Часть 1

Как далеко может зайти человек, не имеющий ничего за собой? Она отказывалась давать ответ. Проблема не в его отсутствии, а скорее в том, что она ненавидит вопросы такого рода. Заставляющие ее думать о себе, о своем прошлом, о том, что было "до" и неужели этому нет конца и края, почему она продолжает это делать, можно же покончить с этим одним движением, всего лишь чуть-чуть и она—... Иголка больно колит кожу, но благодаря этому она отвлеклась от очередного срыва. Вот почему. Зачем ворошить что и так нормально работает? Другая причина кроется в понимании тщетности размышлений касательно... Всего этого. Она могла бы сказать, что это отчаяние. То самое, которое заставляет ее вопрошать и желать. Желать большего, потому что неужели не существует ничего большего, чем горы вонючего мусора, ядовитого воздуха и коричневого неба? Неужели это тот мир, где она должна была родиться? Та самая дыра, к которой она принадлежит? Одинокий, никому не нужный обломок, затерявшийся среди такого же бесполезного, вонючего мусора. Бесконечные равнины мусора, вонь которого пропитала ее полностью — ее место? Нет. Нет, нет, нет, нет-нет-нет-нет... Это не ее место. Она знает наверняка. Она отказывается принимать эту реальность. Потому что если это так? Тогда зачем она вообще старается? Ради чего? От отчаяния? В слепой надежде на лучшее? Нет, нет, нет, она не такая. Она не дурочка. Ее башка набита извилинами, а не ватой. Но нет, это не отчаяние. Скорее... ... Она не знает. Просто... это не оно, ладно? Все что угодно, но не это. Тошнота подскочила к горлу, но благодаря силе воле она подавила ее, задержав дыхание на несколько долгих десятков секунд. Она делает еще один неаккуратный стежок на тканевой маске, латая разошедшиеся швы, и старается не думать, насколько сократилась жизнь изношенного тела — ее тела — во время процесса. Дело в том, что существовали проблемы более насущного характера. Например, ее обоняние. Если бы ее рецепторы не работали, все стало бы гораздо лучше, несомнено. В жизни людей редко шло что-то в соответствии с индивидуальным пониманием "лучше". К такому тоже привыкаешь, но, боже, как же она ненавидела этот запах, смесь гнили, разложившиеся плоти и затхлости, выворачивающий ее кишки и легкие наружу. Она, честно говоря, заебалась блевать недоваренной едой и выхаркивать кровь. Она не хочет. Не хочет, не хочет, не хочет. Что, если это так? Все, что она имеет, это—.... Иголка на этот раз заходит глубже, больнее, и это вызывает реакцию. Крупные, соленные капли вытекают из глаз, а прерывистые вздохи сжимают грудь, удушая — или, возможно, это признак надвигающегося кашля или отека легких; к сожалению она не может сказать точно, что из этого более вероятно — но это не идет ни в какое сравнение с тем, что твориться внутри. Но она знает. Знает, что так быть не должно. Это ощущение... Это держало ее на плаву. Непоколебимая уверенность в том, что мир не должен выглядеть так. Что есть место лучше. Она не знает, как лучше, но полагает, что довольствовалась бы любым другим миром.

***

Иногда, засыпая с ноющим чувством в груди, она позволяла себе мечтать. О чистых просторах, о вкусной еде и о других мелочах. О людях. Она представляла свою реакцию, когда встретит кого-нибудь. Живо могла вообразить восторг в груди. И иногда, когда желание невозможного было слишком сильно, она позволяла себе погрузиться в тоску и заплакать.

