Утро вечера мудренее

      С каждым из нас случаются моменты, когда входишь не в ту дверь. Ещё чаще, когда не входишь в ту дверь. Жизнь — это шоссе посреди пустыни неопределённости, а госпожа Удача имеет своё чувство юмора. Ну или она просто психически больная. Вонь краски ступенек и штукатурка как у бимбо давили, даже вдавливало войти в квартиру. Быть может это был какой-то дурной знак? Тогда мне стоило бежать без оглядки и с тысячью баксов в карманах? В какой же момент моя жизнь свернула не туда, чтобы в моём мозгу появлялись столь глупые затеи? Вопросы, на которые я вряд ли получу подобие ответов, не пытаясь заснуть, как обычно это бывает.       Вернёмся к тому, на чём прервалась прошлая часть рассказа. Я стою на этаже с тремя дверями, за одной из которых моя квартира, и как раз оттуда донося девчачий голос, назвавший меня «папочкой». И несмотря на высокую ноту ребенка, этот голос был на треть непристоен, как миссис Дюк. Если бы мой сосед-юфолог не пытался найти следы вторжения еще одних пришельцев со звезд на крыше, а вредную соседку-старуху мисс Пол не увезли бы в больницу, то они были бы здесь и могли кинуть привычный неоднозначный взгляд. Признатся, будь я приличным человеком, сам бы себе мог прописать промеж глаз, а то и в зубы, сделав определенные выводы, коль настоящий я не нашел бы оправданий за секунду. От такого человека, как я, можно ожидать много сомнительных вещей. Я привык к тому что если есть возможность то надо брать от жизни максимум. Такая уж жизнь. — Дай войти, Гун, — твердо шагнул внутрь, не дав мелюзге и шанса облапать меня не в личной жилплощади. Обида на лице малолетней самки пыталась стать контраргументом. — Ну почему ты не можешь мне хотя бы раз поддаться, папочка? — Иеговы ради, не надо концертов устраивать, — небрежным движением ног с моих ступней были сброшены потертые туфли, как кокон бабочки.       И раз в моей голове возникла именно такая ассоциация, то самое время сломать интригу. Та девчонка, лезшая под ноги, именовалась Гун и она была бабочкой. Не в смысле интимно-индивдуальной предпринимательницей, Господи, я не настолько опустился, а в смысле того что она была мамоно, мигрантом иначе. Суммируя этот факт с её возрастом, она была еще зеленой гусеничкой с весьма специфичной анатомией, но в целом терпимой чтобы держать её в квартире как домашнее животное по типу собаки. Хорошо что не паук, а то и суши-они; легкий танк Первой мировой не поместился бы в гостиной.       Малявка была мне чуть пояса, может до пупка, хотя если брать длину нижней половиной тела могла бы и до шеи дорасти. Своими коготками она вцепилась в мои штаны и, тяня на себя, пыталась, наверное, стянуть, или просто намеренно беся меня. Безуспешно. Сняв пальто, Гун через мгновения была поднята на руки. Успешно. Из-за особенности внутреннего строения этого вида, гусеница была крайне легкой, потому я бросил ее уже разлабившиеся тело на диван в гостиной. Распласталась по нему в «полный рост», как сосиска хот-дога.       — Ой!       Недовольный звук и симуляция ушиба закончилась, когда я следом швырнул резиновых червячков, тут же зашуршав как пакет с вещдоком. Пока монстр довольствовался вредными пищевыми отходами, я шёл готовить менее отравленную «готовую лазанью». Под готовкой имеется в виду закинуть в духовку и ждать с сигаретой у окна.       На улице как всегда беззвездное небо Нью-Йорка куполом нависло над каменным джунглями. Я облокотился на оконую раму, огонь от спички сливался с огнями уличных ламп, равномерно идущих дальше по улице и не способные истребить тени сомнений. Старые жильцы, еще до Войны смотревшие из таких же окон на ту же сторону, говорили, что эти лампы не светили. Вроде это был неблагополучный район, не Гарлем, но и не для среднего класс. Товарищи-инженеры из Советов в знак дружбы народов «подарили» ТЭС, благодаря чему у города появилась дешевое электричество. Я ухмыльнулся. Соседи также говорили, что на месте одной из строек, что ведётся слева, была то ли детская площадка, то ли католическая школа. Вообщем, теперь на её месте воронка, и она была сделана строителями светлого будущего. В планах по перестройке города яму хотели засыпать и сделать новую школу, но местный совет жильцов требовал мемориал или на худой конец церковь, и за это время стороны так и не пришли к соглашению. Мнению касательно коммунистов также неоднозначное. Выпустив дым из легких, я нашел в этом иронию. А ирония в том, что она сука.       Деловито постучав зажатой в пальцах сигаретой, я уже отправил окурок к пеплу, прямо на бордюр. Я уже собирался закрыть окно и пойти проверить как там Гун, но всё быстро изменилось. Сверху на пожарную лестницу упала черная штука, крышка от телескопа. Знал уже, не первый день здесь живу, и знал кто его владелец.       — Вечер, Пат.       — И т-тебе того же, Р-рей, — заикаясь как невротик, Патрик издалека загремел по металлическим прутьям.       — Всё никак не успокоишься?       — У-успокаиватся? Этого они и-и хотят от-т нас, чтобы м-мы ничего у них не-не спрашивали!       — Может тебе реально стоит найти девушку, дружище? Знаю я одну ящерицу, что картошку любит… — я даже отсюда мог разглядеть снизу его злое угристое лицо со сальными волосами до плеч.       — Ящеров не с-существует, сказка д-для скота как и «р-русь». Это д-дезинформация для с-сбития со следа, сколько ещё р-раз повторять?       — Угу-угу, давай только без лекций про «соевое молоко» и «радиоактивные супер-дупер-кристалы, что будут расти как плесень».       — Х-хорошо смеётся тот, к-кто костюм х-хим защиты имеет, — этот ерничующий лунатик был уже перед мной и традиционно шибанув о перила сложенные ножки телескопа, Патрик вернул крышку.- М-можешь, меня через с-себя пропустишь?       — Принимал бы ты хоть душ…       — Так в-в воде химикаты! У меня доказательства есть, э-эксперемент на лягушках, и з-знаешь что? Они все стали г-г-…       Громкий хлопок падающего оконной ставни скрыл от меня правду, железный звон жалюзи разнёсся по всей кухне. В гостиной были обычные звуки гусеницы, так что можно не беспокоиться. Гун почти сразу привыкла проводить дни за пожиранием вредного в лежачем образе жизни — в таком состоянии она была врагом лишь самой себе к двадцати годам старости. Обувь стучала по кафелю, наводя мысли о недолговечности и давящем голоде. И вот наконец — звонок. Я достаю дымящиеся массу слоенного теста и начинки, янтарный жир сочится через румянцую поверхность как через прыщи на лице подростка. Иногда надо баловать себя, тем более это также устраивает Гун.       От жара мои пальцы защищала тряпка зелёного цвета, я несу пищу в железном протвене прямо к дивану. Полукомната (так звало это место гусеничка из-за неразделённой стеной прихожей и гостиной) тёмная, неприветливая. Мою крепость нельзя было назвать таракаником, но на средненький клоповник за пару баксов тянет. Результат целых дней мотания по городу или просиживания в офисе; на «Золошку» надежд не было с самого начала. Чахлый диван, мигающая лампа, грязный ковер и кофейный столик с помойки — родной квартет, создающий здесь уют. Справедливости, я помню это еще более потрёпанными.       — All tired toys are sleeping now, all books are too…       Не вписывался сюда убаюкивающая колыбель русских, что было сил голосил глухой динамик. Ламповый, удивительно что не черно-белый телик неуместно грел атмосферу, жутковатые рисунки восточной анимации мартовского зайца — противоречиво. Ни я, ни Гун не знали yazik, но пару серий все-таки локализировали с международного. Снотворное для личинок человеческих, зависимых от зомбоящика, которых в каждые восемь вечера ожидала кукольная псина, свинья, ворона, кролик и недоделанный Пиноккио. Пропасть разделяла поколения и видимо надо обладать мозгом ребенка, чтобы понять что в этом интересного.       — Включи на боевик, на седьмом должен идти Ренто.       — Не-а, ты выбирал в прошлый раз. Переключу только на Мышей, на восьмом.       «Торгуешся? Ты берешь с меня плохой пример». Ладно, не буду из себя коммисара строить, хоть и устал. Отложив лазанью на стол, Гун поспешила отметить воткнутой ложкой кусок побольше, в то время как я приземлился на оставленной территории дивана.       — Ну тогда давай хоть, на детектив с четырнадцатого, — можно было бы отобрать пульт и не слушать малявку… Но не слышать её плача будет сложнее, да и сожрет меня вместо ужина.       — Папочка слишком много думает о работе. Давай на комедию одинадатого?       — На ужастики. Сама знаешь канал.       -… Поцелуешь?       — Обойдёшься.       — Попытка не пытка, — студия плюшевых зверят сменила картина лагеря у кристального озера.       Может стоило попробовать пойти в политику, а не полицию? Кусок обмасленного теста пропитанного клейким сыром неохотно проваливался в мой желудок. Мои пальцы сомкнулись на горле с утра открытой бутылки диетической колы, откуда я сделал ленивый глоток. Моё собственное освободилось от верхней пуговицы. Эта приятная свобода смешалась с не сушащий язык напитком, шумные глотки забили по ушам.       — Не чавкай, — Гун даже не осеклась после моей глухой отрыжки. — Сделала свои уроки?       — А ты будешь проверять?       — Нет.       — Хм, тогда да, сделала, — нахально мамоно, почти не жуя, проглатывала пищевую массу.       — Я против насилия над детьми, но ты явно хочешь получить… По башке.       — Ты хотел сказать «по попе», да?       Правда, но я быстро вспомнил что не знаю в каком месте у нее находится эта часть тела. И не горел желанием узнавать.       — Нц, я не хочу чтобы меня отрывали от расследования звонками из школы. В прошлый раз из-за этого мы оба остались без «подарка» на рождество.       — Ну, папочка, это было из-за поведения, а не учёбы!       — Ты ответы на тесты у учителя купила. А потом шпаргалки перепродавала.       — Так это я малолетка, вся ответственность на нём. Уф, — гусеничка надула щеки вздохом, а не едой. — Ты сам говоришь что от жизни надо брать всё!       — Это я беру что хочу, у меня мозг уже вырос. А ты бери то, что я разрешаю, понятно?       У моего малолетнего оппонента кончились аргументы, судя по налившейся краской как яблоко красной несправедливостью личико Гун. Покавырявшись вилкой в крохах своей половины ещё немного, мамоно не могла не процедить через зубы:       — Папочка такой злой в последнее время. Ему бы пора маму себе найти…       — Так, вот сейчас ты пересекла черту. Иди умойся и спать, раз уроки сделала.       — Ки-ки-ки, ма-ма-ма…       Зловещий шепот из телика не предрекал ничего хорошего ни для героини кинокартины, ни для другой возбудившейся девочки.       — Ну блин! — растянула она гласную как и свою мгновенно покислевшую мину, — сейчас самое интересное начаться должно!       — Эти двое болванов щас подохнут — маньяк парню проткнет грудь мачетом со спины, пронзив насквозь ещё и эту бимбо. После них на убой пойдёт второй нигер — он помрёт в домике, когда…       — А-а-а, ладно-ладно, уже бегу… Чтоб тебе сны хорошие снились, папочка!       Чёрт, а ведь этот прием родительского карате я из другого фильма подсмотрел. Кто ж знал? Кстати, раз Гун ушла, я могу со вседозволенностью выбирать каналы.       — Кто это сказал? Кто это блядь пизданул?! Кто этот маленький вонючий коммунистический пидарас и хуесос, который только что подписал себе смертный приговор?!       Ого, какие слова… Давно не слышал чтобы кто-то из современных интеллигентов смел марать светлые слова вроде «-изм» обо всякую там грязь. Такое нынче не встретишь на государственном, «народном» уровне. На эксперименты решались только полулегальные фестивали «простонародного» кино. Был на одном. Дрянь та ещё. Смешнее было только в более бытовых вещах, мало связанных с идеалогие. Даже когда эта полная сволочь, она на экране не может ни ругаться матерщиной, ни курить. Говорят что скоро начнут запрещать «пропагандировать распитие спиртного».       Еда неохотно ползла по моему животу, я достиг дна бутылки. Из-под кофейного столика, я достал пару шуршащих пластинок из фольги и одну трещящию маракасом баночку. Механические движения и все готово. Сонливость подкатила к горлу вместе с сладким вкусом отхаркивающего средства. Я сразу нашел слишком удобную позу чтобы хотя бы скинуть ботинки. Все завтро…

***

      Почти законченный бетонный бункер где-то на линии фронта. Жара, пыль, запах цемента и пота. Пять фигур, без тяжелых нагрудников и красок на пол лица. Они сидят в тени конструкции, жуя пайки. Вдали — гул войны, но здесь временно тихо. Гордость берет вверх:       — Говорят, к концу недели эти бункеры будут как швейцарский сыр — дырка к дырке! Никакая красная сволочь не прорвется. Наша инженерия — лучшая в мире. Свободу и демократию строят на века!       Бью по плите как по груди. Немного больно.       — «Свобода и демократия»? Рэй, ты как попугай пропагандистский. Эти твои «века» простоять могут, только если мы тут сдохнем, замурованные как гребаные фараоны. А инженерия? Вот твоя «лучшая в мире» — цемента не хватает, арматура ржавая. Сволочь коммунячья к нам пробралась в командование и гадит. Вот ты слышал что Рокфеллеры, как Ротшильды, на самом деле евреи? И как вот с такими за спиной воевать? Все одна кодла! «Кровь и земля», вот что этой нации надо!       Никто из нас не разделил его фанатизма, даже я.       — Ха, Дилан, ты сегодня особенно поэтичен. «Замурованные как фараоны» — это сильно. Все таки ты был школе, а не только на стадионе, разглядывая футболистов. «В отличии от меня».       — Чего? По четче, девчонка, тебя с хуем во рту не слышно.       — Как хуй во рту тебе мешает слышать?       — Что ты вообще несёшь, дегене-… О… Кленси, просто заткнись.       — Я не дошутил.       Чувство подсказывало еще в первый день учебки, что химия между ними будет особая.       — Просто констатирую факт твоей неожиданной эрудиции. А насчет футболистов… твоя мама, помнится, очень интересовалась их физической подготовкой. Особенно тем парнем из Чикаго. Как его… с татуировкой змеи и «Не грози»? Он после постели мне говорил что задница ее пожирней даже моей будет: команда спелеогов потеряется!       — Я тебя по-человечески, по-христиански прошу закрыть хавальник. Не послушаешь, и я тебя все же выебу. Автоматом поперёк, либеральная шлюха…       В танго, которым ведущим был пассив, вмешался третий, загорелый старик с седыми висками.       — Ага, Кленси, отстань от Дилана. Ты сейчас по тонкому льду пляшешь… А ты, камрад, все молчишь? Как там твоя «трава свободы»? Помогает переварить этот цирк?       — Цирк… Да. Помогает не слышать. Не слышать идиотов, кричащих про «коммуняк». И вой мальчиков с голубой ленточкой не слышать…       Почуяв сладковатый, дымащий запах, Дилан переключился на менее зубастую чернокожую добычу.       — Ой, мама дорогая, ты там вой авиа-тревоги хоть услышишь, если я тебя засуну головой в динамик, а? Не упорись тут насмерть, нигер ленивый, а то я так точно от кого-то СПИД подхвачу, когда труп буду в яму выкидывать.       — Это мне штабной врач прописал после контузии. До этого ни дня не дымел: денег лишних не водилось. Ох, но зато как щас «потекло», ха-ха…       Мне не очень хотелось дальше портить аппетит, потому я не дал право продолжить спор.       — Том, твои еще не написали письма? Не говорили как на гражданке дела?       — Все стабильно, братан. Ахуено, я бы сказал. Джимбо избили за то что он отказался сесть сзади и у него забрали деньги, которые я ему отправил. Зато Камала с каким-то белозадым замутила. Говорит, мол, укрыл от клановца, хотевшего ее изнасиловать. А мама… Ну сам знаешь, Нью-Йорк.       — Хахаха, клановец насилует цветную?! Сука, до чего мы докатились! Эта страна точно скоро сдохнет.       — Да и черт с ней…       Это были похоже на бросок красного флага в морду быку со стороны сочувствующего «правильному социализму» Густаво.       — Эй, эль комунисто, тут только настоящие граждане имеют право хоронить США. Готовь поспорить в твоей недостране все такие, пораженческие защитнечки геев и черномазых? Католики не настоящие христиане.       — Кхм, я вообще-то…       — Рэй, ты другой. Неудивительно что пол южного континента уже под детских насильников легла.       — А вторая под ваших наркобыраг. Жаба и гадюка сцепились, а мы им на корм. Ты вот сам не веришь в то, о чем твои лицемерные предки говорили. Каждый свободен и у каждого по два раба, разве это не демократично? Твои ВАСП завезли сюда прадеда Томаса и они же довели людей недотрахом до голубизны. А все почему? Да потому что так выгодно им! Вы все американцы — гонимые иудаисты с обещанной земли! Гнильё все это! Гнилье как и этот сраный ДОТ!       Пустая консерва летит на землю, как я — в центр бури.       — Ребята! Ребята, хватит! Мы же свои! Мы — солдаты Свободы! Мы защищаем наш образ жизни от красной чумы! Они хотят отнять у нас все — наши дома, наши церкви, наше право говорить, что мы хотим! Посмотрите вокруг! Кленси, Дилан тебе зад спас во время штурма захваченного аэродрома! Гас пристрелил ту бешеную псину, которая мне горло чуть не перегрызла, а Томас вообще нас всех вывел из горящего МСЦ! Мы команда! И мы победим! Потому что наша правда сильнее их лжи! Потому что Бог с нами! Потому что мы — АМЕРИКА!       Наступает неловкая тишина, полная размышления и отчуждености.       Томас затушил окурок, хрустнул пальцами.       — Американская мечта, да? Для кого-то она сон. Для кого-то — кошмар. А для нас… просто работа. Грязная работа. И мы должны сделать ее вместе.       Дилан кряхтит, но терпеливо кивает красной шеей.       — Да уж… Горит ярко, пока не погаснет. Вы на самом деле окей мужики. Даже крутые. Впервые вижу что у кого-то яйца больше, чем у страуса эму. Это кое-чего стоит. Даже если мозги прогнили.       Кленси понимающе и саркастично закатывает глаза.       — Мы не картошка, чтобы гнить, Дилл. И не совки. По «пидорскому» опыту скажу, что самые крутые мужики это те, кто умеет драть зад. И мы это делает на все сто.       — Ахахах, нахуй тебя, Кленси.       — На здоровье.       Один Густаво усмехается, в его глазах — усталая снисходительность.       — Молодо-зелено, Рэй. Ох, молодо-зелено…       Неожиданно самый главный разжигатель конфликтов выступил голосов большинства, взобравшись наверх окопа.       — Мальчишки и девчонки, а раз наш Рэй такой умный и болтливый, может его следующим президентом выберем? Конечно когда всю мразь убьём.       — Пф, не, слушайте я в политику не собираюсь.       — Да ладно, Рэй, кто как не ты отсроит нам АМЕРИКУ? Где и голубым, и черным, и коричневым, и нормальным будут гарантировано право орать друг на друга и пропускать по пивку? Хм, как идея, центрист?       Вдруг все как хищные волки оживились.       — Стоп, Дилан, у тебя есть пива?       — Ну щас нет, но кое-кто мне задолжал из посыльных. Немного все-таки могу достать, на полглотка каждому, пока Серж не пали-…       Земля содрогается. Это наступает Красный Рассвет на пятый загнанной в угол Демократичной Солидарности. Оглушительный вой кулаком вырывает меня из реальности в ту, в которой меня осталось незаконченное дело.

