XXIX. Твои глаза

«Одинокий и неразговорчивый. Держит людей в рамках деловых отношений. Социально-неловкий, со странным чувством юмора, не умеет принимать комплименты. Немножко уродливый… Несмотря на эти недостатки… Гордый и независимый. Умеет за себя постоять. В компаниях часто выступает в роли наблюдателя и слушателя. Любит шахматы. Обладает математическим мышлением, хорошо развита аналитика. Но самое привлекательное в нём то, что он — забитый и униженный ребёнок. Прекрасно. То, что нужно». Чейз раздражённо захлопнул записную книжку.

***

Прошло несколько дней. Чейз всё это время пытался найти выход из своего положения. Между тем, параллельно исследовал окрестности и подземелье, даже от скуки разобрался в чертежах Стюарта, связанных с отоплением. «Крестовый туз» оказался приятным собеседником, и, на удивление, им удалось сойтись на любви к математике и физике. Калеб несколько раз в их присутствии тяжело вздыхал и уходил перекурить, потому что слушать очередную лекцию про принцип работы транзистора или внезапно всплывшее в разговоре уравнение Эйнштейна для фотоэффекта он не собирался. Чейз взаправду ощутил, что подземелье держалось на плечах тузов. Как бы ни был противен Калеб, он по большей части отвечал за техническую часть и был местным мастером на все руки. Проблема со светом или водопроводом — звали именно его. Стаюрт больше следил за всеобщим порядком, нёс ответственность за снабжение и, оказывается, занимался каким-никаким образованием здешних детей. Чейзу выпадала пару раз возможность побывать на таких лекциях и уроках. И присутствовал он далеко не в роли простого слушателя — ему «посчастливилось» по несколько раз объяснять шебутным детишкам, что такое многочлен и отвечать на глупые вопросы в стиле «а как буквы складывать». В подземелье существовал своеобразный фонд. Позже он выяснил, что большинство подростков подрабатывало и мало-помалу отдавало часть дохода подземелью, однако основными источниками финансов служили тузы, Эмма Бишоп, Льюис и Фокусник. Чейз поинтересовался у Стюарта, откуда Фокусник достаёт деньги, если он скрывает личность. «Крестовый туз» сказал, что у Отца собственный бизнес, связанный с перепродажей антикварных вещей. Оказывается, когда-то у Фокусника были коллекции антикварных кукол и книг, и с них он решил начать круговорот ценных вещей. Чейз, однако, был удивлён. У Фокусника, если исходить из слов Стюарта, получилось хорошо основаться в роли предпринимателя — большую часть финансов в фонд вносил именно он. — У него антикварный магазинчик в центре города. Но за него там появляюсь я, ибо, понятное дело, ему в обычные люди спокойно не выйдешь, — пояснил Стюарт. — И ты всё успеваешь? — А что мне успевать? Я появляюсь там редко. В магазине есть кадры, работающие на него. Я лишь от лица Фокусника иной раз отслеживаю ход работы и передаю его коррективы. — Удобно, — оценил Чейз. — Видать, он действительно неравнодушен к судьбам этих детей, раз обустроил это подземелье. Стюарт тяжело вздохнул, поставив коробку с книгами на стол. Чейз последовал его примеру. — Иногда мне не верится, что Отец настолько бескорыстен, — признался туз. — Почему? — Я с детства научен мало доверять людям. Но Отцу я доверяю, хотя иной раз голову посещают дурные мысли. — Стюарт принялся раскладывать книги по полкам. — Я помогаю ему по доброй воле. Если я захочу уйти… он мне позволит. И именно это пугает меня. Отец слишком добр. Всё прощает. Всегда готов забрать под своё крыло нуждающихся. Когда в мире столько грязи, слабо верится в существование таких людей. Он словно… не человек. — Возможно, это очень добрый человек, — аккуратно заметил Чейз. — Всё равно любой человек должен преследовать какую-никакую выгоду. Нисколько не отрицаю хороших намерений Отца, но и он почему-то всё это делает. — Он давал ответ. — Одиночество, — озвучил Стюарт. — Хочешь сказать, он настолько боится стать незначительным и ненужным? Когда я повстречал его впервые, он был один. Никого рядом с ним не было. Просто загадочный шляпник. — Он воспитывал тебя, не так ли? — Да. По сути, я называю его Отцом не потому, что это его прозвище, принятое среди детей подземелья. Я действительно считаю его своим родителем. Даже если он на деле не питает ко мне отцовских чувств… — Думаешь, это так? — Не знаю, — холодно ответил Стюарт. — Отец, бесспорно, тёплый и дружелюбный, но на деле всегда держит всех на расстоянии вытянутой руки. Даже меня. По идее, я ничем не отличаюсь для него от других детей. Он также прячется от меня… сбегает, когда что-то идёт не так… делает мне больно молчанием. Мне бы хотелось понять его… и, наконец, узнать, кто же всё это время оберегал меня от невзгод. Но Отец не хочет. А я не хочу заставлять. Потому что сам такой же. Так что у меня нет права требовать от другого человека того, чего сам не в силах сделать. — Открыться, — понял Чейз. — Ты в такой же западне, Чейз. Может, поэтому Отец тобой и заинтересовался, — сказал Стюарт, закончив расставлять книги из первой коробки. Он приступил ко второй. — Отец любит загадки так же, как играть в дурака или шахматы. И ему нравятся люди, что разговаривают делами и действиями — не словами. — Если ты так давно подле Фокусника, известно ли тебе о нём хоть что-то? Может, его жизнь до тебя… или почему он прячется за маской… — Нет. Но могу предположить, что его прошлое было… нехорошим, — подметил Стюарт. — Пускай я ни разу не видел его без маски, у меня есть догадки, почему он скрывается под папье-маше. — Почему? — Ты думаешь, я стану так легко делиться информацией, что касается Отца? Есть вещи, о которых дозволено знать только мне. — Фокусник, конечно, призвал меня к молчанию, но, подозреваю, ты в курсе этого. Не могу удержать любопытство. В первую встречу он показал мне шрамы и ожоги на шее. Вероятно, по этой причине он лишён дара речи. Тебе не думается, что под маской… скрывается нечто подобное? Стюарт замер с хмурым лицом. Атмосфера изменилась тут же — обстановка накалилась. Чейз задержал дыхание. — Отец тщательно скрывает это от других детей, — медленно ответил туз, поднимая взгляд на собеседника. — Не знаю, почему он так легко доверил этот маленький секрет тебе. Хотя здесь наверняка есть связь с джокером. — Стюарт горько усмехнулся, звучало совершенно безрадостно. — Мой ответ — не знаю.

