Если тебе будет грустно, я приду и выслушаю тебя

Чара обещала, что придет. Флауи плюхнулся на скамейку – серую, пропахшую пылью, как и все в Столице – и начал насвистывать старенькую мелодию. Может, ее пела мама на ночь, тогда, двести лет назад. Может, это вообще был государственный гимн. Может, он сам сочинил ее. Все может быть в мире, состоящем из вероятностей. Двери лифта раскрылись с лёгким шипением. Флауи почти задремал, но этот лёгкий звук, такой необычный среди этой тишины, моментально вывел его из оцепенения. Маленький красноглазый Бог (бес?) вышел из кабины, и лифт умчал обратно, в лабораторию, будто испугавшись. Флауи бы даже не удивился, если бы оно так и было. Человек излучал необъяснимую ауру угрозы и страха, внушая ужас даже тем, кто не знал о его злодеяниях ничего. Поэтому Папирус – бедный, наивный Папирус, которому так ничего и не объяснили – нервничал, не зная причины. Поэтому Монстренок, глупышка Монстренок, не мог объяснить себе собственную тревогу – и понял все за секунду до неизбежного. Может быть, если бы дети были умнее, взрослым не пришлось бы умирать. — Что ты здесь делаешь? – человек поднял брови. Он выглядел действительно удивлённым, и это... раздражало. Мусорка хотя бы не прикидывается идиотом. Он совершает другую, не менее раздражающую ошибку: считает всех такими же умными, как он сам. Флауи помотал головой, отбросив ненужные мысли, и цокнул языком, изображая чистейшую, концентрированную язвительность: — Явилась, не запылилась! Где тебя Дьявол носит? — Сам знаешь где, – огрызнулась девочка и, сменив гнев на милость, присела на скамейку рядом с Флауи. Она устало вздохнула, спрятав лицо в руках, – Зачищала локацию. Он усмехнулся, вспомнив, что сам предложил использовать для их ситуации геймерский сленг. В конце концов, Флауи действительно любил компьютерные игры. Фриск согласилась сразу же – это помогало ей не сойти с ума, видимо. Или она считала это развлечением. Тут уж не разберёшь – она сама ни за что не расскажет. Мусорка назвал это оскорбительной мерзостью. Он-то знал о природе Дьявола, поэтому очередное напоминание об этом было явно лишним. А Чара... Вот с Чарой-то он и хотел обсудить этот вопрос. И много других. — Кто у руля? – задорно спросил он, и девочка ехидно хихикнула. — А ты нас уже не различаешь? – она хищно улыбнулась, обнажив острые зубы, и по-лисьи прищурилась. Чара, – Ты же знаешь, Фриск не должна этого видеть, – в ее голосе звучало сочувствие, – Я закрыла ей глаза. Это разобьёт ей сердце. Никто не должен видеть, как их лучшие друзья умирают. Никто не должен убивать своих лучших друзей. Как хорошо, что Фриск – настоящая Фриск, а не ее пустая оболочка – не увидит золотой плитки Зала Суда и красных пятен на ней. (Интересно, кто будет отмывать витражи?) — Я хотел поговорить с тобой, вообще-то, – Флауи перестал изображать легкомысленность. Он ненавидел быть серьезным. Серьезность – значит ограничения, значит скука. Но сейчас... — О чем? – Чара выглядела такой... собой. Такой же, какой она и была при жизни. Даже в другом теле. Ничто не портило картины, ни темная кожа, ни черные кудрявые волосы, ни пухлые губы, ни нос картошкой, ни даже другой цвет свитера. Это была она. — Ну... – он обвел руками пространство вокруг, – об этом. — А что разговаривать? – Чара пожала плечами, – Скоро конец света, бежать некуда, сейчас я войду в Зал, а спустя несколько часов через ту же дверь выползет умирающее существо со вспоротым животом, существо, которое, увы, очень дорого Фриск. А потом я пойду пить чай с папой. Вот и все. Finita la commedia. Занавес. — Да уж, – вздохнул он, удивленный такой точной характеристикой ситуации. Хотя Чара всегда любила точность, а меткость выражений появилась в ее речи с тех пор, как она нашла сборник японской средневековой поэзии. — Так чего? — Ты... обещала, что придёшь и поговоришь со мной, когда я позову. Когда мне это будет нужнее всего. — Я обещала Азриэлю. — А мне можешь обещать? — А ты разве не Азриэль?