***

      Улицы Нью-Йорка. Утренний туман цеплялся за кирпичи старых зданий, как последний дым моей вчерашней сигареты. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопными газами и сладковатой вонью переполненного мусорного бака — классический коктейль прогресса. Я свернул к знакомому фасаду. Раньше здесь красовался кричащий неон «МакБургер Конг!» с идиотски ухмыляющейся горилой на огромном бургере. Теперь мартышку пристрелили. На ее месте висела вывеска попроще, из дешевого пластика: «КАФЕ 'ДРУЖБА'». Буквы криво прилепленные, желто-красные, как флаг, который мне все чаще хотелось использовать вместо тряпки для пола. Под ними — скромная подпись и инициалы: «Народная столовая №17». Толкнул дверь. Внутри пахло жареным картофелем, дешевым кофе и… ну, кафе. Не то чтобы аромат рая, но и не химическая атака. В детстве я был тут только в свой двенадцатый день рождение. Грохочущая попса, визг детей, жирные стаканы. Теперь я тут минимум раз пять в неделю — просто взять обед в дорогу. Столы стояли как обычно, плитку не поменяли, возможно не мыли. На стенах, правда, точно не висели эти плакаты: улыбающиеся рабочие и колхозницы протягивали друг другу руки над горой неестественно крупных овощей. «В труде и братстве — сила!» Один парень на плакате так старательно улыбался, что, кажется, вот-вот лопнет шов на комбинезоне.       Музыка… Раньше оглушала. Теперь тихонько скрипело из автомата прямиком из 50-х что-то странное: то ли разудалая русская балалайка пыталась играть джаз, то ли джаз пытался изобразить балалайку. Компромиссный эксперимент.       Меню висело за стойкой. Раньше — яркое, с фотографиями бургеров размером с футбольный мяч. Теперь — простоватый как цент листок, напечатанный на матричном принтере. «Бургер 'Победа'» (бывший «Чизбургер Двойной»). «Картофель 'Золото'» (френч фрай). «Напиток 'Бодрость'» (газировка с непонятным привкусом). Цены — приемлема. Рядом — «Доска Перевыполнения!» с графиками продаж и фотографиями «Ударников Труда Кухни». Касир Василь (таконутый поменял с Хуана) смотрел с нее с видом человека, который знает, что график нарисован от балды, но начальству виднее.       Я забился в углу, подальше от утреннего солнца, пробивавшегося через заляпанное окно. Заказал 'Бодрость' и «булочку 'Рассвет'». Кофе принесли в толстом граненом стакане. На вкус — как будто жженые желуди развели кипятком, но из соображений совести досыпали сахара. Булочка «Рассвет» была съедобной. Вспоминаются галеты, которые мы посыпали трофейным маком из разграбленной советами булочной. Не уж то это все коварный план власти перевести граждан на питание ИРП? Заказал себе еще два детских набора.       От нечего делать начал высматривать зал на предмет подозрительных лиц. Пара клерков, очевидных функционеров, мирно доедали 'Золотистый', обсуждая бейсбол. У стойки — мужик в кепке-аэродроме и рабочей робе с аппетитом уплетал 'Победу'. Вид у него был довольный — бутер хороший. В другом углу — молодая пара. Парень говорил о последних открытиях в области робоиндустрии, а девушка, будто ей искренне это нравилось, кивала, попивая пепси (на банке было что-то другое написано, но цветок и в Африке цветок).       Обычная жизнь. Война позади. Никто не рыдал над крахом капитализма и не ликовал о победе социализма. Просто ели. Мне стало интересно: а в самом Союзе за столом много кто цитирует МЭЛ, дабы не случилось несварение?       Сзади меня раздался стук пластика по столу. Обернулся. За соседним столиком мамаша пыталась накормить кашей мальчонку лет пяти. Точнее пыталась написать СМС на своем пейджере, оставив все на попечение младенцу. Ребенок же был полностью поглощен игрушками.       Шла эпическая битва. С одной стороны — «Черепашки-Партизаны». Знакомые зеленые морды, но вместо повязок ниндзя — красные банданы, а в лапах — не нунчаки, а здоровенные гаечные ключи и что-то похожее на маленькие ломики. Один явно был лидером — в шапке как у Че Гевары. С другой стороны — Мыши-байкеры с Марса. Фигурки похудее, в кожаных куртках и хорошей для грызунов мускулатурой. Гун обажала этот пропитанный антикорпарационой и экосейв повесткой мультик. Ребенок водил фигурками по столу, издавая звуки взрывов и гитарных риффов:       — Бдыщщ! Вууу-ууу! Тыыын! Касные гады! За Рокролл!.       — Джимми, ешь, а то в садик опоздаем, — мамаша вздохнула, пододвинула тарелку ближе. — Сейчас допишу тёте из отдела кадров что за дураков она вместо меня поставила позавчера…       — Ма-ам! — заныл мальчонка, не отрывая глаз от битвы Рафаэля и Тротла. — Они зе не могут певаться! Мафсиане-импэалисты хотят унищожить нашу музику, а Патизаны защищают Тудовой Наод!       Сердце немного екнуло от такого бессовестного отхождения от канона в фанатском творчестве. Даже у меня.       — Партизаны пусть сначала кашу съедят, — невозмутимо парировала мама, запихивая ложку в рот отвлеченному «Трудовому Народу». — А Марсиане подождут.       Я отвернулся, пряча ухмылку. Вот она, новая реальность. Раньше были черепашки-ниндзя… или черепашки-мутанты? Теперь — черепашки-партизаны. Но справедливости ради, ругающие безответственных рыбьемордых банкиров мыши были и до этого, в виде комикса первоисточника. Иногда даже послесталинские охотники на ведьм, тот же сенатор Буш Старший или Говард Аккерман, но давали осечку и кумирами становились «обличительные герои». Чего только стоила дело о «культе сатанистов-педофилов, стирающие детям память под видом ролевой игры про подземелье и драконов» и все из-за того что один создатель имел русскомигрантские корни… Но учитывая недобитый Шабаш и неофициальные медиа про внутреннюю «воспитательную политику» Советов (не то чтобы это шок, но вы немного повредило шаблоны хрящевское «неинтернацмоналное» отношение к джазу и тем, кто его играет)… Быть может старые пердуны целились в небо и попали?       Ребенку, впрочем, было все равно до этих изживших себя споров — главное, чтобы круто дралось и громко игралось. И букв поменьше.       На стене напротив висел портрет. Не Ленина-Сталина, а местного партийного босса среднего звена. Улыбка — как у кота, который знает, где лежит сметана. Подпись: «За нашу счастливую жизнь! С благодарностью от коллектива!» Коллектив, судя по официантке, бодро кричавшей на кухню «Два 'Рассвета' на вынос!», был слишком занят, чтобы думать о благодарности.       Я допил свою желудевую жижу. Закурил, игнорируя едва заметный значок «Не курить!» — старый добрый протест мелкого буржуа. Дым смешивался с запахом кофе и жареной картошки. Ждал Кленси. Этот чертов газетчик вечно задерживался. Как и светлое будущее. Кафе «Дружба»… Где-то мартышку пристрелили, где-то черепашки стали партизанами, а картошка фри — «Золотистой». Люди едят, дети играют в игрушки с новой идеологической подкладкой, а растворимый кофе все так же похож на помои. Жизнь, в общем-то, шла своим чередом. Просто с новым антуражем.       За спиной снова раздался звонкий голосок:       — Мам! Патизаны победили! Они освабадили масиан от бужуев Мамон и теперь будут игать рок про Ьеволюцию!       — Молодцы, — автоматически ответила мама. — Теперь ешь. Или Революция останется без сил.       Я потушил окурок. Ну и ладно. Главное, чтобы Кленси не проиграл свою битву с будильником.       — Ку, Рэй!       — Помяни черта… — не сдерживаясь, выругался про себя.       Кленси. Ну, или то, во что он превратился. Возможно это когда-то будет стоить мне жизни. Но я не заметил как дверь кафе распахнулась, впустив порцию уличного шума и… его.       Раньше Кленси был этаким студентом-бунтарем, моим зеркалом, даже на войне: бледный, как недописанный лист, блондин-крыса с вечно сползающими по большому, хитрому носу очками, вечной заговорщицкой ухмылкой и взглядом, который видел сенсацию даже в свиной консерве. Он носил мятые рубашки навыпуск и вечно что-то бормотал себе под нос, строча в блокноте. За глаза мы звали его «Газетный Голем». Честно, не уверен что он еврей, Дилану уже было за что прицепиться. Но опровержений от Кленси не выходило.       И да, тогда он был он.       Теперь… Теперь он был она. Плод «демонической эволюции». Альп. По сути — суккуб, но полученный из бывшего мужика. Демонизация — это вам не партийное руководство на метсах, последствия налицо.       Небольшое лирическое отступление.       Я слышал много классификаций мужчин и одна из них делила на «слабых на передок и на задок». Кленси относился к последним. Когда экспедиция мамоно еще не пошла коту под хвост бывали инциденты «внезапных выбросов» на улицах разных стран. Это когда какая-то фанатичная радикалка решала, что Друэлла слишко умеренно введет просвещение, и брала все в свои руки. Возможно это стоит относить к терактам, но из-за дипломатических условностей ДЭ не признали пси-оружием, а значит это было мелкое хулиганство, и никто не разгонял панику такими страшными для плебса словами. Уж точно не подчиняющиеся бюрократам и дружбонародникам СМИ… До одного события. Вообще благодаря «агрессивной благотворительность» я и узнал о такой удивительной культурной особенности приехавших.       