***

«Мне казалось, всё будет куда проще. На удивление, он весьма резистентен к манипуляциям и является человеком чрезмерно мнительным. Тотальное недоверие к людям и социальная отстранённость. И он далеко не глупый. Как котёнка или щенка лаской его не приручишь — ему нужно больше. Что ж… главное в этой игре не привязаться самому. Мне нужен этот человек». Чейз не сразу понял, что сжимал зубы. Челюсть свело от боли. Джек хотел приручить его. Это вызвало отвращение.

***

Помимо Стюарта Чейз нашёл общий язык с Эшесом. У них не было интересов, которые могли бы их объединить, но мальчишка почему-то тянулся к нему. Чейзу стало известно, что Эшес не жил в подземелье — каждый раз убегал в детский дом. Фокусник дал ему больше свободы для полного сбора информации извне. Эшес часто выводил его на поверхность, просил рассказать что-то из работы детектива, делился историями, что когда-то происходили в подземелье. Человеку, что привык считывать людей, легко разгадать личность такого ребёнка. Эшес оказался ранимым и чувствительным мальчишкой, который пытался скрыть слабости за бравадой и наигранным равнодушием. Он был подобен ребёнку, что получал ссадины, но говорил «мне не больно», хотя в глазах стыли слёзы. Чейзу было не по силам отказать новому спутнику в общении. Ему даже нравилось, какими большими глазами, полными интереса, пялился на него подросток, когда он говорил что-либо, даже если то была самая настоящая несусветная ерунда. Особое чувство, зародившее в нём, пришлось ему по душе, и компания Эшеса стала доставлять удовольствие. Чейз впервые очутился в месте, где его принимали, ежели относились с плохо скрываемым презрением. Его никто не отчитывал за каждый шаг, как Райдер. Никто не обвинял в «идеальности». Никто не строил козни за спиной. Возможно, он впервые обзавёлся обожателем в лице Эшеса. Мальчишка ловко вскарабкался по накренённой колонне и вгляделся вдаль. Чейз неловко последовал за ним, чуть соскользнув по сырому камню. Эшес обратил на это внимание и пустил звонкий смешок. — А мне казалось, полицейские должны быть всегда в прекрасной форме. — Нам нечасто приходится заниматься акробатикой, — ответил с малозаметной улыбкой Чейз, приближаясь к собеседнику. — Зависит от обстоятельств. Однако, признаюсь, твоя ловкость поражает. Где ты этому научился? — Не смейся только, — тихо попросил Эшес. Чейз нахмурился в непонимании. — Когда я ещё жил с мамой, она заставляла ходить меня на бальные танцы с раннего детства. Ты не представляешь, как там надо мной измывались. — А что здесь смешного? — озадачился Чейз. — Ну… некоторые смеются. Танцы же. Да ещё и бальные… — Насколько знаю, это парное занятие. Без мальчиков девочки остались бы без партнёров, — рассудил Чейз. — Не вижу ничего зазорного. Один из видов спорта. Эшес пожал плечами, оставив это без ответа. — Паркурить я начал, когда попал в детдом. Мне так не нравилось там находиться, поэтому первое время я сбегал по ночам через окно и шатался по городу. — Мальчишка взобрался ещё выше по треснувшей стене, оказываясь на выступе. Чейз не рискнул последовать за ним, задрав голову. — Потом мне пришло осознание, что я получаю настоящий кайф, когда карабкаюсь по зданиям или смотрю вниз, будучи находясь на какой-нибудь многоэтажке. Удивительно, но я вообще высоты не боюсь, хотя первое время нехило так падал. Один раз даже руку сломал. В общем, есть что-то прикольное в чувстве, что я постоянно рискую… или оказываюсь на грани пропасти. «Адреналиновая аддикция», — сделал заметку Чейз. — Я испытал нечто подобное впервые, наверное, во время пожара. Огонь был так близок… Я уже задыхался от дыма… И мать истошно вопила где-то в стороне, прося о помощи… У Чейза разыгралась фантазия, и он ощутил неприятный холодок, пробежавшийся по спине. Эшес говорил об этом совершенно спокойно, без драматизма или боли в глазах. Скорее так, словно рассказывал общеизвестный факт. — А, ерунда! — отмахнулся Эшес. — Зато мать, наверное, поняла свою ошибку перед смертью. — Ты, вероятно, теперь испытываешь страх перед огнём. — С чего бы это? — усмехнулся мальчишка. — Ничего подобного. Удивлю, но я люблю совать пальцы под свечки или зажигалки. Неприятно, конечно, если долго держать, но и в этом покалывании есть свои прелести. Смотри, — Эшес задрал рукав кофты, показывая предплечье с точечным ожогом. Там вздулся небольшой пузырёк. Чейз бы поморщился, но он был настолько ошеломлён откровением нового приятеля, что лишь молча наблюдал, как Эшес с гордостью делился своими «шрамами», — это Калеб оставил. — Калеб?.. — Он курил сигарету, а мне почему-то так интересно стало, что будет, если он окурок об меня потушит. Калеб, конечно, покрутил пальцем у виска, но после пары просьб моё желание исполнил. Больно было, но это того стоило. Такое предвкушение я давно не испытывал. Здесь Чейз осознал, что проблемы Эшеса были куда глубже адреналиновой аддикции. — Надеюсь, до ножей твоё любопытство не дошло, — тихо озвучил опасения Чейз. — Я что, суицидник? — возразил Эшес, скривившись и пряча ожог. — Режутся только те, кто внимание привлечь хочет. А я себе иногда больно делаю не потому, что бедный и несчастный. Мне просто правда жуть как интересно. Нет у меня страха перед болью. — Рефлексы, видимо, ты тоже подавлять научился. — У меня, кстати, заторможенная реакция. Интересно, правда? На звуки и движения я быстро реагирую, мне для работы нужно, а вот на боль — с опозданием. Меня уже ничем не удивить. Разве что, родить осталось… — Боюсь, этого ты сделать не сможешь. Природа лишила тебя такой возможности, — позабавился Чейз. Эшес рассмеялся. Некоторое время они ещё побродили по заброшенным окрестностям, а после Эшес кое-как уговорил Чейза залезть на крышу театра. Всё это сопровождалось ехидными шутками и смехом мальчишки, потому что Чейз, понятное дело, едва ли был так же ловок, как его спутник. Они сидели на краю и провожали закатное солнце. Эшес болтал обо всём подряд, и Чейз, привыкший быть почти всегда в роли слушателя, внимал его словам и лишь изредка вставлял фразы, чтобы не казаться безучастным. Он украдкой глядел на сияющего подростка и мягко улыбался. Когда стало темнеть, мальчишка смолк, и они в тишине осматривали заброшенный парк развлечений. — Меня всё ещё разыскивают, верно? — негромко поинтересовался Чейз, вспомнив о своих проблемах. — Ага, — бросил Эшес, — и очень рьяно. Постоянно натыкаюсь на полицейские патрули, что расспрашивают о тебе. Так что, тебе в городе лучше сейчас не показываться. — Я не могу сидеть сложа руки. — Ты сейчас ничего не сделаешь, — сказал мальчишка, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки от пыли. — Не думаю, что тебе поздоровится, если ты попадёшь к ним в руки. Да и наверняка за тобой ведёт охоту не только бухтовский участок. Первый там или как его… вероятно, тоже не счастлив, узнав о твоём побеге. У тебя большие проблемы, Чейз. Даже сочувствую. Чейз раздражённо впился ногтями в нагретый камень. Эшес зевнул и направился к покатому спуску. — Эшес. Мальчишка замер, обернувшись. — Могу я попросить тебя осведомлять меня насчёт обстановки в городе? — Без проблем. — Эшес лучезарно улыбнулся, спрыгивая вниз.

