Глава 3. Плати, как положено

      Странное дело: я всегда думала, что после Ат-шар’Хель буду чувствовать себя как-то иначе.              Нет, естественно, не мечтала, будто моя жизнь резко приобретёт яркие краски или мир перевернётся с ног на голову сразу после того, как Алтея пробормочет древние слова. Но, наверное, в глубине души всё же хоть на что-то надеялась. Словно посвящение — это важная черта, после которой стану не только выживать, но и найду смысл, для чего это делать.              Однако, как водится, всё осталось на своих местах.              Утро после обряда встретило меня тем же серым небом и липким холодом, пробирающим до костей. Мать спала, уронив голову на сложенные руки, а её плечи вздрагивали во сне от привычных кошмаров. Я осторожно прикрыла её одеялом и вышла из дома, повесив на шею талисман с выцарапанным рисунком. Хотела показать и поделиться событием, но будить не стала, пусть отдыхает.              Интересно, что подобные талисманы были у каждой жрицы. По ритуалу в ночь посвящения мы сами, с завязанными глазами, запускали руку в глубокий кожаный мешок, где перемешались камни с разными знаками. Какой вытянешь, тот и будет твоей судьбой. Алтея говорила, что узор не случаен: рука, ведомая тем, что уже затаилось в крови, не может ошибиться.              Я плохо понимала, что означает выпавший мне рисунок, но Алтея, завидев, лишь хмыкнула и ничего не объяснила. Сказала только: «Придёт время — сама догадаешься».              На самом деле, символ казался мне слишком сложным для простой царапины. Что-то вроде переплетённых линий, расходящихся из одной точки, будто лучи или дороги. Быть может, это значит, что я могу угадывать нужные пути и вести за собой? Пришлось тут же прикрыть рот рукой, чтобы утаить сорвавшийся с губ смешок.              Ну какая из меня ведущая? Кто вообще в здравом уме пойдёт за обычной девчонкой из грязного дома, дочерью шлюхи, вечно пропадающей у старой карги-травницы.              Однако камень теперь лежал на груди, и я не могла избавиться от ощущения, что это не безделушка. Будто кто-то забросил семя, которое ещё неизвестно, когда и как прорастёт.              Завернув за угол, я вышла на безлюдную главную улицу и задумалась о том, что у Неро, хотя бы, дела наладились, ведь полгода назад он всё же смог поступить на службу.              Так заведено, что охотники, патрульные и рабочие всегда получали больше еды в силу своего положения. Клан не был щедрым, но являлся справедливым по-своему: если ты рисковал шеей, выходя за частокол, — твой желудок не должен пустовать. Пара лепёшек и кусков вяленого мяса, горсть крупы на похлёбку. Крохи для остальных и золото для тех, у кого за спиной нет ни отца, ни матери, ни даже дырявой крыши, кроме той, что ты сам себе добыл.              В основном в охотники брали тех, кто вышел ростом и широк в плечах: звери в перелеске у Чёрного Хребта ходили разные, и опасность поджидала за каждым валуном из-за чего требовалась немалая сила. Патрульные, что выходили за пределы деревни следить за чужаками и королевскими солдатами, тоже отбирались из крепких ребят. А потому единственный шанс для такого, как Неро — тихого, не шибко высокого — это патруль в самой деревне. Смотреть, чтобы свои же не перерезали друг друга в пьяной драке, и следить за кострами, дабы не спалил кто ненароком полдеревни. Работа не геройская, но хлеб за неё давали исправно.              И, признаться честно, даже за столь небольшое время с этим занятием он успел возмужать.              Я поражалась тому, как быстро в отряде умеют лепить воинов. Несколько месяцев назад Неро коротко остригся, открыв высокий лоб и твёрдую линию челюсти. Веснушки никуда не делись, но теперь они не делали его лицо детским, а наоборот, придавали нечто неуловимо живое и опасное. Скулы обозначились резче, а в серых глазах появилась тяжесть. Кожаная перевязь через плечо, потёртая рукоять короткого меча у пояса, небольшой шрам над бровью, подаренный пьяным драчуном месяц назад и ещё несколько, оставленные бесконечными тренировками. Он больше не был тем Неро, которого я знала раньше, став самым настоящим стражем. Гордость переполняла мою душу каждый раз, когда удавалось с ним пересечься.              Дойдя до нужного места в отдалении деревни, я припала к стене старого амбара и сползла вниз, сев прямо на землю. Сырая, перемешанная с золой, она холодила бёдра даже сквозь ткань платья. Скрестив ноги, я положила на колени свой повидавший всякое мешочек. Пальцы тут же сами собой нырнули внутрь, перебирая сухие корешки, прошлогодние ягоды, щепотку какого-то серого порошка.              Наткнувшись на маленький осколок кристалла, я вытянула его наружу. На свету он казался просто мутным камнем, но стоило поднести к глазам, в толще проступали тонкие синеватые прожилки.              Очень давно, ещё когда только нашла кристалл, я спрашивала у Алтеи, имеет ли он какую-то ценность. Старуха тогда повертела его в узловатых пальцах, понюхала, даже лизнула, и скривилась. «Простая порода, — бросила она, не думая. — Никакой значимости. В Хар-Нууре такие пылью на дорогах лежат».              Я всё равно сохранила. Потому что, как бы Алтея ни усмехалась, я знала: в том, что для нас важно, вообще никогда нет смысла. Есть вещи, которые цепляются за душу не потому, что нужны, а потому, что без них ты уже не ты.              Каждый раз, крутя в пальцах осколок, я вспоминала тот день, когда впервые ступила в пещеры Хребта. Ту глупую решимость не возвращаться с пустыми руками. То, как я впервые встретила его.              Правда, больше с тем мужчиной мы не виделись, и, как послушная девочка, в пещеры я больше не ходила. Да и здравый смысл, которого у меня всегда было в обрез, подсказывал: не стоит испытывать судьбу дважды. Тот, кто однажды сжал пальцы на твоём горле, в следующий раз может и не отпустить.              