XI. Уильямс

Мария нахмурилась, разглядывая цифры на листочке. — Всё равно не понимаю. Мы же числа складываем. Почему получилось минус три? — Именно поэтому я говорил, что тебе ещё рано знакомиться с отрицательными числами, — вздохнул Чейз, сидящий рядом с ней на диване. — Потом пройдёшь это в школе. — Но мне интересно это сейчас. Почему? — Я уже объяснял. Девочка капризно надулась и чуть отвернулась, помахивая тоненькими ножками. Чейз закатил глаза и забрал у неё лист, рисуя на нём линию. — Смотри. Может, тебе визуально легче воспринимать информацию. — Юноша сделал на полоске пару чёрточек и написал под ними цифры от нуля посередине с каждой стороны. — Здесь отрицательные числа. Тут пойдут положительные. Представляешь? Это как второй ярус подвала иногда обозначают минус первым этажом. Мария всмотрелась в листочек, пытаясь осознать чертёж. — Так у нас счёт в обратную сторону идёт? — А ты как думала? Девочка замялась, словно засмущалась своих мыслей. — Вообще плохо представляла. Это, получается, если к минус восьми прибавить пять, то… — вот если по полоске посчитать… — минус семь, шесть… И правда минус три. — Мария удивлённо подняла взгляд на Чейза. — Я поняла! Теперь это надо не забыть. — Через картинки тебе легче. Понял, — смиренно отозвался Чейз. — Придумай мне пару подобных примеров. Вдруг всё-таки не так поняла. Юноша хмыкнул себе под нос и набросал пару примеров с отрицательными числами. Мария вскоре выхватила лист у него из рук и заползла под стол в гостиной. Чейз заметил, что она любила прятаться в укромных местах и так же, как он, избегала много света. В гостиной показалась Рэйвен, вышедшая из кухни. Найдя глазами дочь, особо озадаченную, она растянула губы в улыбке и подошла к задней спинке дивана. Женщина положила тонкие руки на мужские плечи и склонилась, тихо поинтересовавшись: — Что она делает? — Примеры решает. — Решил проверить, насколько моя дочь хороша в математике? — поглумилась Рэйвен, игриво поправляя волнистые пряди у него на затылке. — Она сама себя проверяет. Увидела у кого-то в школе пример с отрицательными числами — и понеслось. — Мари дотошная, особенно, если её что-то интересует. Уж лучше так, чем если бы ей не было чем заняться. Я, кстати, запеканку сделала. Будешь? Чейз повернул голову к Рэйвен, и та в ожидании уставилась на него. Он вздохнул, внезапно ощутив странное волнение от их близости. — Немного. — Мари, хочешь есть? — Не хочу, — буркнула девочка, старательно выводя что-то на листочке. — Если что, запеканка на плите. Слышишь? — Ага. — Мария отмахнулась. Она наверняка пребывала в собственном мире. — Пойдём. Вместе поужинаем. Пусть она примеры решает. — Рэйвен отстранилась от Чейза и ушла на кухню. До ушей дошёл звон посуды. Юноша, тяжело вздохнув, перенёс тело на инвалидную коляску и, сняв тормоза, покинул гостиную. На кухне пахло вкусно — кажется, чем-то мясным и овощным. Рэйвен была полна талантов. Она превосходно готовила, причём любила экспериментировать — вероятно, делала она это от скуки, так как быт быстро приедался. Чейз был сам в силах в случае чего накормить и себя, и людей рядом, но Рэйвен часто опережала его в этом вопросе. Ему, разве что, пару раз приходилось готовить что-нибудь по утрам, чтобы накормить Марию перед школой. Рэйвен стала часто уходить в ранние часы на так называемую «работу». Женщина села напротив него с тарелкой и принялась за трапезу. Чейз оглядел сияющую вилку и задумался, находя всё происходящее необычным. Жить стало легче. В доме воцарилась миролюбивая атмосфера, шторм сменился на штиль. Он перестал часто предаваться меланхолии — свыкся со всеми потерями и особенностями своего положения. Чейз больше не придирался к Рэйвен, и она, судя по всему, тоже это заметила. Их отношения изменились в лучшую сторону. Женщина с ним шутила, рассказывала истории и стала вести себя обходительнее. Не то чтобы до этого она пренебрегала его потребностями — как никак, она его из тяжёлого состояния и вытащила, однако её предложения и действия приобрели иную окраску — не немых извинений, а заботы. Именно это Чейза иной раз озадачивало и заставляло нервничать. Он до последнего не хотел признавать одной вещи, и, быть может, в этом всегда крылся его главный порок. — Я закончила. Чейз приподнял бровь, устремив острый взгляд на женщину. — Полагаю, речь идёт о твоей «работе». — Угадал. А потому хочу тебе всё показать. Как и обещала. Юноша отложил вилку, заинтересовавшись разговором. — Что это? — Мне хочется, чтобы ты увидел всё сам. Предлагаю завтра, когда Мария будет в школе, отправиться туда. Это рядом. Юноша чуть нахмурился, но, отведя взгляд в сторону, кивнул в знак смирения. Всё же ему правда было интересно, куда столько денег вложила его «сожительница».