***

Конечно, есть и свои маленькие радости. Иногда под руку попадалось что-нибудь интересное. Довольно быстро удалось выяснить, что ее любимое занятие — чинить. Методично разбирать очередной механизм по шестеренкам, чтобы понять изначальную, правильную структуру, а затем собрать заново, но уже по новой и рабочей схеме. Дать вторую жизнь. Убить время. Или сделать хлам полезным. Она не дает своему "хобби" название или цель. В каком-то смысле это все, на что хватает ее скудных умений. Она починила множество барахла. Поначалу выходило ужасно и вещи окончательно доламывались, но медленно и верно прогресс шел. Почему-то ей это нравилось. Не конечный результат, поскольку зачастую она просто выбрасывала починенное обратно, а сам процесс, который зажигал в ней... Желание жить, наверное, не думая о приближающейся и неизбежной смерти. Забавно было осознавать, что она могла проводить за этим целые дни, вместо того чтобы искать менее прогнившую еду или, скажем, планировать побег отсюда. Грезить о том самом «лучшем мире». Но дело в том, что, как и говорилось, она ненавидит такие размышления. Она лучше кого бы то ни было знала, что ее дни сочтены. Кровавый кашель, неспособность переварить пищу, отсутствие месячных, ломкие ногти, крошашиеся зубы, выпадающие клоки волос, критически низкий ИМТ, постоянная усталость и холод — ничего из этого не предвещало хорошей, долгой жизни. Жизни в принципе. Ради всего святого, ее руки были фиолетовыми! Признак тяжелых проблем с сердцем. В какой-то момент она так же осознала, что не хочет ничего другого. Разве это не было нормально — хотеть заниматься чем-то бессмысленным до конца жизни? Просто потому, что ей это нравится? Позволить себе заняться тем, что получается лучше всего и отпустить ситуацию. Все равно ей недолго осталось. А что ей еще делать? Что? Она пыталась найти выход. Шла-шла-шла. Часами, почти не позволяя себе спать. Оттачивая навыки скрытности, чтобы не привлечь шумом этих огромных тварей. Вот только ничего не менялось. Великие просторы мусора были и остаются ими — никуда не деться. Ее случай безнадежен, очевидно. Так сказал бы любой, не будь она тут одна. Руки её слушались плохо, но откуда-то из глубин памяти всплывало смутное знание — как держать иглу, как сводить края разрыва. Возможно, это значило, что в случае чего она сможет зашить и собственную рану. Неплохой навык. Стоило его отточить. Критично осматривая вещь в руках она кривит губы. Ну что за уродство. Игрушка. Когда-то она, наверное, была красивой и милой — редкая роскошь в этих краях. Она отказывается называть "эти края" домом. Обычно она не чинила такое. Даже не рассматривала и просто проходила мимо. Но впервые слабое пульсирование боли в висках нерешительно отступало — оно преследовало ее с того момента, как ее тело коснулось земли. Как будто тягучие шипы боли на краю сознания шевелились, мягко царапая нервы. Поначалу симптомы были списаны на последствия "полета", но в последствии она пришла к выводу, что причины гораздо глубже. Амнезия, подсказывал ее мозг, термин который она знает из... Из книги, наверное. Почему-то в самом ее существе была потребность... Потребность, чтобы конкретно эта игрушка стала целой. Как будто если оно потеряет жизнь и форму, она потеряет то последнее, что у нее осталось. Она была не против. По сути, это то, для чего она годится — находить поломку, чинить, предрешать дальнейшую судьбу (если можно взять с собой и имеет пользу — остается, если нет... что ж, было приятно провести время вместе). Промыть и повторить. Заяц на коленях, не смотря на непримечательность, цеплял какую-то часть ее разума. Она не могла сказать, что игрушка ей по нраву, поскольку никогда не относила себя к девушкам с тягой к милому и мягкому, но... Что-то цепляло. Царапало внутри тем самым горько-сладким образом. Нетрудно догадаться, что в прошлом это имело какое-то значение. Подарил ли это ей кто-нибу... Кашель сотрясает ее тело внезапным приступом, болезненно скручивая тело. Легкие сжались, принося новый спазм боли, словно пытаясь вытолкнуть из себя инородное—... Она подрывается, чтобы не захлебнуться, и хрипит как можно тише. Затем подносит руку к губам и стирает вязкую жидкость. Мозгу требуется время, чтобы осознать: она опять заснула. К этому тоже привыкаешь со временем — внезапная отключка. Небрежно вытирая руку о штанину, она начисто удаляет грязь с пальцев. Не то чтобы ее волновала гигиена, учитывая обстоятельства, но она пока что была слишком здравомыслящей, чтобы позволить себе нечистые пальцы. В конце-концов, эти руки кормят тело. Было бы опасно заносить дополнительную заразу. Как бы то не было, игрушку придется продолжать таскать с собой. По сути, это была единственная подсказка о том, что произошло в прошлом. Та самая ниточка, которая как и может привести к чему-то, так и нет. Не в первый раз она позволяет себе лениво размышлять: а стоит ли? Огромный минус всего этого заключался в том, что ее тело было слабым и унести она могла лишь ограниченное колличество вещей. Она вздыхает и натягивает ткань маски до носа. Слабая защита, даже бесполезная в ее случае, но нищие не выбирают. Рядом лежал рюкзак, к которому она механически потянулась, чтобы запихнуть обратно швейный набор, нитки и зайца. Остается только идти дальше.