С тех пор прошло… сколько? Два года, наверное? Может, больше. Время в деревне летело быстро, хотя по-прежнему один день до тошноты походил на другой, и только новые шрамы на коленях отсчитывали сезоны.              Сунув кристалл обратно в мешочек, я затянула шнурок и поднялась на ноги, отряхивая подол. За спиной послышались шаги, которые я безошибочно различила.              — Ани, — окликнул Неро.              Обернувшись, я заметила, что друг стоял в нескольких шагах поблизости. Подбородок парня был горделиво задран, руки скрещены на груди. Мы обменялись тёплыми улыбками и кивнули друг другу в знак приветствия.              Сложно даже описать, как сильно я по нему скучала…              Мы стали видеться гораздо реже в последнее время. С тех пор как он поступил на службу, а я всё больше пропадала у Алтеи или бродила по лесам в поисках трав, наши встречи превратились в короткие переклички на бегу. Мне было по-настоящему, до колючего кома в горле, грустно, но я не могла сказать ни слова против. Ему нужно было выживать, да и мне тоже. Жаловаться на одиночество казалось непозволительным, но сейчас, услышав его голос, я вдруг поняла, как сильно тосковала.              Неро подошёл ближе, сунул руку за пазуху и вытянул небольшой свёрток. Развернув, открыл моему взору кусок вяленого мяса. Чудный аромат древесных щепок и дыма тут же проник в лёгкие, заполняя рот слюной. Живот предательски заурчал.              — Держи, — коротко бросил он, вложив свёрток в мою ладонь.              Я уставилась на подарок, и горло тут же сжалось от гордости и стыда. В последние дни мне почти нечего было есть, кроме жидкой похлёбки да корок, которые утаскивала из общей бочки.              — Неро, я не могу принять, — буркнула я, протягивая мясо обратно. — Ты сам мало ешь, не до моих пробл…              — Даже не начинай, — перебил он беззлобно. — О ком ещё, кроме как о тебе, мне заботиться, Ани? Ты единственная, кто у меня есть, так что бери и не обижай своими отговорками.              Губы сжались, когда я почувствовала, как к горлу подкатывает гадкий ком. Уловив моё замешательство, Неро продолжил:              — Да и к тому же, ты бы на моём месте поступила иначе?              Я приоткрыла рот, но ответить ничего не смогла. Неро прав, конечно нет. Если у меня есть возможность, всегда делюсь с ним всем, что имею.              Неловко зажав мясо в кулаке, я кивнула в знак благодарности, боясь, что голос дрогнет.              — Я сейчас проходил мимо дома Алтеи, — Неро упёр плечо в стену поблизости. — Старуха сказала, ты теперь посвящённая. Поздравляю.              — Поздравления тут ни к чему, — пожала плечами я, пряча мясо в карман. — Всё осталось по-прежнему.              — Разве это повод для грусти? — он прищурился, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Вижу же, не отводи взгляд. Что-то случилось?              Я помолчала, перекатывая на языке горькую правду, которая не хотела выходить наружу. Хотя, к чему бы это? Перед ним ведь можно не притворяться?              — Да ничего особенного, — я вытянула из складок одежды талисман, не снимая с шеи и показывая другу. — Посвящение прошло, получила вот это. Алтея сказала, что каждая жрица вытягивает свою судьбу. Моя, по всей видимости, выглядит так.              Неро наклонился ближе, подцепил пальцами камень и повертел, разглядывая странный символ.              — И что плохого? — непонимающе спросил он, отступая. — Выглядит красиво и загадочно. Под стать тебе.              — На самом деле, глупости, — я спрятала талисман. — Просто… я не понимаю, что он значит. И вообще… всё перестало укладываться у меня в голове. Зачем я учусь? Зачем стараюсь? Мать всё равно не видит, старейшины недолюбливают, а остальные…              Неро не встревал, позволяя говорить, и, прикрыв глаза, я вдруг выпалила то, чем вообще не собиралась делиться:              — Я недавно узнала, что мать когда-то тоже пыталась стать целительницей.              Он удивлённо вскинул брови.              — Правда? Когда?              Я судорожно вздохнула, собирая разбегающиеся мысли.              — Несколько дней назад Алтея напевала одну мелодию, которую я уже слышала раньше. Мама в детстве часто пела мне такую же, когда я болела… И я спросила у Алтеи, откуда она её знает, а старуха ответила, что это одна из песен, которые раньше заучивали целительницы. Передавали из уст в уста, от наставницы к ученице.              — И что, твоя мать получается…              — Я спросила у Алтеи, помнит ли она, чтобы мама занималась этим. Старуха не хотела говорить, отмахивалась, но я… настояла.              Голос сорвался, и пришлось на секунду замолчать, справляясь с тем, что клокотало внутри.              — Оказывается, мать действительно пробовала. Училась, показывала успехи. Даже лучше многих преуспела. А потом… повстречала одного воина из другой деревни. Пришлого, с юга, кажется. Он был красив, говорил складно и обещал, что заберет её с собой, а она и поверила. Но тот, конечно же, вскоре сбежал. Исчез, как не бывало.              Я заметила, что глаза Неро вспыхнули, но всё же продолжила:              — Её в клане после этого приняли как предательницу. Решили, раз связалась с чужим, значит, и сама чужая. В жрицы больше не брали, целительством заниматься не разрешили. Сказали, единственный для неё вариант — та работа, что есть сейчас.              В воздухе повисла неловкая пауза.              — Вот так, — сказала я, пряча лицо в воротник, чтобы Неро не увидел, как оно искажается от боли, что грызёт меня все эти дни. — Я теперь каждый раз смотрю на неё и думаю: а я ведь точно такая же? Тоже никем не стану, потому что мир решит, что я недостойна.              