***

— Давайте сыграем в шахматы. Чейз нашёл предложение психиатра заманчивым. Попеременно тикали шахматные часы, по доске стучали шахматные фигуры. Чейз реагировал молниеносно, мужчина — меланхолично и расслабленно, без особой заинтересованности. — Зачем здесь таймер, если Вы очевидно мне подыгрываете и не торопитесь? — спустя пару минут игры поинтересовался юноша. — У меня своя тактика игры. Вправе Вы меня осуждать? — Нисколько. Было разыграно несколько партий. Чейз совсем позабыл, что находился в комнате с психиатром. Один — ноль. Два — ноль. Три — ноль. Мужчина проигрыши воспринимал равнодушно. — Вы очень конкурентоспособны, — отметил он. — Выкидывайте отставших с поля игры сразу же. — На самом деле я не ярый достигатор. — Внешне. Расскажете о своих школьных и студенческих годах? Чейз недоумённо свёл брови вместе, срубив белого ферзя. — Что Вас именно интересует? — Как Вы справлялись с учёбой? — Хорошо. — Расскажите про Ваши аттестации и экзамены. — Ничего интересного. Я предпочитал закрываться с первого раза, хотя было пару моментов, когда не получалось. — Почему? Чейз поднял взгляд на мужчину. Шахматные часы напрягали тихим ходом. Он переставил чёрную пешку и нажал на кнопку. — Многое зависит не только от студента, но и преподавателя. Один раз меня завалили, потому что передо мной сидел объективно слабый студент, что разозлил экзаменатора пустыми ответами. — Полагаю, на Вас отыгрались. — Именно. Криминалистика была одной из моих любимых дисциплин, так что в своих знаниях я был уверен. — Что Вы чувствовали в тот момент? — Злость. Потому что это было несправедливо. — Почему Вы посчитали это несправедливым? Чейз прищурился, задумчиво просчитывая ходы на шахматной доске. — Очевидно, меня оценили не объективно. К тому же, меня чрезвычайно злила мысль, что экзамен сдали даже самые отъявленные лентяи, а меня отправили на пересдачу из-за плохого настроения преподавателя. В академии, признаться, я стремился получить как можно больше знаний и навыков. В каком-то роде мне нравилось держать в группе образ… скажем, идеального студента, хотя я таковым не был. — Но Вас таковым считали, правильно понимаю? — Меня всегда идеализируют. Окружающие думают, что я везунчик по жизни или мне всё дано природой. Так было и в студенчестве, и на работе… — У Вас никогда не возникало мысли, почему люди это делают? Почему многие не видят того, через что Вам приходится проходить, чтобы быть «идеальным»? Чейз отвлёкся от игры, убрав руку от шахматной доски. Его перестал беспокоить таймер. Он поймал рассудительный взгляд психиатра и признался: — Мне кажется, я сам виноват. — Частично, — согласился мужчина. — Вы кому-нибудь рассказывали о своих трудностях? — Я предпочитал никого ими не беспокоить. — Смею предположить, Вы всю жизнь справлялись с любыми бедами в одиночестве, часто говоря людям, что Вы в порядке. Логичным образом отсюда вытекает то, что у людей складывается впечатление, что у Вас всегда всё идёт как по маслу. — Психиатр откинулся на спинку стула. — Как отнеслись окружающие к пересдаче? — Согласились с тем, что это из-за преподавателя. — И никто даже не изъявил желание возрадоваться Вашему «провалу»? — Думаю, в моей группе были достаточно этичные люди, чтобы не показывать презрение открыто. Но от некоторых я чувствовал раздражение. — Как думаете, что их злило? — Моя «идеальность». На меня часто злятся люди, которые, к слову, весьма конкурентоспособны. Особенно тяжело, если мы находимся в одной сфере. — Это нормально. — Верно, но это изматывает. — Чейз устало прикрыл глаза. — Я постоянно чувствую себя в опасности. Словно все норовят поставить мне подножку. — Судя по всему, Вы сами поняли, что неосознанно этот образ поддерживаете — следуете чужим ожиданиям. — Нет. Мне плевать на людей. Я осознаю, что меня ударят, если хоть раз потеряю лицо. Психиатр хмыкнул, приподняв подбородок. — Значит, «идеальный» образ — защита. Кто Вас так сильно ударил, раз Вы теперь отчаянно прячете себя настоящего? Чейз смолк. Уголки губ машинально потянулись вниз, и горло засаднило. Его схватила внезапная хандра. — Каждый раз, когда я хоть немного открывался, меня ранили. — Он подобрался, посерьёзнев. — Признаю, это мой порок. Я слишком чувствительный. Мог бы относиться ко всему проще. Мне не нравится чувствовать. Поэтому логично прийти к выводу, что лучше никак, чем из раза в раз получать удары в грудину. — Предлагаю поговорить об этом. Обещаю, всё останется в пределах комнаты. Чейз усмехнулся от абсурдности предложения. — Я вижу, что Вы хотите выговориться, но почему-то себе не разрешаете. — Нет. Не буду. — Уверяю, Вам полегчает. — Нет. Чем больше об этом говоришь, тем сильнее это помнится. — Вы ошибаетесь. Оно не забудется, пока Вы всё не отпустите. А Вы явно ничего не отпустили. — Нет. — Хорошо, я принимаю Ваш ответ. Шахматные часы брякнули, останавливаясь. — Наша сессия окончена. Благодарю за сотрудничество.