***

«Он умеет удивлять. Легко разыгрывает гамбиты в шахматах, с точностью просчитывает вероятности и обладает не только логикой, но и интуицией. Признаться, он поразил меня ещё тогда, когда расследовал подставное дело с жетоном. Мне хотелось испытать его, узреть возможности этого замкнутого ребёнка. Я не ставил большие ставки и не ожидал ключа к отгадке. Но он превзошёл все ожидания. Я нашёл золото. Единственное, что мне не нравится, это — эмпатия. Бесспорно, здоровый человек не будет лишён сочувствия, но у Чейза эмпатия слишком очевидная. Он рос в окружении людей с деструктивным поведением, поэтому это, вероятно, и послужило развитию его чувствительности. Чейз понимает чужие эмоции. Не всегда знает, как с ними совладать, но ему не составляет труда читать окружающих. Низкий эмоциональный интеллект, но, между тем, высокое чувство долга перед людьми. Интересное сочетание, должен признать. Этот ребёнок пытается спрятаться, потому что обозлиться не в силах. Он не может отказаться от человечности в угоду защиты себя. Эмпатия мешает… Если я доломаю его, то будет ли с этого прок?» Записная книжка вновь захлопнулась. Джек не любил его так, как он любил его. Возможно, он никогда его не любил — видел лишь будущее оружие против козней младшего брата.