Неро протянул руку и легонько стукнул меня костяшками пальцев по лбу, приводя в чувство.              — Ты не она, и никогда ею не станешь, — заверил парень. — И если твоя мать сдалась, это ещё не значит, что нужно тоже сдаваться. Она перестала верить в себя после одного предательства, но ты ведь каждый день идёшь к тем, кто на тебя плюёт, и всё равно учишься. Знаешь, как это называется?              Я покачала головой, боясь перебить.              — Упрямство. Или, если красиво сказать — воля. Но, главное, всё это твой выбор. Так иди же за ним и не оглядывайся.              — А если не смогу? — спросила я, не поднимая глаз.              — Тогда я буду рядом и помогу со всем. А пока… — он хмыкнул, подарив мне ещё одну, до боли приятную и знакомую улыбку, — держи выше нос. Вот так, давай.              Он подцепил меня пальцем за кончик носа и чуть приподнял, заставляя смотреть вверх. Я невольно фыркнула от нелепости жеста, однако слёзы, которые совсем недавно подступали, вдруг исчезли.              — Ладно тебе, — буркнула я, отмахиваясь. — Придумал тоже.              — Я бы остался ещё, но мне надо идти, Ани, — сказал Неро, выпрямляясь. — Да и Роланд тебя ищет. Просил передать, что хочет с тобой поговорить.              Я усмехнулась, уже представляя очередную сцену его нравоучений.              — Конечно, как же иначе.              Неро шагнул ближе и пристально заглянул в глаза. Теперь, без косматой чёлки, его взгляд казался до неприятного острым.              — Ты точно в порядке?              — Конечно, — соврала я. Совсем не хотелось расстраивать, да и времени было в обрез.              Неро посмотрел на мешочек у меня на плече, потом на мои глаза. Кивнул, хотя и стало понятно, что не поверил.              — Тогда не задерживайся. Старик злой сегодня, не приведи Предки, опоздаешь.              Попрощавшись, я развернулась на пятках и зашагала прочь, в сторону дома учителя. Только вот чем ближе была к хижине, тем сильнее сводило живот. Вероятно, конечно, съела что-то не то, но ощущение не покидало меня ни на секунду, становясь всё отчётливее.              Дом Роланда находился в отдалении и занимал немалые по моим меркам земли. В большинстве своём главной причиной таких размеров и расположения была пристроенная псарня, где он держал собак, которых разводил. Огромные и лохматые тени сновали за деревянной решёткой, сверкая глазами в сумерках и разнося глухой рык по окрестности.              Сам дом был сбит из тёмных брёвен, под стать настроению хозяина. Крыша поросла мхом, а окна смотрели на мир узкими, подслеповатыми щелями, сквозь которые почти не пробивался свет. У порога валялись обглоданные кости, в воздухе стояла густая смесь запахов мокрой шерсти, прогорклого жира и тлеющих поленьев.              Остановившись на пороге, я заслышала этот характерный дух, ударивший в нос. Постучала, и тут же поморщилась от лая, который вспугнул тишину и оповестил и хозяина, и всю округу о моём приходе. Собаки зашлись в истошном, злобном брехе, бросаясь на решётку. На секунду даже показалось, что сейчас они выломают доски и бросятся на меня.              — Войдите, — рявкнул Роланд откуда-то из глубины, перекрывая гам.              На секунду я замялась. Честно сказать, вообще не хотела тут находиться, но не приди — проблем потом не оберёшься. Толкнув дверь, неуверенно шагнула в полумрак жилища.              Внутри было теснее, чем казалось снаружи. Низкий потолок давил на плечи, а стены, закопчённые до черноты, словно сжимались, не желая впускать чужачку. В углу горбилась массивная печь, сложенная из грубых камней, рядом стоял стол, весь в глубоких царапинах и пятнах, въевшихся в дерево. На полках вдоль стен громоздились охотничьи трофеи: засушенные лапы, витиеватые рога, связки каких-то костей, побрякивающих при сквозняке.              В дальнем углу, на грубом топчане, была набросана звериная шкура — овечья, судя по шерсти. Рядом с дверью, на ржавом крюке, висел длинный охотничий нож, зазубренный и потемневший от времени.              — А, это ты, — мужчина вышел из соседней комнаты, окинув меня тяжёлым взглядом. — Заходи и садись, — кивнул он на место около стола.              Я послушно шагнула вперёд и опустилась на краешек, не решаясь опираться спиной. Древесина подо мной жалобно скрипнула, кажется, вот-вот готовая повалиться набок.              Роланд, дождавшись, когда я зайду глубже в комнату, хлопнул входной дверью. Сердце вдруг отдалось эхом в груди, но я сдержала порыв подорваться, не желая показывать старику своего страха.              Он, во всяком случае, не спешил начинать разговор. Медленно обошёл стол, сел напротив, сцепив пальцы в замок. Единственный зрячий глаз изучал меня неторопливо, пытаясь отыскать ответы на вопросы.              — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — наконец спросил Роланд лениво.              — Нет, — взгляд опустился на столешницу.              — А я ведь предупреждал. Не раз, и даже не два, — он откинулся на спинку стула, заскрипевшую под его весом. — Уроки мои ты пропускаешь и думаешь, что не замечу? Я что, по-твоему, настолько слеп?              — У меня есть обязанности перед Алтеей, — начала я осторожно. — Она меня учит.              — Учит, значит, — он усмехнулся. — Трепать коренья да сушить поганки — это, значит, важно, а учить тебя истории клана и законам выживания так, баловство?              — Я этого не говорила.              — Зато делами показываешь, — отрезал он. Старик подался вперёд, и я невольно отшатнулась. — Чего шугаешься? Своей тени уже боишься?              — Нисколько, — соврала я, пытаясь хотя бы говорить уверенно.              — И правильно, бояться тут нечего, — заговорил он мягче, почти добродушно. — Я тебе не враг, Анира, и хочу для вас всех только лучшего. Ты думаешь, много у нас таких, кто может поведать придания предков? Что, тебя просто так на занятия зовут?              Я молчала, понимая, что любой ответ будет неправильным. Роланд же, не получив никакой реакции, тяжело вздохнул.              — Твоя мать, знаешь, тоже когда-то была старательной и прилежной. Ни одного занятия не пропускала, пока… — он сделал паузу, покачал головой. — Пока не свернула на извилистую дорожку. А теперь что? Ты, получается, путь себе протаптываешь по её следам и сама не понимаешь, куда идёшь.              Пальцы сжались на подоле платья.              — Я иду туда, где смогу быть полезной. Не хочу… — запнулась, проглотив ком в горле, — быть обузой для клана.              Мужчина коротко рассмеялся.              — Кто тебе сказал, что ты обуза? Девка здоровая, не калека, а потому замуж выйдешь и детей родишь, мужику своему будешь помогать. Вот твоя польза, как женщины, а не эти… вылазки в лес да посиделки с полоумной старухой.              — Алтея не полоумная, — вырвалось у меня грубее, чем нужно.              Роланд замер. Глаза его сузились.              — Ты мне перечить вздумала?              Я прикусила губу, коря себя за глупость. Ну вот кто тянул за язык, теперь ведь не отстанет.              — Я не перечу, что вы.              — Такова она, твоя правда, дочка? — Не унимался мужчина. — А я вот думаю, истинная выглядит иначе. Есть то, что я здесь главный. Есть то, что я решаю, кто прав или виноват, кто говорит складно, а кто перечить смеет. И есть то, что таких, как ты, надо учить уму-разуму, пока они кому-нибудь шею не свернули.              Я опустила голову ниже, почти вжимая её в плечи и пытаясь казаться хоть на толику провинившейся в его глазах.              — Не хотела вас задеть, учитель. Я просто…              — Слишком много о себе возомнила, — закончил за меня Роланд. — Алтея в голову надула про твой дар и способности, а ты и поверила. Уши развесила, слюной истекла. Спросить себя не пробовала: а на что он мне, этот дар? Кому я нужна с ним?              Я вновь замолчала. Если говорить откровенно, хоть с даром, хоть без него — никому не нужна. Но не в жизнь не признаюсь ему в этом.              Роланд неторопливо поднялся и обошёл стол, оказавшись совсем рядом. Теперь мужчина стоял почти надо мной, заслоняя скудный свет лучины.              — Сколько тебе, говоришь, лет?              — Шестнадцать, — прошептала я, не поднимая глаз.              — В самый раз. Не девчонка уже, не баба ещё, — как-то странно подметил учитель.              Во рту вдруг пересохло, и даже судорожные попытки его прочистить не спасли бы.              — А ведь я тебя ещё малой помню, — продолжал он, заговорив вкрадчиво. — Бегала тут, тощая, грязная, с твоим этим Неро за руку. Думал тогда: сопля, сгинет до зимы, ан нет, выросла, окрепла. И лицом вышла… — он задумался, пробежав липким взглядом ото лба к подбородку, отчего тут же захотелось сжаться и исчезнуть. — Да и фигура обозначилась. Не поймёшь сразу, то ли перед тобой ещё дитя, то ли уже женщина.              Я вцепилась пальцами в край стула, бросив лихорадочный взгляд к двери. Смогу убежать? Будет ли шанс уйти, если он сейчас отвлечётся?              — Я… я на занятия буду приходить, — выдавила я. — Обещаю. Просто дайте время…              — Всё вам время да сроки подавай, — хмыкнул он. — Я вот например уже не молодею, Анира. Сколько мне ещё осталось? Год? Два? А мне ведь не только знания передавать хочется.              Он наклонился чуть ближе, обдав моё лицо знакомым и тошнотворным запахом алкоголя. Ну конечно, как я не догадалась раньше… чтоб он провалился, как выбраться отсюда…              — Иногда смотрю на тебя и думаю: а ведь из неё мог бы выйти толк. Если только направить и объяснить, что к чему. Если втолковать, что есть долг перед теми, кто старше и сильнее…              — Я… я ценю вашу заботу, учитель, — пробормотала, едва шевеля губами.              — Конечно ценишь, — он растянул губы, открывая ряд желтоватых зубов. — А показывать это не пробовала?              Роланд протянул руку и невесомо повёл пальцем по моему плечу, почти не касаясь. Хотя, это всё равно ощущалось так, будто мужчина миллиметр за миллиметром оставлял ожоги.              — Ты странная, Анира. Бегаешь от всех, прячешься, а ведь могла бы… иначе жить. Если бы захотела.              Я застыла, чувствуя, как его палец медленно спускается по рукаву. В голове гудело, а внутри нарастала удушающая паника, не дающая даже вздохнуть. Бежать. Надо срочно уносить ноги…              — Мне… мне пора, — прошептала, пытаясь подняться, но тяжёлая рука примяла обратно к стулу.              — Ну ничего, — хмыкнул он, потеряв последние оттенки напускного спокойствия. — Мне только в радость выбить из тебя эту дурь.              Он обхватил мой локоть и рывком сдёрнул со стула. Табурет, задетый моей ногой, с грохотом отлетел к стене.              — Что вы делаете? — залепетала я, пытаясь высвободить руку. — Пустите!              Следующий вскрик прервала пощёчина. Голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, а мир в одно мгновение рассыпался на тёмные пятна. Роланд сорвал с моего плеча мешок, откинув его куда-то в угол.              — Нет… — воспротивилась я сорвавшимся голосом почти падая на колени, но Роланд не слушал.              Дёрнул за локоть, заставляя подняться на ноги, и поволок к топчану, застеленному шкурой.              Тащил через комнату, и мир вокруг распадался на обрывки — дверной косяк, край стола, который я задела рёбрами, опрокинутый табурет, поваленный на бок, обглоданные кости в углу. Каждая деталь болезненно врезалась в память, будто я запоминала их навсегда. На тот случай, если впоследствии захочется вспомнить, где именно всё сломалось.              