У меня есть ещё целая ночь для твоего убийства

Флауи вежливо кивнул даме на ресепшене и прошел дальше по коридору. Он наизусть знал свою дальнейшую дорогу, он знал эту больницу, как свои пять пальцев. Как и любое другое здание в Подземелье. Поворот, плохо освещенный коридор – и вечно засыхающий, но никогда не засохший фикус в углу – лифт, третий этаж, направо, кулер с водой, коридор, пахнущий лекарствами и марлей, триста двадцать шестая палата реанимации. Постучаться в угоду собственной старой привычке, открыть дверь, воровато оглянуться, войти и закрыть дверь за спиной. — Привет, Мусорный Мешок, – Флауи сощурился, ехидно улыбнувшись. Ему никто не ответил и не мог ответить, но соль была не в этом, – В этот раз я победил. Вероятно, Санс предпочел бы смерть такому состоянию. Его, впрочем, никто не спрашивал. Мальчик прошел по палате, вслушиваясь в собственные шаги, к окну и распахнул шторы. За окном была ночь. В Подземелье, наверное, поначалу было сложно определить время суток, но после изобретения Ядра все стало почти как на Поверхности. Почти – он, как Азриэль, был там, и их подземное искусственное солнце не шло ни в какое сравнение с настоящим. Из-за того, что после девяти вечера официально начиналась ночь, освещение было в разы слабее дневного, но достаточное, чтобы все можно было видеть. Кроме того кристаллы в потолке пещеры сверкали голубым и иногда зеленоватым светом – это была из пародия на звёзды. Удалось даже кое-как восстановить карту созвездий, правда, только северного полушария. Флауи отвернулся от окна к кровати и склонился над лежащим над ней телом – почти мертвый, чего они хотят добиться? Когда Чара умирала, она выглядела немного похоже. Впрочем, все умирающие, независимо от того, в сознании они или нет, похожи, как родные. Они бледные, абсолютно белоснежные, даже если от природы их кожа смуглая – он мог это понять на примере девчонки с душой Порядочности, чья кожа была самой темной человеческой кожей, которую он когда-либо видел. Но всё-таки, когда ее грудь пронзил отцовский трезубец, когда она упала на холодную плитку, захлебываясь в собственной крови и закатывая глаза, когда ее тело била крупная дрожь, как от электрического тока – она была похожа на Белоснежку. У всех умирающих впалые щеки и острые черты лица, даже если обычно они выглядят совсем не так. У Санса детское, круглое лицо – и хотя он уже давно осунулся, став и без того уже похожим на привидение, даже если на этом глупом детском лице давно закрепилась печать страдания, сейчас он больше похож на обтянутый кожей скелет, угловатый и острый. Для Чары это было естественным и при жизни – когда это случилось, он почти не заметил разницы. Лицо напротив походило на труп из фильма ужасов. Азриэль бы испугался. Флауи находил это красивым. — Знаешь, – он аккуратно приподнял голову лежащего и вытянул из-под нее подушку, – Мне нравится эта ситуация. Знаешь, почему? – он замолчал, и какое-то время в палате был слышен только гул из-за окна. — Ты очень быстрый, и мне всегда нужно торопиться рядом с тобой, – услужливо объяснил Флауи, – Но сегодня у меня есть целая ночь для твоего убийства. Наверное, собеседник не оценил. Сложно судить. — Ты та-а-ак часто мешаешь мне, – он осклабился, – Но в этот раз я совершенно свободен. Свобода. Что вообще значила свобода для бездушного мертвеца, в качестве насмешки над природой оставленного бродить по земле, запертого в душной маленькой пещере? В Подземелье не было свободы. Никогда. Ни для кого. — Я ненавижу тебя, Санс, – впервые, кажется, в жизни (в смерти?) принц обратился к своему злейшему врагу по имени. Он сам не знал, с чего вдруг такая вежливость, – Всегда ненавидел, ещё до того, как ты встал на моем пути. Он помнил их первый бой. Помнил испуганного, заплаканного мальчишку с непропорционально большими голубыми глазами – почему-то именно эта черта внешности зацепила его больше всего. Их первый бой даже дракой назвать было сложно. Так, быстрое лёгкое убийство. Как говорят о детях – бесплатный EXP. Он помнил их первую случайную встречу, ещё до той битвы, когда Флауи решил узнать о бездомном болезненном мальчике все, что мог. Флауи всегда ненавидел святош. А Санс, сутки проводивший без сна и еды, чтобы дать своему жалкому братцу возможность выжить на улице, подозрительно сильно напоминал классического маленького святого. Флауи сравнивал себя со своим врагом – и даже в собственных глазах проигрывал. Азриэль мог бы выиграть, ведь Азриэль был хорошим ребенком. А Флауи... ...был ли Флауи вообще ребенком? — Ты мне омерзителен, – честно признался он, крепко сжимая подушку обеими руками, – и противен. Я презираю тебя. Нет ответа. Если спора не было – мог ли Флауи сказать, что победил? Да и в чем заключалась такая победа над беспомощным умирающим подростком, в котором не осталось ни одной целой косточки? В чем был триумф? Можно ли это вообще было назвать победой? — После твоего убийства у меня будут развязаны руки, – терпеливо объяснял мертвый живому, будто оправдываясь – Мне станет гораздо легче играть. «Мне станет гораздо скучнее» — Санс, ты когда-нибудь был в детском саду? Играл с другими детьми в кубики? – ответ и не требовался, Флауи и так знал, что нет, – Понимаешь, я пытаюсь играть. А ты воруешь мои кубики и рушишь мои башенки. Ты – плохой ребенок. Флауи вздохнул с облегчением, накрыв лицо лежащего подушкой и придавив собственным весом. — Плохие дети должны уйти с игровой площадки.