Часть 3

      Я вышел в коридор, но лишь забрёл за угол, внимательно прислушиваясь к её движениям. Вера отвернулась к стене и фыркала, как разозлённый ёж. Как ребёнок, которого переполняет гнев, но он не может кричать, не может крушить вещи, ей будто позволено лишь безмолвное возмущение. Я, кажется, уже который раз сравниваю её с детём.       Наверное, она догадалась, что я подслушиваю за ней. А я ведь планирую ещё и подглядеть. Попозже, когда она точно уснёт. Сейчас же надо хоть как-то занять себя.       Я пошел вдоль коридора, ведя рукой по стене. Старая краска впивалась мне в пальцы и больно заходила под ногти, но я не убирал руку, мне была интересна текстура. Шершавая, пыльная, неровная — я слышал как краска хрустит под давлением руки, как отламливаются маленькие кусочки и падают на пол в кучи штукатурки.       Я остановился и ойкнул, один кусок зашел слишком глубоко в ноготь, почти на половину. Боль была гадостной, но даже её я решил посмаковать. Я ощутил, надавив пальцем другой руки на травмированный ноготь, как боль, словно густое подсолнечное масло, обволакивает всю фалангу, будто старый кусок краски зашел в мясо по самую кость. Я вытащил его, выпустив на ружу кровь и ещё несколько минут наблюдал, как капли оставляют темные дорожки на бледной коже. Лизнул — неплохо. С ярким вкусом крови констрастировал пыльный воздух и свежесть леса, проникающая сквозь гнилые ставни. Обнажив оскал, я глубоко вдохнул сквозь сжатые зубы, рот обдало холодом. Мне показалось, что легкие нотки перегноя из листьев и грязи коснулись кончика языка, и то лишь на миг. Надо будет найти эту тухлую кучу, что точно лежала где-то неподалёку, и что-нибудь с ней сделать. Главное не уподобиться собакам, что прыгают мордой в навоз и валяются в нём, пока каждый сантиметр их шерсти не окрасится в соответствующий цвет. Мне же потом негде будет отмыться! Да и Вера моего аромата не оценит.       Не погружаясь глубоко в мысли о грязи, я заметил кое что, что тут же приподняло мне настроение — облезшая маленькая ёлочка в середине соседней комнаты никуда не делась. Я подошел к ней и присел на корточки, стараясь не задевать обувью давно опавшие иголки. Попытался вдохнуть еловый запах, но он, видимо, выветрился уже очень давно. Ну ничего, ведь я всё-равно смог на мгновение ощутить атмосферу наступающего праздника. Только как он называется? Не помню, а жаль. Моя рука потянулась к заднему карману и я осёкся: что я хотел сделать? Остатки одинокой синей мишуры отблескивали на голых ветках, и мне стало грустно почти до слёз от того, что я не смогу вернуться к этому образу в любой момент времени. Точно, я хотел это сфотографировать. Но на что? Неужели я таскал с собой фотографирующие устройства? Наверное, они называются иначе.       Я попытался снять мишуру настолько аккуратно, насколько мог, но мертвое деревце развалилось от первого же прикосновения. Простите, пионеры.       Выпрямившись, я подошел к окну и поднял мишуру так, чтобы лучи солнца, бьющие в лицо, проходили через её синюю пленку. Очень красиво, я был в восторге, не в состоянии остановить приятное шуршание этой удивительной текстуры. Белый свет мешался с голубым сиянием и бил мне в глаза, ослепляя, посылая куда-то глубоко под череп приятные волны тепла. Мне на ум пришла диковинка, чьё название мягко всплыло в голове — колейдоскоп. Память моя работала выборочно. Разноцветные узоры и яркие краски так же заполняют глаза детишек, занимая их на время. Я же вынужден довольствоваться мусором под рукой, но, хоть и не отказавшись бы от настоящей игрушки, всё равно был рад.       Отойдя от окна, я попытался проморгаться, но перед глазами маячили серые пятна, отказываясь уходить. Лучше бы и не уходили, ведь, как только зрение вернулось, я увидел отвратительную картину: раздвинув руками колючие ветки, странный человек смотрел в моё окно. Он был высоким, оттого стоял в полуприседе, не двигался и улыбался мордой столь же бессмысленной и тупой, которой смотрят из-под воды голодные сомы. Я вздрогнул, выронил мишуру из рук и только на секунду на неё отвлекся, а странный человек тут же ускользнул, оставив после себя калышущиеся ветви. В этот момент я ощутил, как исказилось моё лицо. Эмоция была столь яркой, что внезапно образованные морщины и складки отозвались мне лёгкой болью. Словно треснула глиняная маска. Я выбежал за ним, за этим незнакомцем, быстро перебирая ногами и давя кусты, не взирая на усталость и острые сухие ветки, что целились прямо в лицо. Я помню что говорила Вера — нас тут двое. Точнее, её программа выявила лишь одного человека, но это значит, что не только меня — здесь не должно быть больше никого постороннего. Но это будет лишь второстепенная причина моей ярости, первая — едкая ненависть. Я могу её объяснить, но лишь для себя, рисуя образы, в которых никто другой не разберётся, ведь если произвести это вслух, или хотя бы просто повторить в мыслях, то причина ненавидеть оказывается странной - я не чувствую тепло. Взгляд этого человека обдал меня холодом, будто я столкнулся лбом с железным столбом у ворот. Они были одинаково холодны, тверды и безжизненны для меня, чем и заслужили эту неприязнь.       