Зима, слякоть. Шли после работы на автобусную остановку и обсуждали крутость хоккея и бейсбола (победило первое). Рейс номер 4 говится принять пассажирова. Уже делают шаг вперёд, как со спины раздается «Лилитан доминус ест!». Столь громкий вопль от эльфийки (так сказали в полиции; спасибо, что экстремистка оказалась не зубной феей) даже оглушил меня и я пропустил тот момент когда прямо под мои ноги, в автобус проскочила самая настоящая гранат. Я должен был отрыгнуть сторону, головой назад, или хотя бы пнуть дальше в автобус, но в тот день пробежка в полдюжину кварталов за подозреваемым не могла не сказаться. И вот в роковой миг день спас Кленси, сбивший меня окончательно с парализованных ног и накрывший собой гранату. Не знаю чтобы со мной было бы, но для моего друга близкое знакомство с шрапнелью из демонического серебра прошла… Запоминающейся. «Героического ветерана Великой Революционной Войны, лезшего ко всем мужикам в штаны, включая меня, антинародная власть решила сгноить за буржуазные пережитки». Отправили не то в больницу, не то в психиатрию, как делало с гомосеками раньше. К его счастью, наша власть самая гуманная в мире (а, возможно, кастрировать ему уже особо и нечего). Как только появились надежный способ избавиться от мамоньего спермотоксикоза, Кленси реабилитировался. Более, он бросил свой блудливый образ жизни и нашел «того самого» из медиацинского персонала.       Рад за них. Без шуток. Конец отступления.       Он… Она подошла к столику. Узнать было можно — тот же большой, слегка горбинчатый нос (теперь казавшийся скорее аристократическим, чем комичным), следы тех самых очков во взгляде (теперь зрение стало идеальным, видимо, бонус). Но все остальное… Все было сглажено, выточено. Лицо потеряло угловатость, став утонченным, почти хрупким. Блонд превратился в каскад шелковистых, неестественно блестящих волос цвета палевого золота. Движение соответствует теперь фигуре. Фигура — ну, фигура была теперь та, что сводит с ума подростков и вызывает приступы моральной паники у стариков в церквях. К счастью, эти дни выдавались в целом прохладный и Кленси на рубашку накидывал пальто, аналогичное моему.       — Опоздал, как в последний вагон в Канаду, — процедил я, пододвигая ей… ему… черт, Кленси меню.       Старая привычка. Я никогда не делал вид, что это изменение меня восхищает или я с ним смирился. Легкое отвращение — как к пауку в банке — осталось. Католическое воспитание, знаете ли, не резиновое. Но разрывать старую дружбу из-за такой… мелочи промеж паха? Особенно учитывая что это результат спасения уже моего седалища (я не сомневаюсь в свое гетеросексуальности, но от греха подальше, как говорится)? Это не по-мужски. Кленси остался Кленси — занозой, но моей занозой. И единственным кому я мог доверять в городе.       — Виновата, Рэй, — голос. Вот что сводило с ума больше всего. Раньше — гнусавый тенорок с вечной иронией. Теперь — низкий, бархатистый контральто, в котором ирония звучала как звук солонки. Она… Он сел, грациозно откинув ту самую шелковистую гриву. — Взяла работу на дом, но принтер опять взбунтовался. Печатала листовки «10 причин почему социалистическое ЖКХ лучше буржуазного!» вместо сводки по урожаю кукурузы в Айове. Пришлось усмирять. Старым методом. — Кленси потер кулак с костяшками, которые, несмотря на всю изящность новой формы, выглядели все так же увесисто. Голем остался Големом.       Официантка лет шестнадцати подошла, замерла на секунду, глядя на Кленси с тем особым смешанным выражением — любопытство. Пф, новенькая или даже деревенская, думает что у нас свидание. Плевать. Кленси просто улыбнулся ей своей новой, ослепительной улыбкой (зубы все так же были слегка кривоваты — хоть какая-то память о прошлом!). Официантка покраснела и заторопилась.       — Две победы, одну сырную и соду, пожалуйста, — сказал… сказала Кленси добавила, глядя на меня: — Мне и другу.       Я фыркнул, но не стал спорить. Смотрю на это… существо. На лицо, в котором угадывался старый приятель, но на которое теперь должны залипать мужики. На изящные руки, которые могли так же ловко вправить челюсть нахалу, как и написать разгромную статью. Мне казалось, что Кленси все понимает. Понимает мое легкое отвращение, мою упорную приверженность местоимению «он». И, черт побери, позволял мне это. Потому что под этой новой, демонически-привлекательной оболочкой все еще сидел тот самый Газетный Голем с большим носом и вечной ухмылкой. И пока он не начинал использовать свои новые… Таланты… во вред или просто для откровенного разврата (а он, к его чести, держался), я мог терпеть.       — Ну что, — Кленси потер спрятанную пол одеждой коженное крылышко. — Так что там у тебя, детектив? Кража? Измена? Или ты просто хотел за мой счет поесть?       — Сейчас не до шуток. Пропал ребенок.       Сонливое выражение лица Кленси неожиданно прояснилось. Он бросил свое заигрывание и обрел озадаченное, но решительный вид.       — Как?       — Правильный вопросы ставишь, Кленси. Поможешь ответить?       — Черт возьми, Рэй, с этого надо начинать разговор! К чему такая секретность?       