***

Фокусник проводил время с детьми нечасто: постоянно куда-то исчезал или запирался в кабинете. Однако подростки от этого его меньше не уважали. Напротив, начинали сиять при его виде и наперебой просить внимания. Мужчина на это лишь хрипло хихикал, призывал всех к тишине резким движением правой руки и по очереди выслушивал каждого. Чейз не раз наблюдал подобную картину со стороны. Отец был для них кем-то недостижимым. Изредка Фокусник приглашал Чейза сыграть с ним в шахматы. Чейз от скуки всегда был не прочь, из раза в раз обыгрывая оппонента. Мужчина на проигрыши вовсе не обижался, только хлопал в ладоши по окончании партии. Однако Чейз заметил, что хозяина подземелья интересовали во время их встреч вовсе не шахматы. Пока он просчитывал ходы, Фокусник смотрел на него — изучал. Чейз пытался научиться основам жестового языка. Ему помогали в этом Эмма и Эшес, отвечая на все глупые вопросы и терпеливо показывая жесты по несколько раз. Но его знания были всё ещё далеки от преодоления языкового барьера. Поэтому с Фокусником он вёл общение через блокнот. Отвечал он ему словами, иной раз стараясь дополнять что-то недавно выученными жестами, чтобы хоть немного перейти на «ты» с собеседником. Фокусник любил задавать странные вопросы. «Тебе нравится больше проза или поэзия?» «Если бы ты на день стал невидимым, то что бы сделал?» «А ты веришь в призраков?» «Как ты относишься к искусству? Бывал в театрах?» А ещё он любил делиться внезапными фактами о себе и мнениями о различных вещах. «Не люблю пьесу «Ромео и Джульета». Мне претит драматизм». «Сказки — ложь. В нынешнее время они наполнены несбыточными мечтами. Первоисточники, боюсь, были не так слащавы. Ты знал, что в версии Базиле «Спящей красавицы» не было никакого поцелуя любви, чтобы пробудить принцессу? В замок забрёл король и воспользовался беззащитной девушкой. Вот она — любовь, которую возвышают испокон веков». «Я раньше умел делать тройное сальто назад. Один раз, в юношестве, смог сделать четыре. Сейчас моя гибкость стала хуже, но фронтфлипы, кстати, по-прежнему легко мне даются». «Падения с высоты очень травмоопасны. Однажды при мне один акробат сломал шею и остался инвалидом. Мне кажется, идти в акробатику нужно с чётким пониманием техники безопасности. К слову, любишь цирки? Раньше я их обожал. В детстве один клоун научил меня жонглировать». «У тебя есть книга, которую ты готов перечитывать даже спустя годы? В юношестве меня познакомили с романом «Призрак Оперы» Гастона Леру. Мне так полюбилась эта история. К сведению, Призрак обитал в подвале театра и тоже скрывал свой лик под маской. Нахожу это ироничным». Чейзу удалось сделать вывод, что Фокусник был человеком искусства. Учитывая его любовь к готическому роману, вполне неудивительно, что он выбрал Маттерльтон. Это место было выгодно для сокрытия детей и соответствовало его вкусам. — Вы помните Маттерльтон до того, как произошла трагедия? — спросил в одну из таких встреч Чейз. «Помню», — написал на листе Фокусник. Чейз взглянул в чужие глаза, пытаясь считать эмоции. Мужчина не казался обременённым тягостными воспоминаниями. Глаза были стеклянными. — Какой он был? Фокусник тихо рассмеялся и принялся активно писать что-то в блокноте. «А тебе всё расскажи. Я заметил, ты любишь задавать вопросы». — В моей работе это постоянная практика. Особенно если я встречаюсь с непонятными вещами. Например, Ваша личность вызывает у меня огромный интерес. — Чейз сделал паузу, собираясь с мыслями. Недавно он признался сам себе, что терялся в присутствии Фокусника. Было в этом человеке что-то подавляющее и заставляющее чувствовать небольшое смятение. — Почему Вы скрываетесь? Фокусник не ответил, звонко ставя шахматную фигуру на доску. Не только Чейзу удалось найти себе место в подземелье. Рэйвен, на удивление, тоже приняли без возражений, и освоилась она, пожалуй, лучше. Она часто проводила время в компании девочек, плела им причудливые причёски по их просьбе и напевала песни. Полюбилась женщина не только детям, но и самому Фокуснику, что не раз кланялся перед ней. Чейз находил его обходительность забавной, и Рэйвен, судя по всему, тоже, потому что на все жесты джентльмена улыбалась и даже пару раз подыгрывала, делая реверансы. Общение их было безмолвным. Они взаимодействовали кивками и странными жестами, которые Чейз, по правде говоря, не знал, как трактовать. Это был далеко не жестовый язык. Эти двое общались на каком-то особом уровне понимания. Мария, как отметил Чейз, действительно отдавала предпочтение одиночеству больше, чем компании и обладала какой-никакой самостоятельностью для своего возраста. Она умела развлекать себя сама — пряталась в углах и постоянно плела браслетики. Возле матери девочка находилась не постоянно, иногда даже сама Рэйвен не имела понятия, где в очередной раз спряталась дочь. С другими детьми Мария взаимодействовала неохотно и неловко. Девочки пытались её растормошить и привлечь к компании, но она всё равно выбирала оставаться обособленной.