Я бежал вдоль разбитой тропы асфальта, пока не ощутил боль в лёгких, и остановился только тогда, когда точно понял, что жуткий незнакомец смог оторваться от меня. А ведь в начале забега я сам себе показался машиной, не способной на усталость, а на деле…эх.       Я разочарованно махнул рукой самому себе, и только тогда понял, что снова не понимаю где нахожусь. Всё тут выглядело одинаково, в глазах рябило зеленью, а солнце беспощадно слепило и кружило голову. Я отошёл в тень под ближайшее дерево и попытался сориентироваться — меж кустов приглядывался пейзаж зелёной степи и холмов на горизонте. Здание Веркиной «базы» было за рядом берёз, и то только по моей памяти, а своей памяти я не доверял. Да и Верке не доверял. Тревога меня брала! Может, я начал приходить в себя потихоньку, и всё вокруг наконец начало приобретать свою логичную ненормальность? Не знаю, это похоже на сон, причем не самый приятный.       Я отошёл к стволу дерева, под которым прятался, и прижался спиной, а глаза мои, смотрящие весь мой мысленный процесс на траву под ногами, поднялись и непроизвольно глянули в сторону, столкнувшись с ещё одной такой же парой глаз. Ну, как такой же…не был у меня взгляд таким же пустым и неживым, какой бывал у медведей, но и этот Потапыч имел на морде четкую эмоцию ужаса, которую мы с ним так дружно разделили. Я вскрикнул и чуть не полез на дерево, но не успел — медведь рванул от меня так, что даже пятки его сверкнули лишь раз. А после побежал я, и, кажется, развил скорость почти что равную этому косолапому. До берёз я домчал так скоро, что не заметил дороги, и, вбежал в базу, обнаружив, что у входной двери нет даже намека на щеколду. Хоть на какую-нибудь! Эта Вера — курица ебанутая! Ладно ей жизнь не мила, но мне тут сдохнуть ни разу не улыбается!       Так, надо что-то делать, где-то спрятаться, забраться куда-нибудь, зарыться, закрыться! Я начал суетливо заглядывать в каждую комнату, шарить по углам, пока не наткнулся на коричневую дверь, которая хранила за собой не очередную комнату для пионеров, а вонючую тесную кладовку, вещи в которой уже лет тридцать как медленно превращаются в труху. Я в неё забрался, и каково было моё счастье, когда и щеколду мне удалось нащупать, отрезав себя от мира. Пусть эту Веру рвёт медведь, он должен наесться, а я посижу здесь, в полной темноте.       Я прижался спиной к стене и, вытянув ноги к двери, опёрся руками о пол, ощутив ладонями липкую влагу и кусочки грязи, что прилипали к коже. В мою голову тут же полезли приятные мысли. Я видел какого-то неадекватного мужчину, а значит у медведей мяса больше. А если он сам убьёт Веру, то медведи почуют запах крови и устроют настоящую бойню на этом проклятом лагере. Коридоры заполнят потроха, мухи, черви, грязь, гниль. Это всё смещается в одну огромную лужу густого дурно пахнущего месива, я в ней измажусь и все медведи будут в ужасе от меня убегать. Я буду пахнуть как смерть, выглядеть как бес, демон или черт. Как чудовище. Или лучше мне самому убить веру? А потом того мужика. А потом самому найти медведя и скормить ему тела.       Всё таки, лучший вариант пока просто посидеть здесь. Или лучше стать чудовищем? Я громко засмеялся, репетируя замогильное гоготание и выдавливая из горла бас. Низкие ноты врезались в стены коморки и, казалось, дверь задрожала от вибраций моего голоса. Эта какофония звука казалась и мне самому ужасающей, а значит лесные звери тоже оценят. А если я с таким звукам буду убивать Веру? Наполнит ли это кошмаром её душу? Хотя, её мне пугать незачем, я могу убить её молча, без лишних звуков, ударив чем-нибудь по голове. Так, что же тут есть? Я зашарил рукой по полу, по стенам, мелкие предметы начали сыпаться к моим ногам, но я усердно пытался найти что-то, похожее на оружие. И я нашел топор. Деревянная рукоять топора царапала ладонь твёрдыми буграми и вонзала в кожу иголочки заноз. Я замахнулся и вонзил топор в пол, но он лишь ударил по бетону незаточенной стороной. Я перевернул топор для нового удара, вновь замахнувшись и ударив по пустоте. В темноте не было видно то, во что вонзилось лезвие старого топора. Во что-то мягкое, во что-то влажное и хлюпающее, во что-то, что зафонтанировало кровавыми струями. Кажется, я рассек свою ногу. — Ты чего орёшь?!       