вышло. — Что ж ты не предупредил-то нас, когда приедешь, мы же не знали, когда ждать тебя!       — Сюрприз хотел сделать, — усмехнулся так же вполне добродушно Воронцов, взаимно приобняв родича.       — Ой, Ваня, ты как ляпнешь шо-то, — очнувшись следом, закудахтала и Елена, от волнения аж перескочив на родной говорок, от которого так отчаянно отучивалась, — хоть стой, хоть падай, ей Богху! Я же как чувствовала, ночь не спала, чувствовала, шо сегодня таких гостей нам ждать…       — Гостей? — не сдержал смешка Миша, лениво бросая на пол сумку, но при этом не разуваясь, чем так обманчиво давал глупую, безмозглую, но такую сладкую надежду, что он сейчас исчезнет еще на пару лет, а лучше на подольше, вообще навсегда. — По-моему, я тут хозяином был…       — Ой правда, шо это я, — изо всех сил засмеялась бабенка, и Иван, как по команде, вместе с ней.       — Да что ж мы на пороге-то стоим?! Миша, ты же с дороги уставший, голодный!       — Да-а, идемте, идемте! — полы вырви-глаз-фуксиевого халатика, вместе со всем тем, что он прикрывал, отчаянно заколыхались на ветру поднявшейся суеты. — Ой, вы только не разувайтесь, тут не мыто, не успела, забегхалась в хлопотах.       — Готовились же к твоему приезду, честное слово!..       Разворачивающаяся сцена была до тошноты и безнадежно фальшива, как в сериале после новостей, но, впрочем, все ее участники продолжали последовательно разыгрывать свои роли. Новоприбывший Михаил подыгрывал этому погорелому театру, будто бы любопытствуя, на что еще сподобятся и извернутся родственнички, пытаясь сделать из него идиота и задобрить. Это, как ни странно, пока что даже забавляло, а потому он послушно последовал за братцем и его знойной фуксией в зал, куда вошел считай под раскаты фанфар, с ритмом раскачивающейся люстры подвывающих из колонок его же стереосистемы про чью-то попытку №5.       Обстановка внутри парадного помещения, принимающего столь дорогого «гостя», была подстать гулко раздающимся на всю парадную приветственным гимнам — разобран и не прибран в принципе диван, в заглянувшем в окна солнечном луче пополам с сигаретным дымом кружится пыль, кругом раскиданы шмотки, а в центре (но не ровно по центру комнаты) — столь же не прибранный стол и раскиданные возле него стулья.       — Мы тут как-то столовую решили устроить, — пыжился Иван, угодливо протягивая брату стул, смахнув с него словно невидимую пылинку и про себя буквально молясь благим матом, чтобы Елена что-то сколь-либо приличное приготовила сейчас на завтрак. Он-то сам был всеяден и готов есть что угодно (к чему и привык), но Миша, Миша!.. Нет, он не должен даже на секунду усомниться и подумать что-то плохое о его, Ваниной, жене. — Сначала на кухне, как все, ели, а потом как-то сюда все перенесли, где попросторней. Это воспитание, наверно, — он все неуверенно, скомкано посмеивался, так неуклюже пытаясь сделать обстановку душевнее. — Помнишь, помнишь, как в детстве, у бабушки в саду стол накрывали, а зимой в зале?..       Воззвав к детским воспоминаниям из расчетливых побуждений, бедняга будто сам угодил в свою же ловушку, дрогнув уголком рта и виновато, с тоской отведя глаза вместо того, чтоб убедиться, что его маневр достиг цели или же не достиг. Как на это отреагировал Михаил, таким образом, никто, кроме него самого, промолчавшего, и не узнал.       — Ммм-да, — поскребя затылок, вздохнул Иван, совершенно растерявшись, что еще сказать, уступая звуковое пространство все орущей дурниной дискотеке:       «А я-я-я пр-а-асти-ла, я праа-стии-ла-аааа        Е-гоо опя-ять-опяя-ять-опяя-ть…»       — Ма-альчики-и, — тут, наконец, явилась и, с позволения сказать, хозяйка, неся им передержанную на сковородке яичницу с колбасой и кофейник.       