Я оглянулся назад. Мамаша уже упаковалась, запихивая последнего «Партизана» в сумку, и хватает малыша с собой, который теперь ноет о незаконченном гитарном соле. Как только они пропали за дверью, я, без суеты, осмотрел зал. Клерки погружены в квартальный план. Пара в углу исчезла. Официантка и Василь мыли стойку. Как всегда, тут не многолюдно и все слишком занятые.       Я повернулся обратно к Кленси. Альп сидел, откинувшись на спинку диваньчикк, пальцы сложены домиком под подбородком. В его новых, слишком проницательных глазах читалось ожидание.       Я достал из внутреннего кармана пальто не конверт, а плотную серую папку. Она беззвучно упала на стол между стаканами с недопитым кофе.       Кленси приоткрыл папку, не вынимая содержимого. Достаточно было мельком увидеть фотографию на верхнем листе. Девочка. Маленькая. Гончая. Черная шерстка, большие, наивные глаза. Снимок явно из семейного альбома — она обнимала плюшевого медведя.       — Ева Дюк, — прошелестел я, прикрывая папку ладонью. — Шесть лет. Дочь сенатора Дэвида Дюка и его жены, Элеоноры. Позавчера пропала. Вырвали прямо из зала ожидания у зубного, пока нянька и охранник отвлеклись. Нагло. Чисто.       Сделал паузу, дав Кленси впитать информацию. Журналист не шелохнулся, но взгляд холоднее.       — Миссис Дюк вчера сама пришла ко мне в конуру. Вся в шелках и духах, со всем таким бальным. Сулит пятьдесят штук и гарантию, что мой бизнес не «национализируют» в ближайший квартал. Официальные каналы, по ее словам, заняты чем-то «более важным». А она не хочет поднимать шум. Думает что это может спровоцировать похитителя.       Кленси медленно выдохнул. Голосок был тихим и лишенным привычной игривости:       — Дюк… Тот самый, что в Комитете по портовым кооперативам? Не он ли фигурировал в скандале о «борьбе с контрабандой»? Твою… Точно, я же интервью брал!              — Ага, читал. Он селедка умная раз не падал на твои крючки. У такого человека если есть проблемы с законом, значит с криминалом. Недоброжелателей, я уверен, у него — вагон и маленькая тележка. Сицилийская диаспора, чёрное братство, ККК… В конце концов, другие «волюнтаристы».       — И на кого мне копать, Рэй? Одно слово — и я хоть конституцию Отцов-Основателей разыщу.       «Эх, Кленси, еще раз хочешь на гранату прыгнуть? Не перегеройствуй, больше насладишься жизнью».       — Пока ничего такого не надо. Мне просто нужна поддержка со спины.       — Ты, что, уже напал на след?              Знав что произойдет дальше, в тот момент я б придумал что-то смешное, но я был слишком ошарашен. Иногда случаются такие совпадения, что порой Нью-Йорк кажеться крохотной деревней из Восточной Европы. В Дружбу вошел мой подозреваемый.       Не просто толстый. Массивный. Чернокожий парень под два метра и за полтора центнера, одетый в грязноватую телогрейку поверх робы сантехника. Лицо — налитое, с тяжелой, почти обезьяньей челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые метнулись по залу, как шпильки. Неприятный тип, с которым лучше не оставлять детей. Ну то есть человек без право на презумпцию невиновности.       Он шаркнул к стойке, не глядя на официантку, бухнул хриплым басом:       — Два двойные «Победы». Навынос. Быстро.       Латинос, не отрываясь от мытья кружек, кивнул куда-то в сторону кухни, уловившей инстинктивный жест коллеги. Толстяк замер, нервно постукивая громадными пальцами по стойке прежде чем добавить:       — И детский набор. С игрушкой.       Даже если бы Кленси, сейчас бегующий глазами, не был своего рода тоже дективом, мое внимательный взгляд и без того был красноречив.       — Погоди… Это и есть наш кадр? Мать честная, теперь я поняла как Дилан видел Тома.       «Двойник Тома» носил, помимо непропонционаллного пуза, имя Марлоу Младший. Материалы милиции, предоставленные Дюк, говорили что он проходил как свидетель. В тот день клиники вызвала его для технического осмотра сантехники. Несмотря на то, что все написано на его лице, и то, что маленькую Еву похититель, вероятно, унес через черный вход, который Марлоу «забыл» запереть. «Отпущен за недостатком улик». Иногда правоохранительным органам стоит быть более тоталитарным. И несмотря на то, что подозреваемый уже уходит с заказом, смыться ему от меня не получится.       — Пошли, — бросил я Кленси небрежно, как оплату завтрака.       — Твою мать, а может я догоню тебя? Нельзя же бросать готовящуюся еду, я же уже оплатила сразу!       — Ладно, Кленси, ты можешь харчевать свой бургер, пока этот маньяк доедает невинного ребенка.       — Ты склизкий манипулятор, — свистя фыркнул альп, — тебе это когда в последний рад говорили?       — Чаще чем хотелось бы, наверное. Я обычно ухожу раньше, чем доходит до осознания.       Мы двинулись за ним, две тени в утренем смоге Нью-Йорка. Первая ниточка была в руках. Теперь главное — не порвать ее раньше времени. Или не попасться на крючок тем, кто ее дернул…