***

— Уильямс, ты отчёты писать разучилась? Что это за безобразие? — проворчал капитан, помахав листами у лица чуть сконфуженной девушки. — Ты думала, если оставишь пару пустых строк — я не замечу? — Ничего я не оставляла, — неуверенно защитилась Скай, принимая из чужих рук своё творение. Она пролистнула пару страниц и тихо ахнула. — Я Вам не тот документ распечатала. Это черновой, с наметками. — По твоей приписке в конце это было очевидно, не сомневайся, — поделился Райдер, усаживаясь обратно в кресло. Девушка взяла последний лист отчёта и тут же оторопела — в ужасе. «Расписать подробнее, иначе нудила отправит на доработку», — гласила в конце её последняя заметка. Она неловко подняла взгляд на мужчину, что лишь приподнял бровь — ни злости, ни разочарования в глазах напротив не обнаружилось. Скай приготовилась к очередной нотации или, ещё чего хуже, к угрозе выговора, однако даже спустя томительную минуту тишины Райдер не предпринял никаких воспитательных мер, лишь наседал на неё тёмным взглядом. Девушке подумалось, что капитан, вероятно, ждал от неё объяснений, поэтому, прочистив горло, с тяжестью выдавила: — Прошу прощения. Я удалю это недоразумение. — Райдер всё ещё пялился. Скай добавила: — Обещаю. — Следишь за новостями? — внезапно задал вопрос не по теме капитан. — Новостями?.. — не поняла девушка. — Какими? — Какими? — передразнил её мужчина. — Я про твоего суженого. За последние несколько дней интернет-источники распространили много чего. Даже то, что, казалось, должно быть засекречено. — Не понимаю, какое это отношение имеет к моему неудачному отчёту, — аккуратно попыталась избежать неприятной темы Скай. Таких вопросов она ожидала от капитана в последнюю очередь. — Я поменял расписание только что. Видела? — Поставили меня на ночное дежурство? Или мне нужно кого подменить? — безрадостно уточнила девушка, сложив листы в одну стопочку и прижав их к груди. — Напротив, — возразил Райдер, — завтра ты выходная. И послезавтра тоже. — Это по какому поводу мне оказана такая честь? — Я расписание просто так не меняю. — Это не ответ на мой вопрос, — настояла Скай. — Вам уже настолько нестерпимо моё общество, что Вы даже на выходные рады меня отправить? Мужчина тяжело вздохнул. — Уильямс, вот не побоюсь нарушить деловую этику. Иногда ты такая дура. — Угу, — согласилась Скай. — Ещё обезьяна с гранатой. Идиотка без мозгов. А… и как там? Украшение коллектива — точно. Из разряда моих любимых. Лицо Райдера слегка вытянулось. — Вы сами меня так называли. — Уильямс, — строго начал капитан, — я тебя на выходные отправляю не потому, что ты женщина или моё отношение к тебе… поверхностное, судя по твоим суждениям. Потому что это не так. — Вы всегда меня недооценивали, не отрицайте. — Посмотри на себя. Ты в последние дни дурная. Чашки разбиваешь, о косяки ударяешься, дурацкие отчёты лично в руки отдаёшь. Самой не кажется, что сейчас тебе нужно отдохнуть? Девушка замерла. Она ожидала услышать не это. Райдер выглядел сердитым, однако в тяжёлом взгляде проглядывался оттенок огорчения, крохотного сочувствия, и Скай, не привыкшая к таким проявлениям «заботы» со стороны капитана, ощутила лёгкое смятение. На самом деле Райдер нисколько не преувеличивал, рассказывая про недочёты Скай в работе. После того, как в новостных источниках всплыло много чего интересного про арест лейтенанта Митчелла, она забылась и больше пребывала в мире, далёком от реальности. Как минимум, ей нужно было переварить парочку материалов, которые, как она поняла, не должна была увидеть. Райдер, узнав о «сенсации», весь день вопил на всех не хуже сорвавшегося с цепи пса, и Скай, почувствовавшая злость на капитана за утайку, даже не смогла ему ничего предъявить — настолько был взбешён капитан в тот день. Скай не копалась намеренно в криминальных статьях, старалась игнорировать любые вещи, рождённые жёлтой прессой, однако то и дело натыкалась на газетных уток. Настолько арест Митчелла стал ошеломительной новостью для населения, что девушка уже сожалела о том, что выбрала для отношений человека, некогда светившегося в новостях. Хотя она сама ничем не уступала Чейзу, но у неё, в сравнении, не было никаких проблем в виде ареста и обвинений в распространении наркотиков. Райдер сослал всё на то, что это было сделано намеренно — подогреть аудиторию. Скай пыталась верить в утверждения капитана, однако… Вечер, когда она увидела одно видео, стал для неё не то что переломом, но точно ушибом. Несмотря на вспыльчивый нрав, критическое мышление у неё было развито неплохо, оттого в истерику впадать она не спешила — скорее, задалась многими вопросами: от «что это за женщина?» до «зачем он это сделал?». Скай до поздней ночи продумывала разные сценарии, из раза в раз пересматривала просочившийся в сеть видеофайл и вглядывалась в женщину. Женщину она, разумеется, узнала. Личность роковой незнакомки в красном встревожила Скай. С этой отправной точки она ощутила, что начала сдавать. Но в Скай по-прежнему жила надежда, что у Чейза был определённый мотив поступить так и никак иначе. Ей слабо верилось, что он был способен на «курортный роман». Потому что Чейз не из тех людей, что отдаёт предпочтение страстям вместо работы. И Чейз никогда не давал ей поводов для ревности, потому что девушка не раз отмечала в нём невозмутимое отношение к флирту от окружающих его женщин. Он легко отстаивал личные границы и пресекал любые «тёрки» ещё на этапе зарождения. Скай завидовала ему, потому что сама таким навыком не обладала — ей