***

Рэйвен подхватила Чейза под подмышки, помогая вылезти из автомобиля. — Вам помочь? — предложил таксист. — Спасибо, мы уже справились, — улыбнулась женщина. Чейз отстранился от её рук, как только оказался в инвалидной коляске. Машина уехала. Рэйвен подтолкнула его, когда он пытался заехать на высокий бордюр. Чейз недовольно фыркнул, но возражать не стал. — Почему ты опять хмуришься? — миролюбиво полюбопытствовала она. — «Спасибо, мы уже справились», — передразнил он её. — Не переношу, когда ты так делаешь. — Как? — не поняла женщина. — Я просто вежливо ответила. — Твой голос. Он звучал иначе. Рэйвен рассмеялась. — Чейз, только не говори, что ты ревнуешь меня к незнакомому таксисту. Чейз возмущённо хапнул ртом воздух. — Я не ревную. Это выглядит по-идиотски и фальшиво. — Не вижу в этом ничего критичного. Я так проявляю деликатность. — И нет никаких «мы», — продолжил юноша. Женщина снисходительно похлопала его по плечу и хихикнула. — Ты не с той ноги встал или психиатр опять наговорил тебе чего нелестного? Меня уже так смешит, когда ты начинаешь ворчать подобно старикану. По-моему, к пенсии я ближе, а не ты. — Рэйвен отстранилась и прошла вперёд по асфальтовой дорожке. — Пойдём. Мне не терпится тебе всё показать. — Сейчас. Встану только, — сострил Чейз. Женщина покачала головой и направилась вперёд. Юноша покатился следом за ней, осматривая здания — они обладали некой утончённостью и загадочностью. На вид простые дома, но в их чертах прослеживались причудливые орнаменты и архитектурные вставки. Некоторые подъезды и вовсе были выполнены в стиле восемнадцатого-девятнадцатого века — бронзовые подсвечники возле домофонов и красивый ряд уличных фонарей. — Мне никогда не доводилось бывать здесь прежде. Говоришь, это недалеко от моего дома? — Да. Красивая улица, не так ли? — поддержала разговор Рэйвен. — Она мне этим и приглянулась. В честь моего любимого композитора детства. Я на него равнялась, когда обучалась музыке. — Вот как. И как, смогла приблизиться к его мастерству? Женщина чуть вздрогнула впереди него, но не остановилась. Чейз ощутил лёгкое напряжение. — Боюсь, в последние годы у меня было не так много времени, чтобы усердно практиковаться, — ответила она серьёзно. — Но в юности у меня был шанс. Ты как-то упоминал, что интересовался мной. Наверняка в курсе, что я как-то дебютировала в театре на площади Драматика и Романтика. Рэйвен внезапно встала перед дверью, которую украшали металлические лозы и розы. Она достала ключи из приталенного бежевого пальто и отворила её, дёргая за дверную ручку. — Здесь лестница, поэтому позволь помочь тебе спуститься. Чейз закатил глаза, но от помощи не отказался. Она помогла ему аккуратно скатиться по лестнице, и Чейзу показалось, что его знатно встряхнуло — он аж растерял весь запал сварливого настроения. — Наверх, я так полагаю, мне придётся ползти по ступенькам? — спросил он, плохо скрывая ядовитый сарказм в голосе. — Не переживай, я найду способ вытащить тебя отсюда. Но, если хочешь, можешь остаться здесь. Внутри было темно. Пахло новизной — кажется, свежая обивка дивана или кресел, лёгкий парфюм, исходящий от женщины, и не выветрившийся клей. Раздалось размеренное тиканье часов. Его ослепил свет. Перед ним открылся зал с небольшой сценой, на которой царствовало чёрное фортепиано. Стены были окрашены в жёлто-персиковый цвет, на них висели картины в золотистых рамках — некоторые выглядели, как изображения, написанные реальными художниками. Чейз, заинтересовавшись, проехал вперёд. По углам стояли фонари на подставке — они горели тёплым светом, создавая вокруг себя ореолы, подобные нимбам ангелов. Рядом со