Грубоватые пальцы сдавили локоть сильнее, разливая тягучую боль по телу. Она расползлась от самого плеча до кисти, вынуждала морщиться. Я вновь попыталась вывернуться, и на этот раз он дёрнул меня резче и злее, едва не вырывая руку из сустава. Сдавленный всхлип вырвался сам собой, но я тут же прикусила губу. Не хотела, чтобы он слышал…              — Пустите… — прошептала я, не узнавая собственный голос. Жалкий. Надрывающийся.              Роланд не ответил, толкнул меня в грудь, и я полетела на топчан спиной вперёд. Твёрдое дерево врезалось в лопатки, дыхание перехватило, а затылок глухо ударился о шкуру, разрывая сознание белыми искрами. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась понять, почему я здесь. Как сюда попала. Почему не убежала раньше, не закричала и не позвала на помощь. Наверное, знала, что никто не придёт.              Он навис надо мной, заслоняя последний свет из очага. Я вдруг заметила, что у Роланда все это время были редкие, седые волосы на макушке, и почему-то именно эта деталь показалась мне самой отвратительной во всём его облике. Не грубые и толстые пальцы, которые уже тянулись к вороту моего платья и не тяжёлое дыхание, пропитанное перегаром и гнилью, а эти жидкие, засаленные пряди, прилипшие к потной коже. Меня вдруг замутило.              Попробовала приподняться на локтях, но он навалился сверху — всем телом и своей тяжестью, — и я снова рухнула на шкуру. Руки заскользили по шершавому дереву, пытаясь нащупать край, найти хоть какую-то опору.              — Не надо, — выдохнула я с мольбой. — Пожалуйста, я всё сделаю. Буду приходить на уроки, только… только пустите.              Он замер. На секунду даже показалось, что Роланд передумал. Что мои слова всё-таки что-то значат, и я смогу его умолить, спастись.              Спустя несколько секунд маска спокойствия и задумчивости исказилась кривой ухмылкой.              Я услышала низкий смешок, обрывающий всякую надежду. А, быть может, в тот миг так громко разрывалась моя вера в то, что мир устроен справедливо, что если ты никому не делал зла, то и с тобой не случится ничего плохого.              Толстые пальцы легли мне на горло. Вероятно, Роланд сейчас с лёгкостью улавливал птичий пульс, а потому и продолжал довольно растягивать губы в улыбке.              — Будешь кричать — задушу, — предостерёг он спокойно. — Поняла?              Я кивнула. Честно, согласилась бы сейчас с чем угодно, лишь бы не чувствовать этих грубых пальцев на шее. Однако рука не сдвинулась ни на миллиметр. Вместо этого Роланд почти ласково провёл пальцами по моему подбородку, и меня тут же передёрнуло от отвращения, к горлу почти сразу подкатила желчь. Я сглотнула, чувствуя её горький, обжигающий вкус во рту.              Шершавые пальцы скользнули ниже, к вороту, оттягивая ткань платья, заставляя её трещать по швам. Я упёрла взгляд в потолок, не желая видеть его отвратительное лицо, и начала считать трещины в досках. Одна, две, три. Четыре, пять, шесть. Семь — широкая, расходящаяся в стороны, точно молния.              Платье, впившись в тело, разорвалось. Прохладный воздух ударил по ключицам и плечам, затем по животу, и я вздрогнула. Стыд заливал лицо жаром, расползался по щекам, груди, я не могла его остановить. Лежала перед ним полураздетая, и чувствовала, как старик жадно скользит по мне взглядом, оставляя грязные следы на теле. Раздевает мыслями ещё до того, как его руки коснулись запретного, моего.              — Какая ты… — пробормотал он задумчиво.              Я не хотела знать, что Роланд планировал сказать. Не хотела знать, какой он меня видит — красивой, желанной, да хоть достойной этого. Мечтала лишь, чтобы старик исчез, а я проснулась, и всего этого не было.              Его колено раздвинуло мои ноги. Грубо и нетерпеливо, оставляя на внутренней стороне бедра саднящий ушиб. Я сжалась, но он был сильнее. Осталось лишь прикрыть глаза. Не хочу смотреть ему в лицо. Не хочу видеть то, как по морщинистому лбу в потугах стекает пот, или то, как единственный глаз блестит в наслаждении от отвратительного действа.              Мир на секунду исчез, даря заветное спокойствие. Погружая меня в блаженную тьму. Остались только звуки: его частое и хриплое дыхание; скрип топчана под весом тел; моё собственное сердце, колотящееся в груди.              — Смотри на меня, — приказал он, но глаз я не открыла.              Тогда Роланд схватил меня за подбородок, сжимая щеки пальцами.              — Смотри, сказал.              Оказывается, всё это время он был так близко. Я видела каждую морщину на его лице, каждый седой волосок в редкой щетине. Зрачок старика был расширен, кожа лба влажно поблёскивала, уголок рта вновь приподнялся в довольной улыбке.              — Хорошая девочка, — прошептал Роланд, толкнувшись.              Боль была нестерпимой. Глубокое, обжигающе-режущее чувство, что разрывало меня изнутри на части. Не сумев сдержаться, я завопила, хотя и обещала себе, что не подам голоса. Но Роланд и тут подавил, прижал потную ладонь, закрывая рот.              — Тихо, — прошипел он. — Тихо, я сказал.              Я дышала через его пальцы, сквозь щели между ними, с трудом, захлёбываясь воздухом. Звериные толчки с каждым движением усиливали боль. Она не утихала и не притуплялась, ни на миг не превращалась во что-то привычное. Росла, заполняла меня всю, вытесняя мысли и чувства.              Думала, что увижу в его глазах злобу или знакомое желание, но нет, совсем ничего. Абсолютное безразличие и гниль, что сочилась из этого мужчины, обволакивая меня, точно вторая кожа. Не сложно догадаться, что для него я — не человек. Не девушка. Я — вещь. Мясо, которое можно взять, когда захочется.              