***

Иронично, что несмотря на постоянный упадок сил, она ненавидела сон. Раньше так не было. Мне нравился сон, — шепчет что-то внутри черепушки. Интуиция или остатки воспоминаний — сложно сказать. Не потому, что она боится не проснуться. С мыслью о смерти было легче справиться. Принять с легкостью, с которой принимаешь золотую медаль. Гордо и смело, как чемпион. Разочарование, преследовавшее ее каждое пробуждение — вот что сложно. Еще один день.

***

В следуюший раз она просыпается не посреди помойки. Поначалу она даже не заметила — только молча впитывала ощущение неправильности. Давно не спалось так мягко и неплохо. А затем... Первое, что осознал уставший мозг, это наличие мужчины рядом. Она не смогла бы описать его при всем своем желании, учитывая что-то вроде противогаза на лице, но он был высоким и крепким. Откормленным. Ее первый человек. Он не стал дожидаться, пока она примет шокирующую реальность. Из рассказа она узнала, что, оказывается, за ней наблюдали. С какими намерениями еще предстоит выяснить, но суть сводится к тому, что она понравилась некой организации. Что-то о том, что ее... способность...? Наверное, так сказать наиболее корректно. Интересная. На краткий миг она испугалась — по настоящему. Что ее игрушку заберут, последнее ценное, что было при ней всегда. А потом с облегчением продолжила слушать дальше, понимая, что она не единственная такая. Ее не забрали сектанты и прочие психи. Хотелось бы так думать, но червячок сомнения скурпулезно прогрызал мозг. Опуская подробности, оказывается она совершила немыслимое и безумное, не связанное с силой дарителя — жила почти три недели в запретной зоне. Три недели. Прошло всего три недели с того момента как она спустилась с неба. Ей понадобилось всего лишь три недели чтобы сойти с ума. Три недели—... Этот ад, что она пережила — хотя она даже не надеялась пережить — то, что казалось вечностью и... Три недели. Ха-ха. Блять. Неужели без воспоминаний человека так легко сломать? Какая забавная шутка. Три недели — какое издевательство. Ей предлагали еду и кров. Она не знала, почему. Но отказываться не стала. Ей хотелось прожить остаток жизни в достатке. Мечта сбылась. Мир за пределами Долины Свалки существовал. Разговор отнял много сил, поэтому с легким сердцем она позволила себе заснуть под мужской голос. *** В следуюший раз она просыпается в более вменяемом состоянии. Разговор заходит о... мелочах. Она узнает новые детали мира. Ей предлагают развивать способности. К вкусной еде, теплой постели и лечению добавится наставник. Она отказывается, спрашивая сколько дней ей осталось. Мужчина замолкает на несколько мгновений, словно расстерянный или смирившийся, а медсестра рядом съеживается от... чего-то. Наверное, от сочувствия или страха или жалости. Она не могла сказать наверняка. Она еще не видела своих спасителей без масок. Сначала это вызывало недоумение, но пришло осознание, что она тяжело больна. А кровавый кашель? Признак туберкулеза. Она думает, почему ее не сожгли, но не решается спросить. *** В следуюший раз она просыпается одна. По какой-то причине это вызывает чувство дежавю. Она осматривает свои ногти, чистые как никогда. Щупает волосы, тоже чистые, но распущенные. Ах. Очередной беспокойный сон. Куда же делась ее резинка? Она лениво думает, как здесь оказалась. Кто ее забрал. Насколько она помнила, она засыпала в мусоре. На самом деле, галлюцинации перед смертью плохой признак. Потому что после человек как правило не просыпается. Она пытается трансофмировать Плюша. Игрушка нежно откликается и встает на ноги, неловко ковыляя в направлении к ее кровати. Черная энергия плавно колышется посреди белизны комнаты. Это хорошая