сценой стоял красивый дубовый столик, накрытый белой скатертью с кружевами на краях — на нём стояли расписные вазы с искусственными цветами. Напоминали пышные пионы. Рэйвен коснулась его плеча и указала наверх. Юноша задрал голову, отметив невероятных масштабов люстру с подсвечниками. В них были вставлены неприметные лампочки. Люстра завораживающе крутилась, изредка бренча цепочками и украшениями. — Ух ты, — только и смог выдать он. — В юности я мечтала выступать в театре и стать знаменитым композитором. Но дорога обратно закрыта, поэтому… я решила исполнить свою мечту иначе. — И что ты собираешься здесь делать? Это, бесспорно, выглядит хорошо, но я пока не понимаю сути твоей работы. — Прежде чем заняться реализацией своей идеи, я встретилась с некоторыми людьми из музыкального сообщества. Я обзавелась спонсорами, и один из них Кристиан Данте. Не знаю, слышал ли ты о нём, но в последнее время он на слуху, как хороший критик и режиссёр театра и кино. Однажды ему довелось присутствовать на моём дебюте. Он всегда высоко оценивал мои таланты. К тому же… — Женщина внезапно смолкла, сжав край светлого пальто. Чейз приподнял бровь в ожидании продолжения. — К тому же..? — В тот вечер, когда мы выступали с тобой, он присутствовал. Признаться, я не ожидала его увидеть, потому что думала, что он разочаровался во мне так же, как матушка в своё время. Юноша понимающе кивнул. — Припоминаю твоё некоторое смятение, когда ты высматривала Первого из-за кулис. — Поразительно, он приехал ради моего выступления в Бухту..! Я очень ему благодарна за то, что он дал мне шанс реабилитироваться и встать на ноги. Здесь будут проводиться тематические вечера, посвящённые искусству. Например, аукционы картин современных художников. Я знаю много начинающих, у которых большой потенциал, но они неизвестны общественности. А с рекламной интеграцией моих спонсоров мне может повезти привлечь к своему уголку творчества специалистов и талантливых творческих ребят. Ну и, конечно… я буду не прочь проводить музыкальные вечера. Некоторые музыканты мне уже пошли навстречу. — Всё хорошо складывается, — заметил Чейз. — Сколько ты вынашивала эту идею? — Я начала выстраивать связи ещё с того момента, когда ты находился в больнице. А всё вот это, — она развела руки в стороны, имея в виду зал, — осуществилось меньше чем за два месяца. Чейз подъехал к сцене, рассматривая идеально ровные ступеньки — его внутренний математик был доволен расчётами. — Впечатляет, — поделился он. — Звучит, как стоящая идея, к тому же ты, кажется, правда горишь этим делом. — Я жила музыкой, — разгорячилась женщина. — В семнадцать я имела уже пару собственных композиций! Хочешь послушать что-то из моего творчества? Чейз не сдержался от улыбки, когда поймал возбуждённый взгляд Рэйвен. Она словно вмиг потеряла всю серость усталости и превратилась из женщины в красивую юную девушку. Расцвела, как те самые пионы на столе. Рэйвен сейчас поразительна была похожа на Марию, что так же страстно делилась с ним своими текстами. — Если соизволишь сыграть, я не прочь послушать, — спокойно дал ответ Чейз. — Спасибо! — непонятно за что поблагодарила его женщина, взбираясь на сцену. Она аккуратно села за сияющее фортепиано и открыла крышку, буквально сдувая с массивного инструмента пылинки. — Если тебе интересно, твои деньги ушли на этого красавца. Безумно хотела именно это фортепиано, — поделилась Рэйвен. — Ты только погляди, какое оно красивое. Так ещё и качественное, крепкие струны. Английское производство. Чейз вгляделся в изгибы фортепиано, отмечая кривые, но стойкие ножки и идеально гладкий корпус. Женщина выпрямилась — вновь начала