Кажется, я даже дышать перестала. Тело жило своей жизнью: мышцы сводило судорогой, пальцы впивались в шкуру, слёзы текли градом по вискам, впитываясь в шерсть. Но я была не здесь. Летала где-то далеко, а после быстро падала и оказывалась на дне чёрного колодца, куда провалилась вместе с его первым толчком. Я смотрела на себя сверху, возвращалась в тело, затем обратно, раз за разом проживая эту вечность боли и чужого превосходства.              Роланд тяжело дышал, обжигая мою щёку. Его пальцы сжимали моё бедро, где наутро проступят синяки в форме отпечатков, но я не чувствовала ни боли, ни стыда. Только пустоту, которая расползалась из груди во все стороны, заполняя меня без остатка.              Я вдруг подумала о матери. О том, сколько раз она лежала вот так же, под кем-то чужим, и, наверное, тоже смотрела в потолок. Тоже считала трещины и пыталась быть не здесь. И, наверное, тоже умирала по чуть-чуть с каждым разом.              Теперь, кажется, я понимаю её. По-настоящему, всем своим разорванным, истекающим кровью существом.              Сдавленный стон сорвался с губ мужчины, и он замер, тяжело навалившись сверху. Я продолжала лежать неподвижно, чувствуя, как его тело расслабляется, а тяжесть становится ещё невыносимее.              Он откатился в сторону и я вдруг ощутила, что шкура подо мной была влажной. Даже не хочу смотреть туда, знаю, что увижу.              — Всё, — отчеканил он. — Вставай.              Не смогла даже пошевелиться. Тело будто перестало мне подчиняться, лежало на топчане, обмякшее и чужое, никому не нужное.              — Я сказал встать, — повторил он, пнув по ноге. — Убирайся. И смотри, — добавил Роланд тише, злее, — никому ни слова. Твоему дружку, старухе этой — никому. Поняла?              Сев, тело вновь пронзило искрами боли. Каждое движение давалось через силу — руки дрожали, ноги не слушались, спина ныла так, будто меня переехала телега. Еле натянула на себя остатки платья, скользя пальцами по разорванной ткани, не попадая в дыры.              Встав, почувствовала, что комната качнулась, и я тут же вцепилась в край топчана, чтобы не упасть. В ушах звенело, перед глазами плыли тёмные пятна, но я сделала несколько неуверенных шагов к выходу.              Мешок валялся в углу. Я осторожно нагнулась за ним, боясь, что сейчас меня вывернет наизнанку. Пальцы сомкнулись вокруг потрёпанной кожи, и я прижала его к груди, как единственное, что ещё оставалось моим.              Повернувшись к двери, я встала, как вкопанная. Неизведанное до недавних пор чувство начало подниматься из глубин, оттуда, где заканчивалась Анира, которую он сейчас сломал, и начинался кто-то другой. Злой и поистине сильный.              Роланд стоял ко мне спиной, застёгивая штаны, и его широкая, сутулая спина казалась в полумраке до приятного уязвимой. На поясе, в простых кожаных ножнах, болтался длинный охотничий нож, трофейный, по всей видимости. Чёрная ручка с поблёскивающим красным камнем.              Я вдруг опустила взгляд к своим ногам. Бедра были уляпаны красными пятнами, что почти сливались с алеющими синяками, и в голове будто щёлкнуло.              Он умеет причинять боль. А я? Только терпеть и сжимать зубы, выжидая, когда это закончится? Но ведь Роланд не единственный, кто может сделать больно. Не единственный, у кого есть руки и ярость.              Поняв, что я не убежала в страхе, Роланд обернулся. Заметил, что стою, наблюдая за ним, и хмыкнул. Полез куда-то за пазуху, вытащил маленький мешочек — такой же, как у меня, только тяжелее и туго набитый, — и бросил мне под ноги.              — На, — гаркнул он. — За труды платить принято. Иди, купишь себе платье новое.              Мешочек, прокатившись, упёрся мне в носок. Монеты внутри звякнули. Серебро. Плата за мою боль. За то, что он взял без спроса и так беспощадно.              Я смотрела на этот мешочек, и во рту появлялся привкус желчи. Наверное, они тоже будут пахнуть им. Пропитались воспоминанием и моими слезами.              Роланд не понял даже, зачем я сделала шаг к нему. Смотрел с недоумением, почти забавно, если бы я ещё умела смеяться.              Думает, подошла поблагодарить? Попросить добавки? Он был так уверен, что уничтожил меня, что даже не воспринимал всерьёз.              Клинок вышел из ножен проще, чем я ожидала. Лёгкий, хорошо сбалансированный, с деревянной рукоятью, обмотанной потёртым ремешком. Я не умела обращаться с таким оружием — Алтея учила меня резать корни, а не людей, — но в тот миг это не имело значения.              Первый удар вышел неловким. Всадила клинок туда, где, как мне казалось, должно было быть что-то важное — в бок, под рёбра.              Лезвие вошло мягко, и он удивлённо охнул, отступив. Осознав, отшатнулся сильнее и схватился за рану. Из-под пальцев хлынула кровь, такая тёмная и нестерпимо горячая на вид.              Я замерла, вглядываясь в его лицо. Глаз расширился, рот приоткрылся, готовясь выплюнуть ругательство, по щеке поползла капля пота. Убьёт? Ударит в ответ? Или, может, сейчас схватит за горло?              Но Роланд лишь удивлённо смотрел на меня, оседая на колени. Единожды попытался потянуться и схватить за руку, но тут же на неё и повалился, закашлявшись.              Тогда я поняла. Получилось.              Не помню, как начала бить снова. Клинок входил и выходил, каждый раз легче, чем в прошлый. Я била его в плечи и руки, в живот, уже не целясь, не выбирая места, раз за разом пока он не перестал стонать. Пока не перестал быть человеком и не превратился в тушу, которая тяжело и бесформенно распласталась на полу в луже собственной крови.              Я остановилась лишь когда рука онемела и клинок выскользнул из пальцев, с лязгом упав на доски.              