Часть вторая или матч-реванш

      Тусклый свет ночника навязчиво врывается в сознание, мешая нормально отдохнуть после напряжённого трудового дня. Хочется в кои то веки нормально заснуть, но я привыкла держать данные обещания, одним из которых стало обещание спасти рядового, с набившей за 18 лет оскомину, фамилией. Поэтому сон откладывается на потом, а меня ждёт очередная порция кофе и привычное мерцание экрана ноутбука в ночной тишине замершей до утра квартиры… ***       — Нет, ты себе не представляешь, что она сделала! — Жданов, словно раненый зверь метался по кабинету, в то время как его верный друг и соратник, Роман Дмитриевич Малиновский, известный в узких кругах московских тусовок, красавчик-сердцеед, сидя в кресле для посетителей вот уже полчаса не мог остановить свой истерический смех.       — Да, наша тихоня показала свои коготки! Кто бы мог подумать?! — поверить в эмоциональный рассказ друга о том, как Пушкарёва, оставив его наедине с Милко, свалила в закат, было нелегко.       — Вот что ты ржёшь, Малина? — обиженно произнес Андрей. — Хорошо, что наш доморощенный гений ограничился только интимной фотосессией, хотя и от этого я не скоро отмоюсь. Ещё и совет директоров сегодня, а я в полном раздрае…       — Теперь Милко будет шантажировать тебя, заставляя покупать все самое лучшее для выпуска новых коллекций, — продолжал глумиться Роман. — И уже не отмажешься, сославшись на отсутствие лишних финансов… Кстати, о совете: отчёт готов? Или уважаемая Екатерина Валерьевна и тут тебе свинью подложила?              Катя, поначалу робко постучав в двери президентского кабинета, в итоге решительно вошла внутрь и сразу встретилась взглядом с двумя парами глаз: насмешливыми зелеными и почти черными, обещающими ей все кары небесные. Она невольно поёжилась.       Вчера ночью, по дороге домой, Пушкарёва успела миллион раз пожалеть о своем поступке. И хотя в порядочности Вукановича по отношению к Андрею сомневаться не приходилось, для последнего остаться с Милко наедине, учитывая прежний опыт вынужденного появления в «Голубом огоньке» в образе роковой блондинки, было сродни, если не смерти, то глубокого морального унижения точно. Ночью хотелось, в прямом смысле, умереть от осознания того, что она натворила и того, что утром ее ждёт неминуемое аутодафе. В том, что Жданов не простит ей того, что она сделала, сомневаться не приходилось. Оставалось только молиться всем богам и надеяться на то, что смерть ее не будет долгой и мучительной. Но у нее все же есть оружие, для достойного противостояния…       Невнятно бросив в неопределенном направлении дежурную фразу с пожеланием доброго утра, Катя поспешно скрылась за дверью спасительной каморки.       — Она что, бессмертная? — подал голос Роман. — Спокойно прийти на работу после того, что она тебе устроила? Да по ней плачут семь казней египетских, не меньше!       Андрей раздраженно процедил, с трудом сдерживая себя:       — Малиновский! Заткнись и исчезни!       — Понял, не дурак. В акт возмездия не вмешиваюсь, — Роман в мгновение ока ретировался, предусмотрительно закрыв за собой дверь президентского кабинета.       Для того, чтобы осознать тот факт, что господин президент стоит в дверях ее такого ненадёжного сейчас убежища, не нужно было обладать сверхспособностями. Пушкарёва буквально чувствовала его прожигающий насквозь взгляд.       — Катенька, — глубокий, обманчиво спокойный голос Жданова не предвещает ничего хорошего. — Как Вы думаете, если мы не выплатим долги кредиторам вовремя, чем нам это грозит?       От тона, которым задан вопрос, сердце уходит в пятки и желание немедленно исчезнуть затмевает собой остальные. Голос предательски дрожит, выдавая волнение:       — В этом случае у нас будут большие проблемы…       — Хорошо, что Вы это понимаете, Екатерина Валерьевна, — горячее дыхание Андрея невыносимо обжигает затылок. — По долгам всегда нужно платить и главное делать это вовремя…       Она прекрасно понимает о каких долгах идёт речь и невольно отступает на шаг в спасительный полумрак своего крошечного кабинетика.       — Ночью Вы очень торопились вернуться к отчёту и забыли вот это, — Жданов протягивает девушке небольшую коробочку, перевязанную голубой лентой. — Символично, не правда ли?       Открыв коробку, Катя видит собственные, аккуратно сложенные, чулки, которые сыграли немаловажную роль в ее вчерашнем безумстве. Становится одновременно горько и смешно.       — Благодарю, Андрей… Палыч, но не стоило так утруждать себя, — под ее саркастическое замечание, Ждановский презент отправляется в верхний ящик стола.       Снова этот ее ледяной тон, заставляющий невольно содрогнуться.       Он так и не смог понять причину поступка девушки. Части паззла, старательно собираемые Андреем воедино, никак не хотели занимать нужные места. Поведение Кати, несомненно, изменилось и исчезло то, ради чего он, последние несколько недель, каждое утро всей душой стремился в «Зималетто». Его добрую, милую, готовую бежать по первому зову, девочку словно подменили. Ее, всегда светящиеся счастьем, глаза сейчас выглядели блеклыми и безжизненными, а резкие ответы на любую просьбу, вводили Андрея в ступор. Он никак не мог уловить ту грань, перейдя которую, потерял доверие Катерины. А в том, что Жданов его потерял, сомневаться уже не приходилось. Достаточно было вспомнить события сегодняшней ночи, когда услышав голос Милко, там в звенящей тишине гостиничного номера, Андрею показалось, что земля остановилась… Нет, страха не было. Лишь понимание абсурдности ситуации, ведь ставить Жданова в безвыходное положение, вынуждая выходить за рамки общепринятой морали, для Вукановича было чем-то вроде хобби или необходимой разрядки после нервотрепки рабочих будней.       Уже позже, сидя вместе с Андреем в одном из ночных баров, Милко заметил:       — Это, ко́нечно, не мо́е дело, но мо́гу я у́знать, А́ндрей, чем ты на́столько о́бидел сво́ю серу́ю мышку́, что о́на так с то́бой посту́пила? Не нужно́ быть про́видцем, чтобы пони́мать, что вы не ра́бочие во́просы ре́шали ночью в гостини́це.       Жданов не ответил. Не потому что не хотел, а потому что действительно не знал причины поступка своей преданной помощницы. Он задавал себе множество вопросов, ответов на которые, как ни старался, не находил.       — Екатерина Валерьевна, после совета директоров я попрошу Вас не покидать своего рабочего места. Нас ждёт очень серьезный разговор, — как можно спокойнее попытался произнести Андрей, но все равно получилось так, словно он объявлял время и место неминуемой казни девушки. Собрав нужные документы и ещё раз бросив многозначительный взгляд в сторону застывшей у экрана монитора Кати, Жданов спешно отправился в конференц-зал, оставив Пушкарёву наедине с ее невеселыми мыслями.       Совет директоров затягивался, но, к счастью, Андрей, за все это время, ни разу не побеспокоил Катю, которая, даже в состоянии внутреннего эмоционального шторма, сумела переделать массу дел, в том числе отложенных в долгий ящик. Наконец, момент икс настал. Подкрался незаметно вместе со Ждановым, который тихо вошёл в каморку, закрыв за собой дверь, тем самым отрезав все пути возможного отступления.       — Катенька, — она всегда знала, что её имя может быть произнесено с какой угодно интонацией, напрямую зависящей от настроения президента компании. — Я обязан вернуть Вам долг и верну его, даже не сомневайтесь. Но прежде ответьте мне, за что Вы так поступили со мной прошлой ночью?       Девушка на несколько секунд теряется, после чего, собравшись с духом, достаточно тихо, но резко отвечает, глядя Андрею прямо в глаза:       — Мой дорогой друг и президент, поскольку ты с детства страдаешь редкой формой склероза…придется напомнить тебе кое о чем…       Катя нарочно вплела в ответ начало опуса Малиновского, чем ввела Жданова в состояние прострации, оставив только возможность простых механических движений.       — Я все, знаю, господин президент. И об инструкции, любезно составленной для Вас вашим верным слугой, и о Ваших планах относительно моей скромной персоны. Я знаю абсолютно обо всем…       Андрею показалось, что небо обрушилось на землю. Он ожидал услышать от Кати все, что угодно, но только не цитируемое ею, с каким-то дьявольским удовольствием, начало идиотской инструкции, авторства Малиновского… Он и думать о ней забыл, прочитал и тут же отправил в корзину для мусора, где этому творению самое место.       Но ситуации это не меняло. Казалось, что воздух, самой природой предназначенный для поддержки жизни, вдруг стал ядовито-удушливым, не давая вдохнуть полной грудью.       