напоминать прекрасного чёрного лебедя. Юноша уже в который раз отмечал её аристократическую манеру в осанке и движениях, словно она герцогиня, сошедшая с учебников истории. Рэйвен прикоснулась к клавишам, и зал наполнился тонкой мелодией. Он уже слышал, как она играла в тот раз, однако на этот раз музыка звучала бодро, а не уныло и тяжело. Ноты не тонули, а выбивались, прыгали как можно выше и звенели, но в то же время плавно перетекали друг в друга. Чейз наклонил голову в сторону, осознавая одну простую вещь. Когда мелодия стихла, он медленно похлопал в ладоши. — Ты рождена для театра, Рэйвен, — высказался он о своих наблюдениях. — У тебя есть всё, чтобы быть кумиром для многих. Как так вышло, что ты всё бросила после успешного дебюта? Рэйвен выпрямилась подобно струне и приобрела несколько удручающий вид. — Знаешь, Чейз, я называю это «юношеской глупостью», — тихо начала она, смотря перед собой. — Я впервые влюбилась. Причём так сильно, что мне стало на всё плевать, даже на собственную мать. В те годы я её не понимала, постоянно противилась наказам, но со временем пришло осознание, что она любила меня так же сильно, как отец, просто по-своему. Возможно, где-то она была неоправданно строга со мной, но она никогда не желала мне ничего плохого. Матушка берегла меня, а я сама отдалась в лапы зверю. Конан был для меня первый любовью и в то же время кошмаром, который испоганил мне жизнь. Но я тогда не видела в нём ничего плохого — он казался мне идеальным. Да, не богатый, но добрый и понимающий. Он говорил те вещи, которые я хотела бы услышать от матери, клялся мне в любви до гроба, первое время слышал мои желания. Ну как мне, постоянно обжигаемой о холод матери, не влюбиться в такого прекрасного человека? Он обещал, что с ним я буду свободна, что буду творить так, как мне заблагорассудится. Если совсем откровенно… я сбежала с ним от матери. И только спустя несколько лет я осознала, что он никогда не видел во мне женщину, которая завладела его сердцем. Он видел во мне хорошо продаваемый продукт — красивая, образованная и талантливая. Сначала он наживался на моих выступлениях, после — на моём теле. Я стала чёртовым куском мяса. Ты вряд ли поймёшь, что я чувствовала. Это было подчинение и, между тем, сопротивление, потому что с каждым днём я была ближе к мнению, что не хочу так жить. Что я всего лишь красивая кукла. И что никто меня в этом мире больше не любит. Я долго отрицала, что он сломал меня, как и всех других женщин, попавших в его сети. Мне не хотелось относиться к «проституткам» или к таким же влюблённым дурам. Мать учила меня быть выше этого. Мой холодный образ хорошо продавался и при этом обернулся щитом. Мужчины стали настолько меня бояться, что не смели трогать, но млели только от одного моего взгляда в их сторону. — Твоя связь с Первым порождает много вопросов. Вы были столько лет вместе, — заметил Чейз, когда Рэйвен смолкла. — Тяжело признаться, но мне было некуда идти. Он разбил меня и заставил верить, что без него я сгнию на улице в голоде и холоде. Он лишил меня всего, Чейз. Дома, родителей и музыки. Я была полностью в его власти. Но что хуже… он хранил один мой секрет. — Какой? — На то он и секрет, Чейз, — помрачнела женщина, взглянув на него. В её чёрных глазах клубились глубокая печаль и боль. — Я никому больше не доверюсь так же сильно, как ему в юности. Чейз задумчиво прищурился, выдерживая острый взгляд напротив. — Могу понять, — ответил он. — Но спасибо за частичное доверие. — Рэйвен чуть отвернулась, обуреваемая смешанными чувствами, и Чейз сделал паузу. — Мне жаль, что тебе сделали больно, когда ты ожидала этого меньше всего.