характерно топтаться перед страхом задеть других. Логика помогала ей держаться, но чувствам «нет» сказать невозможно, поэтому, как бы Скай ни пыталась делать вид, что всё в порядке, неспокойные внутренности всё равно изрезали лезвия, а голову посещали мысли наподобие «а что если…». После увиденного остался неприятный осадок. Хотя Скай не назвала бы то, что она чувствовала, осадком. Ей было невыносимо говорить про Чейза. Ей было несносно представлять, как он целовался с другой женщиной. И здесь Скай опасно ловила себя на мысли, что испытывала то же самое, когда представляла Рафаэля вместе с Кэролайн. Она никогда не считала себя человеком излишне ревнивым. Скай не из тех женщин, что будут защищать своего мужчину от лишнего внимания. В такие моменты она предпочитала давать Чейзу свободу действий — поступала аналогично тому, как он не вмешивался в её непонятные отношения с Рокки. Она оценивала. Отец всегда говорил, что если человек неверный, он изменит даже если ты перед ним выслужишься на полную катушку. Человек, который любит и уважает, не пойдёт налево, даже если на горизонте проявился новый интерес. Скай была взрослым человеком, и подростковые замашки на вечную любовь давно покинули её. Она прекрасно понимала, что Чейз мог находить других женщин привлекательными так же, как она могла засматриваться на симпатичных мужчин. Но сам факт того, что среди других женщин, он всегда выбирал её — показатель любви. Именно настоящей любви. Чейз не был обделён женским вниманием, а Скай далеко не являлась женщиной, которую хотел бы каждый. Она была обычной. Но Чейз всё равно был с ней, не с другой. Казалось, ничто это суждение поколебать не может. Скай привыкла доверять Чейзу. Однако факт того, что он скрывал слишком много, никуда не делся. Это подорвало доверие. Скай ревновала, и это её изматывало. Разражаться в негодованиях перед Эверест она не спешила и пыталась не показывать слабину окружающим. С последним она справлялась, конечно, плохо, раз капитан заметил её «дурость». — То есть… Вы просто даёте мне выходные вне расписания? — недоверчиво поинтересовалась Скай. — Именно это я и пытаюсь до тебя донести, Уильямс, — пробурчал капитан. — В обязательном порядке переделай отчёт. После можешь езжать домой. — Но рабочий день закончится через часа два как минимум. Мне отчёт только распечатать, это займёт пару минут. — Это как-то отменяет мои слова? — холодно возразил Райдер. — Я сказал: «После можешь езжать домой». Что это значит? — Скай пусто уставилась на мужчину, не давая предполагаемого ответа на вопрос. — Что ты можешь спокойно закончить рабочий день раньше, как только принесёшь нормальный отчёт. — Так точно, капитан, — сконфуженно ответила девушка, всё ещё пытаясь разгадать подвох или найти в глазах напротив намёк на шутку. — Всё, свободна. Только попробуй меня ослушаться — расценю твой энтузиазм, как призыв периодически оставлять тебя без выходных. Скай молча распечатала чистовую отчётность. Как Маршалл уехал вслед за Чейзом, её будни стали несколько серы и безрадостны. Она почти ни с кем не болтала на обеденных перерывах. Во время рабочих часов мысли посещали лишь тревоги и задачи. Часто по привычке она поворачивалась к столу Маршалла в желании поделиться чем-то незначительным, а потом ловила себя на мысли, что перед ней никого не было. Она с самого начала видела в лице соседа именно Маршалла — он всегда был в её зоне доступа. Стол Чейза когда-то был не так далеко от них, они могли спокойно обсуждать рабочие детали, не поднимаясь с места, однако ещё года два назад капитан внезапно поменял Чейзу стол — оттянул его от них подальше, ближе к Холмсу. Скай знала, что Райдер руководствовался идеей разделить «голубков». Этот мужчина взаправду делал всё возможное, чтобы Чейз и Скай пересекались как можно меньше. Даже дело с азартным подпольем изначально не предполагало их совместной работы. Оно было поручено Маршаллу, однако лейтенант, сколько голову ни ломал, не мог докопаться до главной точки, несмотря на то что постоянно натыкался на последователей азартного короля. Тогда Райдер решил предложить это расследование Скай. Для неё это было непривычное дело — она больше работала с убийствами, ежели загадками. Но даже в их отделе иногда случались исключения — им приходилось браться за дела, что выбивались из рутины. Под руководством Уильямс дело продвинулось вперёд. Она начала выходить на неосновные точки и поняла, что азартным подпольем заправлял один человек, ссылающийся на жену-удачу. Скай удалось вычислить личность — Андрэ Колден. Однако местонахождение логова так и оставалось неизвестным. Райдер, разочарованный задержкой расследования, с тяжестью в сердце приобщил к делу Митчелла, и тот поступил до безобразия рискованно — влился в компанию азартных игроков. Вместо того, чтобы занять позицию наблюдателя, он решил принять участие. Первые разы, в точках, найденных Скай, он притворялся обычным азартным юношей, слушал слухи и отмечал промелькнувшие в разговоре локации вместе с девушкой. Пока в один из таких вечеров не стала известна наиболее вероятная — тот самый бар, где Чейз впервые добрался до игры с самим королём. Пока Маршалл готовил отряд для задержания, Чейз и Скай продолжали поддерживать маскарад и выигрывать время. И ничто так не потешило эго Чейза в тот день, как публичный проигрыш азартного короля. Скай не видела необходимости заставлять Андрэ Колдена распробовать вкус поражения, но Чейз, судя по всему, был намерен поставить корыстного человека на место.