Вера паровозом врезалась в моё безумие и оборвала поток бреда. Распахнув дверь, она заполнила светом кладовку, давая мне увидеть её темный силуэт и тонкие длинные ноги. В моих руках была старая чугуннуя сковородка, которой я долбил по полу. Вера наклонилась и грубо выхватила её.       Мне перехотелось её убивать. — Нарожают дебилов и не топят, а мне мучиться.       Её грубые слова прошли мимо ушей, я заулыбался. Хорошо, что она пришла. Мне не хочется больше оставаться одному.       Вера, ворча себе под нос проклятья, ушла со сковородкой в другую комнату, а я поднялся и побежал за ней, как птенец за мамой гусыней. Мои ноги были целы.       — Сколько времени? Сколько времени? — нетерпеливо твердил я.       — Три часа дня. А я могла спать минимум до шести, если бы ты не орал!       Засунув сковородку себе под мышку, она копалась в небольшой груде вещей рядом со своим матрасом, достав оттуда пару консервных банок и небольшую походную плиту. Плиту я забрал, и вместе мы пошли на улицу, на крыльцо.       Мы оба сели жопами на пол, от досок нас отделяло тонкое старое полотенце, что Вера предусмотрительно постелила. Плита стояла на небольшом шлакоблоке, вера помешивала вилкой тушонку, в которую покрошила сухари.       Аромат жаренного мяса окутал всё пространство вокруг нас. Я не открывал взгляда от процесса готовки и понял, что не голоден. — Я не буду есть. — Чего? Ты хоть сам знаешь когда последний раз ел? — возмутилась Вера, как мне показалось, совсем нелогично, она ведь меня, казалось бы, терпеть не может. — Не знаю. Недавно, наверное. — Думаешь, пока ты лежал на дороге, то тебе лесные звери в рот насрали? — хмыкнула Вера. — Даже если твой желудок полный, то это не значит, что его содержимое хоть немного питательно. — Фу, Вера. Хотя знаешь, может ты и права! — в отместку её грубым словам я наклонился и дыхнул ей в лицо. — Фу!       Как и ожидалось, она скривилась и даже оттолкнула меня, замахав перед собой руками. — От тебя воняет так, будто ты в этой кладовке все пыльные углы облизал. Ты чего там делал вообще? — продолжала она возмущаться.       А я ведь так и не придумал дельное объяснение своего приступа истерии. Разве что опустить детали… — Я прятался от медведя.— уверенно выпалил я. — Ты ведь знаешь, что тут есть медведи? — Конечно. — ответила Вера, но теперь её взгляд и всё внимание было направлено на готовую тушонку, которую она жадно черпала ложкой и чявкала. — Только они близко не подходят. Боятся. — Ага, не подходят. — передразнил я её, высунув язык. — Так не подходят, что я сегодня одного даже видел. Да я помню выражение морды этого медведя! — Ой… — отмахнулась она с нескрываемым пренебрежением к моим опасениям. — Они редко близко подходят, а если подходят, то пугаются. Ничего они не сделают. — Кого они могут напугаться в лесу? — Призраков.       И снова она заладила. Я не смог сдержаться и демонстративно, насколько мог вообще, закатил глаза. — Ладно, я понял. — нарочито разочаровано сказал я, внятно и медленно произнося свой вердикт. — Ты сумасшедшая.       Вера недовольно цикнула. — Сказал тот, кто даже имени своего не знает. — Причем тут это? Не помнить имени и верить в чушь — диаметрально противоположные вещи. А ты просто чокнулась. — Ты чушь! — вякнула Вера, словно мелкая злая собачонка, подпрыгнув на месте от недовольства. — Я тебе покажу. Ты сам напросился! — И что? Белую простынь нацепишь и выть начнёшь? — хмыкнул я, выкручивая театральность своего показушного скептицизма на самую высь. — Здесь нет белых простыней. Да и тебе лучше, если бы я правда так сделала. — ответила Вера, и недовольство сменила хитрая, даже злорадная улыбка. — Тебе просто пиздец. Дождись ночи, и тогда всё поймёшь.       Вера демонстративно отвернулась от меня, а может быть просто продолжила трапизу. Я ведь вздохнул именно что ни на есть демонстративно, ожидая в ответ новой волны реакции. Но она молчала.       — Ну и что? — спросил я нетерпеливо. — Всё? — Ты можешь сделать полезное дело. — сказала она. — А, типа замолчать? — Нет. — качнула она головой. — Мне нужен оператор.       Подобные слова я ожидал в последнюю очередь. — Что ты имеешь ввиду? — Я хочу снять видео. Типа фильма о своей работе. Для тех, кто придёт сюда работать после. И мне нужен тот, кто будет снимать. — И что это за идея такая? — лукаво спросил он. — Не твоего ума дело. А лучше ответь! — брякнула она с неприятным писком.— Ты согласен или нет? — Да согласен. — быстро ответил я, не раздумывая. — Мне тут всё-равно нечем заняться. — Вот и отличного. Сегодня и начнем.       Кажется, впервые за этот день она была довольна. Странно, но от её улыбки и мне захотелось улыбаться.