***

После той спонтанной ночи «жестокая кошка» осталась ночевать у него, и Рафаэлю было странно от осознания, что он находился в постели не один, а с женщиной. И то была не просто женщина — сама Скай Уильямс почтила его сном в одной кровати. Девушка уснула быстро. Рафаэль же долго ворочался от нехарактерного ему волнения. Он всматривался в её мягкие черты лица, ямочку на щеке с одной стороны и аккуратный курносый нос. В детстве она казалась ему несуразной — выглядела в его понимании «дёшево», но, между тем, сейчас признал, что не мог ею налюбоваться. Раф засыпал с мыслью, что добился своей цели, однако утро напрочь поменяло его мнение. Он проснулся один. Противоположная сторона была аккуратно застелена, а на кухне он нашёл вымытые бокалы и протёртый пол. Спрятала следы преступления и смылась, даже весточки никакой не оставила. Рафаэль почувствовал себя странно оскорблённым, словно им пренебрегли. Однако одну улику ей всё же скрыть не получилось — его грудь говорила громче всяких воспоминаний, и он с раздражением натянул на себя футболку, пряча лёгкие царапины. Рафаэль всё утро грузил себя нелестными мыслями и не осмеливался ей написать, боясь получить тот ответ, которого больше всего опасался. Нервозность была ему не характерна, поэтому он искренне недоумевал, почему его это так чертовски сильно задело — и почему вновь робел. Точно так же он себя чувствовал, когда впервые признал в себе влюблённость в Уильямс. Он шутил над ней, пускал колкие фразы, но сказать всё напрямую — никогда. Рафаэль даже не знал, как тогда правильно к ней подступиться после всего. Уверенность его пересилила, и он поинтересовался, почему она его хотя бы не разбудила, когда уходила. Уильямс ответила не сразу — продержала его сообщение до позднего вечера. Он получил: «Мне нужно было на работу. Я не хотела тебя будить». Это звучало безобидно. Но Рафаэль чувствовал знакомый холод. Рафаэль ощущал себя нелюбимым. — Бабушка, можно?.. — привёл его в чувства высокий голосок дочери. Аврора стояла возле куста белых роз, тыкая пальчиком на пышный цветок. Миссис Бэрри вновь пригласила его на чаепитие в ботаническом саду, и здесь, к счастью, оказалась дочь. — Хочешь себе белую розу? — ласково поинтересовалась женщина, наклоняясь к ней. Девочка активно закивала головой, и миссис Бэрри взяла в руки острые ножницы, отрезая стебель. Аврора потянула руки к желанному цветку, однако та тихо шикнула на неё и заботливо убрала шипы. — Держи, моя маленькая. Наслаждайся. Очень хороший выбор — знак невинности и чистоты. Аврора восхищённо уставилась на розу и улыбнулась бабушке, после радостно убегая по тропинке вглубь сада. — Аврора прекрасно воспитана. Не портит мои цветы, как Кэролайн в своё время. — У Авроры иные взгляды на красивые вещи, — подобрался Рафаэль. — И это хорошо. Быть может, она унаследуют Ваш зоркий взгляд на искусство. — Едва ли я имею отношение к настоящему искусству, — неловко усмехнулся мужчина, помешивая чай маленькой ложкой. — Вы создаёте невероятные вещи. — В угоду бизнеса. — Боюсь, я хочу поспорить, — настояла женщина, присаживаясь за миниатюрный столик напротив собеседника. Она выглядела серьёзной. — Вы намного глубже, чем пытаетесь себя показать. Рафаэль тяжело вздохнул, выглядывая дочь за кустами благоухающих в округе цветов. Девочка высматривала что-то в клумбе, причём внимательно. — Или Вы меня переоцениваете. Миссис Бэрри постелила платок на колени и взяла сыпучее печенье, аккуратно откусывая. — Я ничем не лучше матери. — Думаете? — приподняла бровь женщина. — Вы прекрасный отец. И творец, смею заметить, бесподобный. — И всё же… продался. — Так творите просто, по велению души, как делали до этого. Сейчас перед Вами открыты все дороги. Аврора подбежала к ним и вдруг протянула что-то отцу. — Смотри! — Что это?.. — не понял Рафаэль. С ладошки ему на колено упала пятнистая гусеница, и он поморщился, сдерживаясь от желания её смахнуть. Аврора прильнула к его ноге, заворожённо следя за движениями существа. — Она красивая. У неё жёлтые пятна, — поделилась дочь, тыкая пальцем на спинку гусеницы. — Да, красивая, — сомнительно протянул мужчина. — Унеси её обратно. Пусть живёт — она позже превратится в прекрасную бабочку. Аврора аккуратно подняла насекомое и вновь убежала. Миссис Бэрри тихо похихикала ей вслед. — Мне кажется, словно Вы чем-то терзаетесь. Обычно Вы ведёте себя раскрепощённо, а не столь меланхолично, как сейчас. Рафаэль вздохнул, начав стучать пальцами по столешнице. — Я осознал одну вещь. — Какую?.. — Что я совершил непростительную ошибку. И что сейчас за неё расплачиваюсь, — ответил он, почувствовав тиски в горле. — Я… — он неловко прочистил горло, — я влюблён в одну женщину, и некогда я поступил с ней некрасиво. — Так, — заинтересовалась его рассказом миссис Бэрри, положив руки на колени. — Я извинялся много раз. И даже уже проявлял очевидные знаки внимания. У нас с ней определённо есть связь, но складывается ощущение, что… что-то не так. Она молчит. Именно это терзает меня. — Ах, любовные муки. Мужчины, как по мне, реже так заболевают. Понимаю, о чём Вы говорите, — улыбнулась миссис Бэрри. — Как женщина скажу, что вариантов может быть два, и они ровно противоположны друг другу. Либо она испытывает Вас, либо играет. В случае испытания — она рассматривает Вас в роли избранника. Во втором всё очевидно — для неё это всего лишь кратковременная страсть. Но свою даму сердца Вы должны знать лучше меня, не так ли? Рафаэль покивал головой, поджав губы. Его проблема была в одном — он не совсем понимал, какого рода интерес испытывала к нему Уильямс. Потому что она взаправду стала другой. — Проявите терпение. Терпеливые мужчины на вес золота. — Миссис Бэрри отпила чай, звонко возвращая чашку на блюдце. — Время покажет, почему она капризничает. Рафаэль вгляделся в голубые агапантусы поблизости, находя их действующими на нервы — как грёбаная наждачка.