***

Рафаэль невзлюбил ботанический сад миссис Бэрри, но отклонить приглашение на чаепитие не смог. Ему было несложно догадаться, что женщина прониклась к нему некоторыми чувствами, раз так высоко ценила его визиты, зачастую инициированные именно ею. Мужчина следил за ясным взглядом миссис Бэрри, что плавно скользил по открытой шкатулке и паре фотографий с моделью. — Погляжу, мои рассказы об языке цветов пришлись Вам по вкусу, Рафаэль, — прокомментировала женщина, едва касаясь драгоценностей, выложенных на подушечке. — Агапантус голубой и сакура. Любопытное сочетание… — Как бы Вы трактовали эти ювелирные изделия на языке цветов? — Губы Рафаэля растянулись в мягкой улыбке. Миссис Бэрри с осознанием взглянула в чужие глаза и, хмыкнув, аккуратно взяла в руки дорогое украшение. Ювелир не возражал, лишь наблюдал за раздумьями старшего человека. — Я бы назвала это сочетание сожалением. — Сожалением?.. — усмехнулся Рафаэль. — Значение агапантуса, насколько знаю, Вам известно. Вишнёвый цветок, однако, имеет несколько значений в зависимости от культуры, в которой он рассматривается, но почти везде он является знаком мимолётности и чего-то… минувшего и канувшего в лету. Обновление, возрождение, расцвет — цветок, предвещающий весну и смену цикла. — И что же здесь говорит о сожалении? — Важен не сам цветок сакуры, а сочетание, — твёрдо ответила женщина. — Агапантус — отражение первой влюблённости, и сакура в дополнении намекает на упущение. Это… словно говорит, что прошлое не воротишь, как и не зажжёшь внутри прежних чувств. Я вижу здесь печаль, вовсе не нежность, что пытается выразить пудреттит, являясь центром украшения. Рафаэль покивал головой, сцепляя руки в замок. — Модель Вы подобрали бесподобно. Непосредственная натура. Чувствуется неловкость, но мне кажется, что это добавляет посылу ювелирной коллекции изюминку. — Я действительно отнёсся к этому вопросу щепетильно. Возвращение к ручному труду для меня целая церемония. — Думаю, эта коллекция будет пользоваться спросом на рынке. Вы потратите весь пудреттит на неё? — Нет. Это ограниченная коллекция. Всего три экземпляра, — поделился Рафаэль. — Боюсь, не всем по карману. Я востребованный ювелирный мастер, и мой ручной труд копейки не стоит. Это без отсылки к ценности канадского камня. — Разумеется. У каждого мастера должны быть любимые творения, — посмеялась женщина. — Простите за любопытство. Куда уйдёт оставшийся пудреттит? Насколько знаю, мой муж передал его Вам полностью. — У меня в разработке пару ювелирных изделий. Разумеется, этим уже займутся другие люди с прекрасными талантами, я буду в ответе лишь за организационные вопросы. Но это лишь половина, — легко принялся за разъяснения Рафаэль. — Остальную часть оставлю на заказы. — Вы официально возвращаетесь на должность ювелира? Руководство оказалось для Вас делом недостаточно творческим. — Должен признать, что из меня предприниматель неидеальный. Если бы не мистер Бэрри, из того наивного мальчика не вышел бы тот человек, которого Вы видите перед собой сейчас. Я больше человек искусства. И мне нравится создавать что-то, что изначально не имело материальности. Вот только… минус моего мышления в том, что я работоспособен только в том случае, когда вдохновлён и сражён чувствами. — Могу понять. Натурам, подобным Вам, сложно ужиться в темпе окружающего мира. С учётом того, что он далеко не подстроен под перепады настроения. Ценится мобильность. — Педантичность. Система, по правде, ограничена. — Последние два года Вы толком не творили. Неужели муза покинула Вас на столь долгий срок? Рафаэль усмехнулся, ненароком найдя глазами агапантусы, чьи лепестки красиво отливали небесным голубым. — Это время было нелёгким для меня. Пришлось вложить много ресурсов в развитие предприятия. Это одна из причин моего ухода из ювелиров. К тому же, сами понимаете, как долго тянулся развод с Кэролайн и разборки с брачным договором. Тяжело переношу подобные изменения в жизни. Но, думаю, больше меня ранила не потеря части имущества, сколько разлука с дочерью. У меня есть право на встречи с Авророй, даже могу забирать её к себе на выходные, но это вряд ли идёт вровень с тем временем, когда я приходил домой с мыслью, что меня ждал мой ребёнок. Миссис Бэрри глубоко вздохнула, обдумывая слова собеседника. — Знаете, Рафаэль, как я поняла, что Вы выросли? — И как же? — Вы стали отдавать. Рафаэль сразу понял, что подразумевала женщина. — В юношестве Вы были… эгоцентричны и несколько капризны. Не скажу, что в то время я испытывала симпатию. Но моя дочь ничем от Вас не отличалась. Ярко бросалось в глаза одно очевидное явление, ранее характерное Вам. Вы постоянно находились в поисках любви. И я не про романтическую. Не только про неё. Желаю сделать дерзкое заявление. Хотите? — Хочу, — с опаской дал волю Рафаэль, прищурившись. — Вы создавали впечатление человека, что пытался заполнить пустоту внутри с помощью других. Вы никогда не любили в ответ так, как любили Вас. Смею заметить, это и стало причиной развода, потому что должного сотрудничества с моей дочерью у Вас не вышло. Вы не хотели отдавать ничего взамен. — Возможно. — Мне мало известно про Вашу семью, так как она не сильно желала с нами родниться. Но смею предположить, что Вы когда-то были в роли недолюбленного ребёнка. Вы можете думать, что все мои приглашения вызваны лишь страхом потерять Вашу благосклонность в связи с разводом или это лесть во избежание краха согласия между предприятием горного дела и производством ювелирных изделий, но всё далеко не так. Вы напоминаете меня. Я была нелюбимой дочерью в семье, в юности моё сердце было разбито — мне понятно, насколько пустота внутри убийственна. — Интересное суждение, — блекло отреагировал Рафаэль. — Всю жизнь мне, напротив, говорили, что я избалованный ребёнок. — Это Ваш образ. И Ваша тактика выживания. Вы были ребёнком, умеющим подстраиваться под общество и соответствовать ему. Вы никогда не были искренни. Даже сейчас. Но с дочерью, хочу отметить, Вы открываетесь по-новому. Потому что дочь для Вас не просто ребёнок, в венах которого течёт родная кровь. Ваше отношение к ней — отражение того, чего Вам самим когда-то не хватало. Мне известно, что Ваша мать была женщиной с причудами. — Моя мать была человеком без чувства долга и груза ответственности, — ответил Рафаэль. — Она без сомнений вычеркнула меня и отца из своей жизни. — Женщина она была свободная, не ограниченная семейными узами. — О да. Рафаэль не любил мать, больше нет.

***

«Это будет болезненно. Я не чувствую страха, смотря на верёвку в руках. Психиатр пытался запугать меня переломом шейного отдела позвоночника, гипоксией головного мозга (в случае выживания в черепушке могут произойти необратимые изменения), муками перед смертью и кровоизлияниями от перенапряжения. Но психиатр не учёл одного — я выживать не собираюсь. Как и жить, собственно. В работу этого человека в целом не входит контроль моего психического состояния — мои встречи с ним сугубо деловые. Роланд не раз помогал мне с психотипами преступников и тварей, за которыми я иду попятам. Но он человек профессионально деформированный. Роланд видит в людях слишком много, и мне это, признаться, не нравится, потому что свой «взгляд в глубину» он использует всегда и везде — он не может сказать себе «стоп», когда оказывается вне поля работы. Именно по этой причине это единственный человек, который не верит мне. Роланд до прошлой встречи не рассказывал о своих наблюдениях, но я видел понимание в его глазах. Психиатр и не говорил со мной прямо про суицид. Он просто завёл разговор о последствиях после повешения. И мне было несложно догадаться, что Роланд пытался предостеречь меня от безрассудных поступков. Моё желание не безрассудно. Я поступаю правильно — делаю себя счастливее. Счастье вижу лишь в смерти. Роланд — пустой звук, но Чейз…» — Что пишешь? — Рядом с мужчиной на пыльном полу пристроился юноша. Джек вздрогнул и прикрыл записную книжку, встречаясь с чужими глазами. В тех плескалось почти что детское любопытство. Взгляд карих глаз часто навевал Джеку мысль, что он прогуливался по заброшенным закоулкам не с человеком, а с собакой. Чейз разговаривал глазами подобно умному псу. Он умел «громко смотреть» — с укором; умел просить, и для этого ему было достаточно взглянуть чуть исподлобья; умел извиняться, лишь наполнив взгляд блеском сожаления.

«Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза.

Я потерял дорогу к ним…

Я потерял себя».