Передо мной лежал Роланд. Мёртвый Роланд. С десятком ран, из которых сочилась всё та же тёмная, густая кровь. Его единственный глаз был открыт и смотрел в потолок — в те самые трещины, которые я считала, пока он меня насиловал.              Не в силах больше держаться, опустилась на колени. Села в лужу его крови, и она тут же до нитки промочила ткань платья, прилипла к коже. Я прикрыла ладонями лицо, почувствовав ту же тёплую жидкость. Посмотрела на свои руки и ужаснулась. Они были красными. До локтей и выше покрытые плёнкой крови. В таком случае, эти разводы и на моём лице…              Желудок скрутило, и я закашлялась. Ничего не поев, смогла выдавить из себя только желчь, обжигающую горло. Стерев остатками рукава грязь с лица, огляделась. Нож, валявшийся на полу, подхватила и спрятала в свой мешок. И тут…              Мешочек с монетами.              Он всё ещё лежал там, где упал, в луже, наполовину пропитанный кровью. Я протянула руку, взяла его, развязала шнурок. Серебряные монеты блестели в свете лучины, покрытые красноватым налётом.              Я посмотрела на Роланда. На его открытый рот, из которого вытекла последняя капля жизни.              Подхватив одну из монет, засунула ему в рот. Грубо вдавила её меж зубов, пока она не упёрлась в нёбо. Потом вторую. Третью. Я запихивала их, пока не начали выпадать обратно, пока челюсть не заклинило, и я не поняла, что больше не влезет.              — Плати, — прошептала я хрипло. — Плати за труды. Как положено.              Я не знала, зачем это сделала. Может, чтобы унизить его даже после смерти. А может, чтобы доказать себе, что он больше не человек — просто мешок с костями, в который можно впихнуть ещё и серебро. Чтобы Роланд ушёл в бездну с этими монетами во рту, где таким, как он, самое место.              Поднявшись на трясущихся ногах, я вновь огляделась. Кровь была везде. Всюду разлетелась брызгами, окропив полы.              Меня точно казнят.              За убийство старейшины и за то, что подняла руку на учителя. Что посмела защищать свою жизнь, когда никто другой не пришёл на помощь. Всем плевать, что он сделал. Никто не поверит мне, дочери продажной женщины, которую сам бог велел раздавить, как клопа. Старейшины соберут совет, кивнут головами, припомнят, что я всегда была дикой, опасной. И вынесут приговор.              Повесить. Отрубить голову. Выгнать в лес на съедение зверью. Какая разница? Исход один.              Я стояла посреди комнаты, в которой только что убила человека, и смотрела на его тело, распластавшееся у моих ног. Кровь уже начала темнеть, впитываться в доски, оставлять на полу тёмные, не смываемые пятна.              И тогда я вдруг услышала собак.              За стеной залаяли громче и отчаяннее, чем раньше. Они чувствовали кровь и смерть. Чувствовали, что их хозяин больше никогда не придёт кормить их и бросать обглоданные кости.              Они выли, и этот звук тут же отрезвил меня.              Бежать. Я должна скрыться. Вероятнее всего не смогу, но хотя бы попытаться стоит. Не сдаваться сразу, как он хотел.              Я нагнулась, ухватила Роланда за лодыжки, и тут же рухнула на пол. Пальцы, залитые кровью, соскользнули с кожаных сапог. Вскочив, подхватила ноги вновь, теперь уже крепче, и потащила к двери. Тело не слушалось, скользило по доскам, оставляя за собой широкий кровавый след. Задыхалась, чувствовала горящие мышцы, но тащила, выхватывая у бездны секунду за секундой.              Дверь открыла ногой и толкнула плечом, вываливая тело за порог. Спнула Роланда с лестницы на холодную землю, в грязь, к псарне, где собаки заливались лаем, бросаясь на решётку и чуя запах хозяина.              Я перевела дух, подняла голову, и застыла.              В нескольких шагах от меня, в тени старого дуба, стоял Неро.              Солнце вышло из-за туч, и я увидела его лицо. Сначала парень не понял, кто перед ним — просто фигура, вся в тёмном, с руками, вымазанными в чём-то, блестящем даже в скупом свете. Его рука метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти меча.              — Стой, где стоишь, — выдохнул он предупреждающе.              Солнце, наконец, открыло и меня, и тогда мир замер.              Я видела, как взгляд друга перебегает с моего разбитого и опухшего лица с разодранной губой и синяком, который уже начал расползаться по скуле на плечо с разорванным рукавом, свисающим лохмотьями. Затем на платье, грязное и пропитанное кровью, которое больше уродовало, чем скрывало.              Он увидел мои руки, красные до локтей.              Потом взгляд скользнул ниже, на ноги и, в частности, бёдра, покрытые теперь уже моей кровью. Багровые пятна были всюду. Наверное, со стороны это выглядело жутко.              И наконец остановилось на теле, которое лежало у моих ног. Роланд, распластанный на земле, с открытым ртом, набитым монетами, и с тёмным, быстро растущим пятном под спиной.              Неро замер. Грудь тяжело и неровно вздымалась, показывая в каком смятении сейчас парень. На секунду даже показалось, что он поднимет тревогу. Верить в это не хотелось.              — Ани… — прошептал он сбивчиво. — Что же ты…              Я не сумела ответить. Из горла вырывался сухой хрип, когда Неро шагнул ближе, притягивая меня в объятия. Осторожно, ласково. Прижал к груди, позволяя услышать, как колотится его сердце. Всё ещё живое и человеческое. Как же рядом с ним тепло…              — Тихо, — сказал он мне в макушку. — Тихо, я здесь. Всё будет хорошо.              Его ладонь легла на мой затылок, пальцы вплелись в спутанные, грязные волосы. Я не заметила, как слёзы, прежде сдерживаемые, полились по щекам, забегая за воротник.              — Мы с тобой уйдём, вместе, — он отстранился, взяв меня за плечи и заглядывая в лицо. — Нужно лишь тут убрать всё, чтобы никто не увидел. Договорились?              