***

Бледная рука громко поставила бутыль на стол. Макс гордо улыбнулся, предвкушающе потирая руки. — Ах, шотландский виски! Всегда мечтал его попробовать, — радостно поделился он. — Мама подарила. — Это за какие заслуги? — скептично приподнял бровь Чейз, сидя на собственной кровати. Макс вытащил стул из-под стола и сел напротив хозяина дома, бренча рюмочками и доставая из пакета пару закусок. — Если ты не в курсе, у меня сегодня день рождения. Пытаюсь тебя догнать. — Вот как, — ответил Чейз. — Поздравляю с красивой цифрой. Теперь ты ближе к тридцати, чем думаешь. Макс взглянул на него, как на идиота, а после рассмеялся, откупоривая крышку у виски. — Почему ты не пошёл распивать элитный виски с друзьями? — У меня есть друзья?.. — усмехнулся Макс, на удивление, смешок прозвучал нисколько не оскорблённо. — Все мои друзья остались в школе и студенчестве. Сомнительные компании. Теперь я волк-одиночка. Да и все считают меня скучным, когда узнают, сколько времени я могу потратить на заботу о матери. Вожу её по больницам, оплачиваю лечение… в целом стараюсь надолго не оставлять её одну. — Звучит грустно, — не посмеялся Чейз, придвигаясь ближе к столу. На удивление, он стал справляться с ногами лучше — иногда ему даже казалось, что у него правда есть шанс вернуть им моторную деятельность. Один раз он упал и смог продержаться на коленях пару секунд, и его это невероятно сильно воодушевило. Он держал тело на коленях!.. Чейз в тот раз ощутил слабое напряжение в ногах. — Ай! — отмахнулся Макс, наполняя рюмки. — Я привык. Если мне надо, я всегда найду приключения. И без друзей. — Но почему ты пришёл именно ко мне? — Подумал, ты сможешь меня понять. Да и пить в одиночестве как-то… скучно. Маме алкоголь нельзя, я бы не позволил ей выпить даже пару капель. У тебя-то, надеюсь, никаких противопоказаний нет? — Нет, но напиваться с тобой я явно не намерен. — Хотя бы одну рюмку со мной выпей в честь дня рождения. Чейз вздохнул и кивнул, прикасаясь к рюмке. Он принюхался — виски вполне себе приходился ему по вкусу, конечно, если не перебарщивать. — Потом ты будешь отчитываться Рэйвен, почему я не в себе. Споить меня вздумал? — сыронизировал он. Макс рассмеялся, беря свою рюмку. — Я бы поглядел на тебя в нетрезвом виде. Кто знает, может, ты разговорчивее станешь. Ну всё, давай, за мои двадцать пять лет. — Холмс протянул Чейзу рюмку, и тот негромко чокнулся. Макс осушил её залпом, в то время как Чейз выпил свою дозу менее резко — после сильно поморщился. — Ху! Хорошо! — Терпкий, — просипел Чейз, прочищая горло. — Ты, наверное, пить вообще не умеешь. — Признаю, я никогда не пребывал в состоянии полного опьянения. Если не учитывать случай с первитином. — Хочешь попробовать? — Не горю желанием. Да и не думаю, что в моём положении полезно много пить. — Ладно, как на ноги встанешь, я обязан сводить тебя в клуб. В обычный клуб. Без всяких навязчивых русалочек, — завёлся Макс. — Я не… — хотел было возразить Чейз, но не нашёл в себе силы. — Надеюсь, твоё лечение продуктивно продвигается. — Сложно сказать, — мрачно ответил Чейз, не собираясь вдаваться в подробности. — Ты не представляешь, в каком горе пребывал Райдер, когда тебя пришлось официально уволить. Он был прямо в трауре. Отвечаю, ты был его тайным фаворитом, — продолжил галдеть Холмс, как ни в чём не бывало. Он закусил вкус виски сухариками. — Не могу представить. Я запомнил капитана вечно недовольным и вопящим по мелочам. — Вообще всё поменялось, как ты ушёл… — вздохнул Макс, уже менее радостно. — Признаться, я даже стал несколько скучать по нашим