Катя все знает! Как он, идиот, не мог понять этого раньше? Наконец-то все кусочки мозаики встали на место, образовав собой уродливый портрет его низменного поступка… Он заслужил не только унизительное рандеву с Милко, но и гораздо большее. И он ещё имел совесть намекать ей о долгах? Да это ему теперь вовек не расплатиться с этой удивительной девочкой, не оправдаться перед ней за все то, что он совершил. И никакие унижения тут не помогут…       Месяц. Целый месяц она скрывала свою осведомленность под маской холодной отчужденности, а он, болван, так и не смог понять причину резкой перемены в ее поведении, пребывая в эйфории неведомого чувства, которое внезапно проросло в его душе.       — Андрей, что ты делаешь? — Катин голос еле пробивается сквозь густое марево тумана, окутавшего сознание спасительным коконом. — Встань сейчас же!       Жданов и не заметил, как сняв очки, машинально опустился перед девушкой на колени.       — Нет, — глухо произносит он.       Пушкарёвой невыносимо было видеть Андрея в таком состоянии, хотя она была бы не против узреть сейчас на его месте другого, непризнанного гения литературы, который сейчас, наверняка, охмуряет какую-нибудь модельку, вешая, в очередной раз, на ее уши тонну лапши.       — Андрей, встань, пожалуйста, — Катя повторно пытается достучаться до Андрея, опустившись рядом с ним на пол и сменив тон на более мягкий. — Давай спокойно поговорим…       — О чем, Кать? — в глазах Жданова океан боли и твердое желание самобичевания за совершенные деяния. — О том, какой я мерзавец? Я и так это понимаю… И я также понимаю, что для таких поступков не существует оправдания. То, что ты устроила прошлой ночью, это всего лишь малая толика того, что я на самом деле заслужил… Я не понимаю, как тебе удавалось держать это в себе?       — На самом деле, — грустно усмехнулась девушка, — мне не единожды приходило в голову хорошенько вмазать Малиновскому…но воспитание не позволило… Я все время ждала, что ты прекратишь следовать этому плану, день ото дня понимая, что я сама себя обманываю. Но ведь так невозможно врать, Андрей! Глаза не умеют лгать… Если в нашу первую ночь, ты всячески прятал от меня взгляд, то потом, дома у Малиновского, уже смело и открыто смотрел мне в глаза. Возможно тогда, ты ещё ничего не понимал, но твое сердце уже все решило за тебя. Поэтому я не понимала, почему ты действуешь по указке Ромы, в то время как твой взгляд говорил о том, что ты по настоящему любишь? А вчера, когда ты предложил уехать, я окончательно запуталась…       — Все правильно, Кать, я не понимал, что со мной происходит. Поначалу, когда Малиновский предложил приударить за тобой (что за слово дурацкое?), я его откровенно послал. Не потому, что мне это было бы неприятно, как ты могла подумать, а потому, что в отличие от моего беспринципного вице-президента, я не настолько циничен. И пил я только для того, чтобы заглушить свою совесть, которая буквально в мегафон орала мне о том, что так, как поступаю я, поступать нельзя. Тем более с тобой, которая постоянно рядом в готовности помочь, невзирая на ситуацию… А потом была наша первая ночь, после которой во мне что-то перевернулось. Я никогда ничего подобного не испытывал и честно во всем признался Ромке. Впрочем, он в своей привычной манере выставил все так, будто мои терзания только плод моего воображения, вызванный переизбытком алкоголя в крови и вынужденной близостью с тобой. Идиот! Ему, с его насквозь циничной душой, никогда не понять, что значит любить по-настоящему…       — У меня нет причины не верить каждому, сказанному Вами слову, господин президент, но тем не менее Вами был совершен серьезный проступок… Вы готовы понести достойное, на мой взгляд, наказание за свои действия? — Пушкарева старается быть максимально серьезной, хотя хочется рассмеяться в голос уже просто потому, что пора бы уже забыть всю эту эпопею с инструкцией, как страшный сон. — Заметьте, я задаю вопрос, а не ставлю Вас перед фактом. Наказание так или иначе будет, а вот его масштабы зависят исключительно от Вас, Андрей Павлович…       — Я готов выполнить все, что ты скажешь, Катюш, — обреченность в голосе Андрея, смешанная с надеждой на его прощение, не дает сомнений в том, что он готов к любому наказанию. — Очередной визит в «Голубой огонек», да?       — Не совсем, — хитро улыбается Пушкарева. — «Голубой огонек». Но визит не твой, а нашего непризнанного литературного гения, господина Малиновского…       Все логично, и, впервые за все время разговора, лицо Андрея озаряется злорадной ухмылкой, предвещающей вице-президенту компании массу незаурядного удовольствия…