способность, признает она. Игрушка откликается на все команды без колебаний или усилий с ее стороны. Идеальная атака и защита. И такая же идеальная вещь, достойная больного любопытства ученых. Мишень. Она сильна. Почему-то это не приносит никаких чувств. Когда зайчик подходит ближе, вскарабкивается наверх и садится на ее колени, они сливаются воедино. На секунду она не видит ничего, кроме черного, кромешной тьмы, как тогда, когда она падала с Не—... Почему-то она не чувствует себя сильной, даже когда без усилий поднимает кровать одной рукой, чтобы найти потерянную резинку. *** Почему она продолжает просыпаться? Мужчина снова ее навестил. Почему-то без маски. И имени не сказал. Нет, подождите, он говорил ей имя, просто она забыла. Когда он успел ее снять? В последнее время она чувствует себя нехорошо. Как будто хуже. Ненормальнее. Но хуже быть и не могло, так почему же? Через несколько часов она понимает. Ей было не с чем сравнивать. А сейчас? Сейчас она может. *** Ее снова навещают. Медсестра и мужчина. Она снова спрашивает, сколько ей осталось. Ей не нужен ответ, но она хочет знать. После она осознает, что мужчина так и не ответил, а просто перевел разговор на другую тему. *** В какой-то момент она узнает, что существуют другие люди, помимо мужчины и медсестры. Медсестра нерешительно предлагает поесть в столовой, вместе с остальными, но она отказывается. *** — Когда ты отдашь ее на мое попечение? — полу-серьезно, полу-шутя спрашивает Энжин. Корвус спокойно думает несколько секунд, как будто прежний ответ действительно будет пересмотрен и решает пока не говорить, что к нему в отряд она не попадет. — Не думаю, что ей стоит сейчас присоединяться к работе. — Все так же? — Ее состояние... тяжелое. Как с психологической точки зрения, так и с физической. Энжин стал серьезнее и тяжело вздохнул. Затем взъерошил волосы. — Она что-нибудь вспомнила? Корвус молчит, переплетая пальцы на столе в замок. — Едва ли. Асия подозревает, что это не изменится. — Я мог бы расспросить Рудо, но... — Энжин вздыхает громче — звук переходит в обреченый стон. Сама мысль о новичке вызывает укол мигрени. — Он все еще...? — О, да. Буянит. Честно говоря, я видел его таким только в первую встречу, когда он откусил контрабандисту пальцы. Пацан реально дикий. Иногда я задаюсь вопросом, точно ли его растили люди. — Я думаю, им стоит встретиться. — предлагает Корвус. Энжин морщится, живо представив эту картину, но решает дослушать. — Если и есть кто-то, кто сдвинет дело с мертвой точки, так это Рудо. Она не может оставаться на вечном лечении. — Ты думаешь у нее есть шансы? Корвус кивает, понимая молчаливый вопрос: "Ты думаешь почти труп стоит спасения?" Но дело в том, что Корвус распознает потенциал так же цепко, как и Энжин. Тем более, дело касается их Небесного юноши. — Жить будет. Вопрос только в том, как. Очевидно, последствия очень серьезные и вряд ли ей станет лучше, чем сейчас. Энжин свистит, отчасти восхищеный. Девчонка сильна. Ее случай так всполошил уборщиков, что остальные хотят с ней встретиться. Особенно... Рудо. Парень, как услышал слушок о новой девушке, был безразличен поначалу, но когда случайно, мельком увидел ее в лазарете, без сознания... Узнал и сорвался. Энжин потирает переносицу, понимая, что после встречи с начальником ему предстоит разговор с мелким засранцем, который проест всю плешь. Снова. — Хорошо. Только давай после миссии? Корвус соглашается и Энжин возвращается обратно к своим. Он хотел, чтобы Рудо отвлекся. Информация о женщине в запретной зоне, которая встречала того, кто поднялся на небеса, перенаправит его внимание в более мирное русло. А там глядишь... И без драки обойдется. Девочка нужна им живой.