перепалкам. А, ещё!.. хочу похвастаться. Мне стали доверять более сложные расследования. Надеюсь, капитан хоть немного рассматривает меня как кандидата на повышение, а то чувствую себя в отделе задавленным. Чейз усмехнулся, находя болтливость Макса очаровательной. Юноша словно ждал возможности поговорить с ним несколько веков, и сейчас все последние впечатления вырывались из него огромным потоком. Всё же как мало людям нужно для счастья — просто хоть раз побыть услышанным. Они проговорили добрую часть вечера, или, точнее, Макс нагородил ему столько, что Чейз даже не успевал анализировать всю полученную из чужих уст информацию. Он узнал много слухов, которые бродили по участку, с некоторых историй откровенно посмеялся. Из Холмса прекрасно выходил дурачок — прирождённый комик. — А можно тебе нескромный вопрос задать? — наклонился к Чейзу чуть опьяневший Макс, и тот слегка поморщился от аромата спиртного. — Допустим. — Между тобой и Рэйвен что-то есть? Просто вы вместе живёте, и она так трясётся за твоё благополучие… — Холмс, — строго начал Чейз. — Знаю-знаю! Ты не любишь такого рода вопросы, но мне правда жуть как интересно! Прости меня, а! — замахал руками Холмс. — Ответь, пожалуйста. Чейз сомнительно покосился на закрытую дверь комнаты, опасаясь, что всё это время Рэйвен могла слышать обрывки их разговоров. — Мы просто сожители. — Тогда какого чёрта она выхаживает тебя? — не понял Макс. — К этому в своё время должна была прибегнуть Уильямс, но вы вообще расстались по непонятной для меня причине. Я подумал, что ты всё-таки изменил ей с Рэйвен, вот она и оставила тебя. Чейз громко шикнул на собеседника, призывая его к тишине. Макс закрыл себе рот двумя ладонями и покачал головой. — Прости, у меня сейчас шаткий самоконтроль. — Никто никому не изменял, — хмуро ответил Чейз. Макс вновь открыл рот, но не успел ничего сказать, так как оказался безжалостно перебит: — Больше никаких вопросов. — Понял, — выставил ладонь вперёд в знак примирения Макс. — Но я хочу, чтобы ты знал… — Знал что?.. Макс вздохнул, потирая лицо ладонями. — Я видел, как Уильямс садилась в машину к какому-то мужчине. Он весьма хорош собой. Да и выглядел солидно. Чейз погрубел в лице, и Макс выжидающе уставился на него. До сознания легко дошла мысль, что этот гадёныш специально озвучил это, чтобы оценить его реакцию. Всё же сплетника и болтуна из Холмса ничем не выбьешь. — Я не хочу это знать, — бесцветно сказал Чейз. — Больше ни слова об Уильямс. Внутри что-то мерзко заворочалось, причём болезненно, что он даже неосознанно потянулся к сердцу. «Грязная..!— Чейз мысленно дал себе пощёчину. Нет, он не будет думать подобным образом. Скай больше не являлась его девушкой, имела полное право садиться хоть куда и к кому угодно. К тому же, думать о женщинах так — отвратительно. Он воспитан иначе. Чейз почувствовал себя дурно. — Знаешь, Холмс… я устал и хочу прилечь. Думаю, тебе стоит уйти, — озвучил он. — Ещё раз поздравляю с днём рождения. — Да ладно, я больше ни слова про неё не скажу. Обещаю. — Уходи, — стальным тоном повторил Чейз. Макс возмущённо уставился на него, но, недовольно вздохнув, поднялся и быстро ретировался из серой комнаты, громко хлопнув дверью. Чейз не мог понять, что на самом деле чувствовал. То не была чистая злость, и это даже не ревность — разочарование вперемешку с сожалением. Он так давно не видел Скай. Не чувствовал запах её тела — молочная кожа и спелые вишни со сладким привкусом... Чейз погасил настольную лампу и, завернувшись в одеяло, отвернулся к стенке в желании отойти ко сну как можно скорее. «К чёрту Уильямс».