— Да так, заметки по расследованию, — отмахнулся Джек. — Подумал, чего буду зря время терять, пока ты тут все стены лапаешь и в каждую дырку лезешь. Всё исследовал? — «Лапаешь» не совсем верное слово, — насупился Чейз. — Я запоминаю. — Запоминаешь? — Да. Мне важно потрогать, понюхать, может… услышать. В моменты ностальгии меня посещают именно запахи или… пальцы вспоминают структуру, что-то знакомое наощупь. Ты разве… запоминаешь не так же? Джек усмехнулся. — Воспоминания — это комплекс любых ощущений, и каждому человеку свойственно помнить и запахи, и касания. Но, признаюсь, я впервые встречаю человека, что относится к памяти так щепетильно, как ты. Ты поэтому иной раз подозрительно ко мне принюхиваешься? Первое время я думал, что со мной что-то не так — мало ли, дезодорант использовать забыл. — Ты часто меняешь одеколоны. К слову, у тебя плохой вкус — и принюхиваться не надо, чтобы едкие ароматы разъели чужие обонятельные рецепторы. — Никто не жалуется. Кроме тебя. — Может, людям просто смелости не хватает сказать тебе об этом, — парировал Чейз, откинувшись на стену, совершенно не заботясь о чёрной кофте, что уже частично белела от слоя пыли. — Но иногда я улавливаю именно твой запах. Он есть у каждого человека, но у некоторых… выражен ярче. — Запах пота? — позабавился Джек. — Нет. Пот… пахнет неприятно, — скривился юноша. — И чем же я пахну? — Не могу объяснить. Это не похоже на что-то конкретное. Но я заметил, что у каждого человека есть свой запах. Есть люди, которые приятно пахнут. И я не про духи. Возможно, ты меня осудишь, но я стараюсь избегать общения с людьми, что претят мне… по аромату тела. — Думаю, парфюмерия по тебе плачет. — Не думаю. Не люблю духи. Некоторые из них пахнут отвратительно и несносно… Легче понюхать яблоко или… траву. Я люблю мокрый асфальт. И бензин. — Бензин?.. — Это ещё ничего. Я пассивный курильщик. Джек прыснул в кулак, лукаво щурясь. — Всегда смакуешь сигаретный дым? — Вроде того. Именно поэтому я стараюсь находиться к тебе как можно ближе, когда ты с сигаретой. — Лучше так, чем курить самому. Но это тоже вредно. — Знаю. — Ладно. — Джек поднялся с пола, отряхивая чёрное пальто от пыли. — Пора закругляться. Я подкупил охрану на два часа — не больше. Чейз последовал примеру мужчины, и Джек удивлённо ахнул. Юноша вопросительно изогнул бровь, встряхивая капюшон кофты. — Всё никак не могу привыкнуть, что ты теперь выше меня. Чувствую себя странно. Словно табуреткой стал. Видимо, у тебя всё уходит в рост — худой уж больно. Чейз фыркнул. — Не надо. — Совсем бедных детей в приюте не кормят, — смахнул наигранную слезу Джек. — Пойдём в моё любимое кафе — я плачу. Чейз неубедительно уставился на друга. — Так смотришь, словно я никогда такого не предлагал. Я как твой шугар дэдди. — Аккуратнее, Джек, полиция никогда не дремлет. Мне всё ещё семнадцать. — Но через пару дней… — Не смей, Джек. Теперь мне понятна причина, почему у тебя нет женщины. «…Роланд — пустой звук, но Чейз вызывает во мне противоречие. Он человек, из-за которого мне хотелось бы существовать жить. Я хотел оставить после себя марионетку, но на деле допустил слишком много ошибок. Позволил я случиться неизбежному только потому, что увидел в Чейзе себя. Мне хочется шутить с ним, разговаривать по душам, слушать, едва заметно касаться — каждый раз убеждаться, что он настоящий. Потому что Чейз понимает меня. И понимает он меня не так, как Роланд. Роланд исходит из знаний о психике человека, а Чейз проживает. Потому что в этом возрасте его беспокоят те же проблемы, что когда-то поедали изнутри меня. Если бы Джеймс хоть каплю был похож на Чейза… Если бы Чейз был моим младшим братом… Я нездоров, Роланд. И, боюсь, лекция про последствия суицида мне не поможет. Я не в силах совладать с тёмной натурой, что жрёт мои мозги и колотит по пластинам черепа. Джеймс заставляет ходить меня на грани закона и мракобесия. Я убью этого монстра». — Что такое, Джек? — ехидно проблеял Джеймс. Джек проглотил противный ком в горле, наводя дуло серебряного револьвера на брата. Рука дрожала, её водило из стороны в сторону, и парня напротив жалкая угроза лишь позабавила. Ублюдок с дьявольскими очами гадко ухмыльнулся. — Ха-ха, опять ты за своё. Братец, перестань. — Джеймс сдвинулся с места, протягивая руки к мужчине. — Не трогай меня! — отчеканил Джек. — Твою наглую рожу я просто терпеть не могу. Зачем ты пришёл? — А зачем ты впустил, если не рад моему визиту? — Может, чтобы всё закончить. Джеймс без страха ступил вперёд, тыкаясь грудью в револьвер. — Я уже говорил, что не прочь помереть от твоей руки. Но не тонка ли у тебя кишка, братец? Щеку обожгла слеза, и Джек вздрогнул. Джеймс заткнулся и наклонил голову в изучающем жесте — в бешеном взгляде виднелось бездна, поглощающая страдания. — О, — выдохнул ошеломлённо Джеймс. — Ради этого мне определённо стоило зайти к тебе. Я никогда не видел твоих слёз. Джек улыбнулся сквозь злость и печаль. — Мои слёзы дорого обходятся. — Знаю, — с восхищением произнёс Джеймс. Выглядел так, словно увидел седьмое чудо света. — Так похоже на маму. Ты такой красивый, когда плачешь. Джек не сдержался от нервного смеха. Джеймс внезапно посерьёзнел, пока наблюдал за пытающимся просмеяться братом. — Сколько я должен красиво поплакать, чтобы ты ушёл? И желательно сгинул где-нибудь в пучине тьмы и смрада. — Голос был насквозь пропитан сарказмом. — До самой смерти, Джек, я буду рядом, — твёрдо сказал Джеймс, опуская чужую руку с револьвером. — Потому что я люблю тебя. — Твоя поганая любовь сведёт меня в могилу.

«Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза.

Я солнцем обернусь и в них останусь навсегда».