Объективно профукав шанс поразить кулинарией, Елена, прожженная лиса, решила максимально взять подачей. Как бы случайно, естественным образом ослабив пояс халата и покачивая объемистыми бедрами, она поднесла к столу тарелки со своей стряпней и, изогнувшись чем надо вперед, расставила по местам. Лениво скользнув по ней взглядом и ничем, кроме легкой усмешки, не выразив своего впечатления от этого показательного выступления, Воронцов непринужденным жестом сложил очки, подвесил за дужку на нагрудный карман джинсовки, после чего все же сел на предложенный ему стул и откинулся на спинку, забросив нога на ногу и будто бы случайно задев что-то звякнувшее под столом.       — А хорошо живете, родня, — сказал он, выдержав паузу и вновь окинув взглядом комнату. — Прям аристократы стали. Вон, шампанское на завтрак употребляете, — как фокусник, легким движением он вытянул из-под стола недопитую бутылку «Абрау Дюрсо» и немного потряс ее, отчего на дне заплескались слабенькие пузырьки, — и «Песня года» у вас с утра пораньше.       Иван в одно мгновение стал ближе к цвету своих волос, до корней которых вспыхнул, едва завидев бутылку, а Елена, напротив, побелела, составив режущий глаза контраст со своим пеньюаром, который она тут же сообразила запахнуть обратно и покрепче. Пожалуй, это был полный провал — провал надежд, что явившийся, как снег на голову в декабре (когда по всем правилам пора, но голова без пропитой шапки не готова!), владелец квартиры, так благородно приютивший их Миша, не заметит ничего. А это он, оказывается, не ведя и бровью, наблюдал и примечал, копил увиденное, готовя коварный удар.       — Ну чего вы? — вдоволь наглядевшись на это цветовое представление, невозмутимо усмехнулся Воронцов. — Красиво жить не запретишь! Закона такого пока нет.       — Ааа-ааа, — вымученно рассмеялись в один голос горе-петербуржцы, которые были вовсе не прочь зваться аристократами, но пока показывали себя скорее как представители соседствующей категории. — Да это ж мы... — Ванька поспешил, едва не сшибив стол, выхватить у брата злосчастную бутылку и пихнуть ее женушке, которая с той же степенью ловкости стала прятать ее за халат и пятиться назад, — … это гости у нас вчера были! — тут он зайцем подскочил к установке и вырубил, наконец, эту шарманку, все блеющую про страдания да потерю то ли невинности, то ли независимости. — Отмечали так маленечко, праздник у нас был…       — На работу устроились?       Это было туше. Хоть и вполсилы, а нанесенное прицельно. Совсем растерявшая свое медовое радушие, что вскипело было, как каша на газовой конфорке, Ленка поджала губы, понимая, кому предназначался этот протыкающий намек. И хотя ни капли раскаяния и стыда этот чертовой матери деверек не дождался б от нее ни за какие коврижки (что она и дала ему понять, выпучив глаза в короткой стычке взглядами), а все же тем местом, куда ей матерью-природой была вмонтирована вместо радара чуйка, она отчетливо ловила нехорошие сейсмические сигналы. Это гнездышко мечты неумолимо уплывало у них с Ваней из-под ног и из-под того места, где была чуйка…       Ваня же от намека родича совсем раскис — тоже своим умом понимал все. Все, что было доступно его расхлябанной, а все же душевной организации. Да и как тут было не понять, когда факты лезли из всех щелей, как крысы и тараканы, которых сами же и развели…       — Именины у меня были, — процедила бабенка, усевшись на стул напротив, как на трон (в своем представлении).       — Мм, ну с прошедшим, — Воронцов и бровью не повел на ее стрельбу глазами, похожую больше на метание из окна первого, что под руку попадется — горшков с кактусами или кастрюль с борщами.       — Спасибо…       — Работаю пока только я, — сделав усилие и натянув, как севшую после стирки майку, вымученную улыбку, гражданин Марченко так же, наконец, занял место за столом рядом с женушкой. — Леночка взяла на себя все хлопоты по дому.       — Похвально, — кивнул Миша и словно невзначай оглянулся, — и небезуспешно, я смотрю…       — Да что же вы не кушаете! Остыло ж все, а я так старалась-то! — вернуться к любезному тону, делать было нечего, пришлось и Елене, как бы ей не хотелось испепелить этого везучего подонка глазами прямо сейчас.       — А, да, — легко рассмеялся Миша и принялся за еду, разрядив на миг обстановку и даже до того смилостившись, скосив глаза за посланного богом кузена, что не стал показывать, какого мужества ему это стоит (ведь мог и яду отведать). — Н-ну, — чуть помолчав, он вновь посмотрел на эту парочку напротив, — что еще расскажете? Неужели за два года ничего нового у вас не произошло?       — Да-а, — жиденько рассмеялся Ваня, — что у нас может быть нового… — опомнившись, он поспешил как пока что номинальный, а все же хозяин, разливать по чашкам кофе, с таким рвением, что едва не опрокинул кофейник и то, что стояло рядом с ним. — Я работаю, сейчас, правда вот уволился, не мое совсем оказалось, да и платили, знаешь, бог знает сколько… но мне место новое пообещали, в хорошей конторе! — тут он будто бы глотнул воодушевления и даже расправил плечи. — На собеседовании был на днях, жду звонка вот…       Воронцов слушал это, продолжая стоически употреблять ледяную подсохшую яичницу и делая вид, что всему внимает и всему верит, про себя же делая свои выводы — профессиональная привычка, так с ним и оставшаяся.       — Ну а в городе что нового? — спектакль в жанре светской беседы перешел в следующую сцену.       — Эээ, в городе-то? — вопрос застал Елену врасплох, сравнимый с побегом живности из курятника посреди бела дня.       — В городе-в городе, — любезно «поддержал» ее вопрошающий, смягчив, казалось, этот коварный допрос улыбкой и добродушным взглядом поверх чашки с кофе.       — Эээ… так юбилей у города был! — Ваня грудью бросился прикрывать женушку, которой кроме шмоток и денег было все до фонаря даже в культурной столице. — В мае! Отмечали так широко, парк вот новый открыли! Так и назвали, «Парк Трехсотлетия»…       — Не весь его еще застроили? — уточнил Миша. — Помнится, застраивали, едва заложили.       — Ой, он там такой здоровый, шо строй не хочу, все равно останется! — братья единодушно (впервые за всю эту встречу) оставили этот многоумный комментарий бабенки без внимания.       — А кроме парка?..       — Так эээ… А так режиссер известный помер! — взвизгнула (от радости, что нашлась что сказать) Елена. — Театра этого большого, Корф!       — Даа, точно, совсем недавно, Миша, инфаркт старика расшиб. Ты ж с сыном его дружил вроде…       — Вот как, — похоже, для Воронцова это и впрямь была новость. — Жаль, хороший мужик был…       — Выборы вот в том году еще были, в Законодательное собрание! — Ваня про себя от души возблагодарил власть предержащих уже за то, что подкинули ему из читаемых рассеянно газет тему для разговора. — Мм, твоя ж знакомая как раз депутатом стала.       — Знакомая? — чуть нахмурился недоуменно Михаил.       — Ну, ты кажется с сыном ее тоже учился, как ее, а! — кузен хлопнул себя по лбу. — Урусова ДарьМатвевна, во.       — А-а, было дело.       — Оо-ой, слушайте, точно-точно, я ж читала! — вклиниться в разговор поспешила и Ленка, найдя, наконец, чем блеснуть и не уточняя, что читала. — У вас, МихалПалыч, столько знакомых интересных, вы нас каждый раз все удивляете!..       — Что есть, то есть.       — Она ж актриса была, в этом, в как его, Вань, кино-то играла, шо-то про любовь неземную там…       — Да-да, точно-точно, — подтвердил со всей серьезностью Ваня, но тоже так названия ленты и не вспомнил.       — Так во-от, про нее писали, шо у нее муж был генерал, помер уже давно, и сын тоже в милиции работал, как отец, и шо-то взял и уволился!       — Да что вы?       — Да-да-да, вот так и пишут, такую карьеру делал, такой молодой, а в полковники метил, а потом раз и уволился! И теперь бизнес у него какой-то там или еще шо-то…       — И я его понимаю, — Иван явно поймал от женушкиного пересказа статьи в бабском журнальчике (она больше ничего не читала по сути за ненадобностью) второе дыхание и даже вдруг опять приосанился, приняв деловой вид. — Как ни служи, а всякие собаки ж все равно набрехают, что мать-депутат сыночка по блату генералом хочет сделать. Не-ет, скажу я вам, уж лучше самому себе, без чужой помощи, торить дорогу в этой жизни и всего добиваться! — Миша, глянув на расхорохорившегося, как попугай, братца, только покривил уголком рта и опять вернулся к трапезе.       — Так у нее еще дочка есть же, забыла сказать-то! — когда дело касалось сплетен о чужой красивой (если о ней печатают в глянцевых журналах, значит она красивая) жизни, Елена могла квохтать часами с блестящими глазами. — Красотуля такая, ну куколка, а в актрисы, как мама, не пошла, представляете!       — Леночка, ну не всем это дано, даже если у них мамы, — взгляд совсем расслабившегося Вани так и говорил недоговоренное «не все же такие, как ты, любовь моя».       — Та ну ладно актрисы, ну нет бы тогда шо-то престижное делать — так она какую-то там литературу учит, зачем не понимаю! Шо ей это в жизни-то даст, этим же не заработаешь!.. И еще она никогда никуда ни на какие тусовки не ходит, светскую жизнь не ведет ни-ка-ку-ю, даже с мамой никуда не выезжает.       — Ну так мама у нее пока не губернатор, — заржал тоненько муженек, придумав на ходу хохму, — как станет, может и дочка до светской львицы дорастет!       — Далеко не всем это просто интересно, — порции этих ценных сведений, как и шуткам про губернаторских дочек-львиц, Воронцов выказал полное равнодушие, допивая любезно предложенное ему растворимое пойло. — Ну, — от отодвинул чашку и резко поднялся из-за стола, — за завтрак спасибо.       — Пожалуйст-пожалуйста, ну шо вы!       — Миша, а ты куда-то собираешься?       — Да, дела, так что не буду вас отвлекать. Доедайте ну и… вещи свои собирайте.       — А… в смысле? — Иван аж спал с лица.       — Ну, я лично рассчитывал, что завтра вас уже не будет в моем доме, — все так же неумолимо, а точнее беспощадно улыбнувшись, пояснил Миша. — Как мы и договаривались.       Звякнувшая об пол в повисшей обескураженной тишине вилка, выпавшая из цепких ручонок Елены, театрально и в то же время прямо жирно подчеркнули очевидное: их халява в хоромах все-таки закончилась. Кина про попытку номер пять и впрямь не будет… ***       — Ааа, МарьСергевна-а! — Саша вылетела пулей из подвала, едва не споткнувшись о ступеньку, себя-то не помня, не то что своих деловых профессиональных установок, как вести себя с наставницей и остальными. В голове было только убраться подальше и немедленно рассказать об этих жутких подозрительных типах, которые ее едва там не убили!       — О Господи, — Швецова, и впрямь стоявшая уже во дворе, закончив все следственные процедуры, никак не ожидала такого появления куда-то запропастившейся подопечной, которую она отпускала просто немного подышать и перевести дух, — вот ты где.       — А мы уже в розыск тебя объявлять хотели, — съязвил, не удержавшись, торчавший тут же (вот нет чтоб идти свидетелей опрашивать!) несносный Курочкин.       — Где ты была? Что за вид у тебя? — с прохладным недоумением Мария Сергеевна оглядывала девчонку, готовую прямо сейчас провалиться от стыда прямо обратно в этот подвал, где ей точно бы свернули шею или еще хуже, но зато она бы так не опозорилась! — А это еще кто? — только тут Александра, наконец, вспомнила, что ей в руку впиваются кошачьи когти.       — МарьСергевна, ну очевидно же — ценный свидетель! — заржал опер, даже не задумываясь, как ранит девичью психику.       — Да хватит уже! — Сашка, отчаянно пытавшаяся вернуться на былые позиции профессионала, все же не выдержала и чуть не плача крикнула.       — Федор, прекрати, — Швецова все же строго осадила остряка, но ее строгость в равной степени полагалась и черте чем занимавшейся здесь барышне. — Ну?       — Это котик, — весьма информативно рапортовала следователь Забелина, вид которой и впрямь был не для доски почета в прокуратуре: туфли испачкались, одежда помялась от тесного контакта с чокнутым фашистом, выбившиеся из пучка пряди торчат в разные стороны, а на руках взъерошенная орущая кошка. — Он сюда пришел, я его гладила, и вдруг он испугался и в подвал убежал. А я за ним… — а вот реально, госпожа следователь, зачем? — мало ли его бы там придавило чем-то!       — И что, придавило? — Марья Сергеевна сохраняла спокойствие психиатра, собирающего анамнез.       — Нет, но там были какие-то коробки со всяким барахлом, компьютер, тряпки какие-то, монитор, микроволновка, — Саша бросилась перечислять все, что там видела и на миг похолодела, вспомнив кое-что, совершенно вылетевшее со страху из головы. — И вдруг какие-то подозрительные типы туда вошли и напали на меня!       — Как это напали? — девчонка покраснела еще сильнее, сознавая всю несправедливую до слез ситуацию: она рассказывает как есть, а все звучит так нелепо, что ей не верят!       — Да отпусти ты животину, — совершенно неожиданно вмешался Федя, отобрав у нее кошку. — Не видишь, она ж обделается прямо сейчас! — и хвостатая предательница совершенно спокойно, не царапая, пошла к этому гадкому Курочкину на руки, а спасительницу свою расцарапала в кровь.       — Так как на тебя напали? — Швецова лично начинала терять терпение, желая поскорее покончить с этим несуразнейшим и непонятным происшествием, не имеющим ни малейшего отношения к делу.       — Да просто, увидели меня, налетели, давай орать, что я тут искала и все такое… К стене прижали, думала сломают мне что-то!       — Ну хозяева микроволновки видать, думали, что ты их микроволновку прикарманить хочешь, — предположил, как ни странно, уже почти не шутя Федор, оказавшийся не чужд такой человеческой радости, как погладить кота. — Слушай, а машины времени там случайно не было?       — Что-о? — совершенно не понимая вопроса, а потому жалобно переспросила, хлопая глазами, Забелина.       — Не, ну подвал, барахло — может это эти, космические пираты там на тебя, того? — вот же говнюк…       — Так а ты что? — Швецова волевой интонацией пресекла очередные шутки не по теме.       — Я сказала, что кота потеряла и мне только кот и нужен, — подробности про сочиненный при этом спектакль про вредного дедушку Виктора Иваныча и его кота Федю ей хватило ума оставить за кадром. — Они нашли его за коробками, отдали мне и… и прогнали.       — И все?       — Все, — кивнула Саша, опустив глаза, и тут же встрепенулась. — Но они же напали на меня!       — Они тебе что-то сделали? Руки-ноги-голова целы?       — Да…       — Ну вот и подумай, есть ли тут состав преступления? — логичный и адекватный вопрос наставницы был беспощаден к ее чувствам.       — Нет… — в знак поражения она опустила голову.       — А кстати, это не кот, а кошка! — хотел он того или нет, но в этот раз своим замечанием Курочкин разрядил обстановку, и девчонка хотя бы смогла выдохнуть.       — Дайте, — все еще угрюмо не поднимая глаз, она шагнула к оперу и забрала хвостатую, которая теперь не стала распускать когтей, видимо, сознавая, что нехорошо получилось, еще и из-за нее же, и устроилась у Александры на руках.       — Не расстраивайся, — Мария Сергеевна, поглядев на эту парочку, все же смягчилась. — знаешь сколько еще преступлений найдешь в подвалах? Со счета собьешься и во сне видеть будешь, — она серьезно думает, что ее расстраивает именно это? — А неадекватных на свете еще больше, на всех внимание обращать сойдешь с ума.       — Да-а, а домик-то и правда дурной, — цокнув языком и облокотившись на борт милицейского козелка, Курочкин обвел лирично-печальным взглядом этот чертов дворик и вдруг издал горестный, почти трагический смешок. — Ну вы представляете, МарьСергевна! Тут через пару домов буквально уже Адмиралтейский район начинается! Ну пара домов! Еще б немного — и не наша территория, соседям бы труп достался — как хорошо б было, а!.. Не могла эта дамочка что ли домом немного ошибиться…       — Что ж ты, Федя, дай тебе волю — ты б ее на руках к соседям в район отнес? — на этот монолог, достойный подмостков лучших ленинградских театров и совершенно дикий для гражданского уха, Швецова отреагировала с прямо-таки поразившей Сашу спокойной иронией и даже усмешкой.       — А что! Мне вон дежурный рассказывал как-то, угнали несколько лет назад на Петроградке тачку, то ли восьмерку, то ли девятку, - с энтузиазмом принялся рассказывать Федя то, что было так дорого его оперскому сердцу — байки из дежурки. — Нашли брошенную, пустую, разумеется, магнитолы нет, зеркал тоже, из бардачка все выгребли, колеса да фонари только не скрутили, не успели видать, спугнули, или сломалась она, не помню в общем. Так вот! Приезжают опера — видят, до территории соседей три метра всего, три! Ну кому ж охота себе глухарь оставлять, мужики давай толкать на ту сторону переулка. Все, красота — так что вы думаете! — он так увлекся, что хлопнул рукой по капоту УАЗика, который вот точно был не при чем, и огромными голубыми глазами, ожидая живой реакции, оглядел по очереди Швецову и Забелину. — Тут же, не успели они оттуда свалить, подъезжают эти самые соседи, их тоже вызвали, видят глухарную тачку и начинают толкать ее обратно, на их сторону! У них же на глазах!       — И чем все кончилось? — сдержанно, однако от души улыбаясь, осведомилась Мария Сергеевна.       — А не поверите, МарьСергевна! Пока разбирались, чей глухарь все-таки, подкатил хозяин, чуть от счастья не рыдал, что машина нашлась, только не расцеловывал ее, даже из-за магнитолы не расстроился, вот мало человеку для счастья надо, да? Лишь бы ездила и тебя возила! На радостях поляну пообещал, спросил «ребят, с какого отдела?». А они знаете что отвечают? С ОДНОГО!       Посмеялись с удовольствием все — и сам рассказчик, и Швецова, и все это время присутствующий, но никак не обозначавший своего присутствия молчаливый сержант. Только Саша, все еще под неизгладимым впечатлением от всего произошедшего, оказалась не в состоянии оценить по достоинству эту презабавную историю.       — Смеетесь? Это хорошо, — тут из парадной, чуть переваливаясь на коротких своих ногах, выкатился доктор Панов, — смех жизнь продлевает, наукой доказано. Ой батюшки, что это с тобой, деточка? — в отличии, казалось, от всех остальных, добрый старичок первым делом обратил внимание на расцарапанные руки девчонки.       — Кошка, — буркнула Саша, которой стало опять стыдно.       — Дай-ка обработаю тебя, я ж доктор все-таки. Мало ли, по каким помойкам эта блохастая шлялась, — и он в самом деле полез в свой чемоданчик, где лежал весь его инвентарь для осмотра трупов.       — Ленечка, не надо, мы сами... — Швецова, однако, не успела остановить его доброго порыва, ибо из бутылька с перекисью, с завидной ловкостью извлеченного из чемоданчика, целебная жидкость уже брызгала по красным полосам на руках под сдержанное шипение и айканье.       — Все-все-все, — трогательно успокоил Сашку доктор Панов и символически подул. — Платком чистым перемотай и скоро все как новенькое будет! — чуть подумав, он посмотрел на кошку, на протяжении всей этой операции продолжавшей сидеть на руках у пострадавшей от ее когтей. — А животина-то красивая... — и даже не удержался, погладил, хотя минуту назад назвал ее блохастой. - Породистая небось!       — Спасибо Вам, — робко меж тем пробормотала следователь Забелина, испытывая к тому искреннюю, хоть и ужасно неловкую благодарность.       — Аккуратней, милая, в следующий раз! — наставительно ответил судмедэксперт, убирая перекись на место. — Вон опасностей сколько. Ну-с, разрешить-откланяться, экспертизку-вскрытие как только так сразу, — и, картинно приподняв свою беретку на прощание, полез со своим чемоданчиком, где, как выяснилось, находились предметы не только для мертвых, в машину, которая должна была доставить его на любимое рабочее место, то есть в морг.       — Машенька, подбросите меня? — наконец, вышел и подзадержавшийся криминалист Иван Семенович. — Мне Женька ваша заполошная весь телефон оборвала, тараторила что-то, как из пулемета, я понял только, что у нее там что-то срочное на сверхсрочную экспертизу.       — Вот как? Значит и правда что-то важное нашла. Надеюсь, — хмыкнула Швецова. — Подбросим, конечно, о чем речь.       — МарьСергевна, так давайте я Иван Семеныча подброшу, нам в одну сторону, — вызвался Курочкин.       — Вот за это спасибо, — пробасил криминалист.       — А… Мария Сергеевна, а труп?.. — вдруг как проснулась девчонка, вспомнив ну очень вовремя о самом важном.       — Увезли уже, пока ты братьев меньших по подвалам спасала от психов, — улыбнулась снисходительно наставница.       — О-о, товарищ следователь еще и юный натуралист? — поинтересовался с улыбкой и Иван Семенович, и тоже, не спрашивая разрешения, почесал за ушком мохнатой. — Где ж ты такую красивую нашла тут?       — Она сама ко мне пришла, — пробормотала Забелина, будто продолжая зачем-то оправдываться.       — Ладно, давайте уже поедем, время теряем, — призвала всех к порядку, как и полагалось ей по должности и сущности, наставница. — Отпускай давай уже ее, Саша.       — Нет, — осознав, что от нее требуют, вдруг буркнула она в ответ и теснее прижала к себе кошку, пряча глаза, — я ее тут не брошу.       — Что ж ты, в прокуратуру ее с собой хочешь взять? — тон Марии Сергеевны прямо говорил о том, что это не просто нельзя, а вообще немыслимо.       — Домой заберу, — Александра, наконец, решилась посмотреть наставнице в глаза. — Ко мне папа на работу сейчас заедет, я ему отдам.       — Ну хорошо, — с таким вариантом строгая следователь Швецова еще готова была, пожалуй, согласиться. — Только учти, за ее поведение в машине несешь ответственность ты. И в прокуратуру ты ее не заносишь.       — Да, Мария Сергеевна, конечно.       — Залезайте давайте, обе, — вздохнула терпеливейшая женщина, даже открыв им дверцу, качая при этом головой и так всем своим видом и говоря «детский сад какой-то! И этот ребенок — следователь».       Сашка покорно полезла внутрь с новой своей подружкой, сама уже желая поскорее уехать с этой дурацкой улицы из этого проклятого двора. Мысли о типах в подвале, о том, могли ли они подслушивать, как она пыталась их сдать Швецовой и коллегам и еще кое-чем, царапавшем острым углом ей и душу, и ногу, быстро вытеснились другими. Она и сама от себя не ожидала, но за это существо, так ее подставившее сегодня, и его дальнейшую судьбу следователь Забелина уже искренне ощущала ответственность, а главное, неразрывную связь с собой. Она ведь и правда сама к ней пришла...       — А знаешь чего, — пробормотала она, взяв существо под лапы и посмотрев внимательно в ее большие круглые глаза, — а назову-ка я тебя Луна.       Эта мысль прилетела в голову, как бабочка в ворота, но лучше, казалось, она и придумать не могла. И сержант, и наставница же сделали вид, что не слышали этого…