Я кивнула, хоть и не знала, смогу ли.              Неро сорвал с себя плащ — уютный, ещё хранящий тепло его тела — и накинул мне на плечи. Застегнул пряжку на шее, скрыв разорванное платье и кровь, скрыв меня саму от чужих глаз.              — Оттащим его к собакам, — угадал он мой первоначальный план, переведя взгляд на псарню, где животные заходились в истеричном лае. — Помоги мне.              Роланд был тяжёлым и неподатливым, но мы справились. Я держала за ноги, Неро за плечи, через порог, на грязный пол псарни, прямо к решётке, за которой бесновались псы. Они бросились на тело сразу, как только мы отступили. Послышался треск плоти, хруст костей и я поняла: к утру от него мало что останется.              Неро вытолкнул меня наружу, задвинул засов и повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но спокойным настолько, насколько это возможно после того, что он увидел.              — Слушай меня, Ани, — сказал он, обхватив моё лицо ладонями. — Ты идёшь домой. Переодеваешься, стираешь с себя всё и не выходишь никуда до утра. Ты ничего не знаешь, не видела и, естественно, ничего не делала. Всё понятно?              — А ты? — прошептала я, подавшись вперёд. — Что ты будешь делать?              Он посмотрел на псарню, где собаки уже рвали на куски тело человека, который ещё час назад был нашим учителем, старейшиной, властью.              — Я всё решу, — сказал он твёрдо. На секунду задумавшись, наклонился ближе и прижал губы к моему виску, задерживая их там на несколько мгновений. — Иди.              Он подтолкнул меня, вынуждая бежать. Шаг за шагом, утопая в его плаще. Я не оглядывалась. Боялась, что если сделаю это, то перед глазами вновь встанут картины тела, которое только что скормила псам. Или рук, которые всё ещё помнили тяжесть клинка.              Ноги несли меня сами. Не знаю, как, но я пересекла деревню за считанные минуты, буквально залетела в дом. Откинула ткани и ввалилась внутрь, ослепшая от боли, оглушённая собственным дыханием.              В жилище было темно, только угли в очаге тлели багровыми глазницами, отбрасывая на стены дрожащие тени. Пахло дымянкой — густо, до тошноты. Этим запахом пропиталось всё: половицы, стены, моя одежда и кожа. Я втянула его, и меня вновь едва не вывернуло.              — Мама, — позвала я хрипло, шаря руками в темноте. — Мама, просыпайся. Пожалуйста. Мне нужно… мне очень нужно…              Голос ломался, срываясь на шёпот. Я сама не знала, что хотела сказать. Что мне нужна помощь? Что я убила человека и меня будут искать? Что меня казнят? Что я испачкана кровью по локти, а внутри меня пустота, которая сжирает всё живое? Или просто попрошу обнять. Сказать, что всё будет хорошо. Пусть побудет сейчас мамой, хоть на одну ночь. Я больше не прошу. Только это.              Она не ответила.              — Мама!              Я шагнула вперёд, споткнулась обо что-то на полу и едва удержалась на ногах, вцепившись в край стола. Пальцы скользнули по дереву, нащупали что-то липкое, и я отдёрнула руку.              — Пожалуйста, — прошептала я, уже умоляя. — Пожалуйста, проснись. Я не справлюсь одна. Я не могу. Ты нужна мне. Ты всегда была нужна, даже когда…              Я подошла к кровати, на которой она спала и увидела лицо в слабом отблеске углей. Бледное и такое спокойное. С закрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами. Она выглядела так, будто просто уснула, усталая, вымотанная очередным днём, но что-то в этой тишине было не так. Слишком неподвижное тело. Слишком глубокий, неестественный покой.              — Мама, — позвала я ещё раз, схватив за плечо.              Тряхнула. Сначала осторожно, потом сильнее и отчаяннее, вцепившись пальцами в тонкую ткань рубахи.              — Проснись! Ну, проснись же! Ты слышишь меня?!              Плечи её дёргались под моими руками, голова мотнулась в сторону и замерла. Она не открыла глаза. Не буркнула привычное: «Отстань, Анира, дай поспать».              Я отступила на шаг. Потом ещё на один, пока спиной не упёрлась в край стола.              Тогда я наконец увидела, обо что прежде споткнулась.              На полу, у самой кровати, валялась опрокинутая чаша. Глиняная, с оббитым краем, из которой мать пила свой отвар. Жидкость вытекла, впиталась в доски, оставив на них тёмное, маслянистое пятно. А рядом — стебли. Их было слишком много. Неимоверное количество для одного раза. Они лежали на столе, полу и даже одеяле — серые и сухие, жёсткие, с мелкими цветочками, которые уже осыпались.              Я знала эту траву… Перебирала её сотни раз, сушила, растирала в ступке, заваривала, нюхала, пробовала на язык. И я знала, сколько нужно на одну чашу. Щепотку. Две — если боль сильная. Три — если хочешь забыться до утра.              Здесь же было в десятки раз больше. Может, в двадцать. Я не могла сосредоточиться и разумно думать, но глаза видели — слишком много.              — Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет, нет…              Я заметалась по комнате, нашаривая припрятанный тут мешочек с травами — мой мешочек, который Алтея дала на всякий случай, с самыми нужными и спасительными сборами. Пальцы дрожали, шнурок не поддавался, я рвала его зубами, сыпала содержимое на стол, перебирала коренья, травы, щепотки серого порошка — где? Где то, что может помочь? Что вытянет яд из крови? Что заставит сердце биться ровнее и вернёт того, кто уже ушёл?              Я лихорадочно ворошила сухие стебли, нюхала, отбрасывала, снова хваталась за новые. В голове всплывали обрывки наставлений — «Корень жизни распознаёшь по горьковатому запаху и белому срезу», «Сушеницу не смешивай с маревом, даст обратный эффект», — но всё это было не нужно. Ничего из этого не могло вернуть мёртвую.              Мёртвую.              Слово врезалось в сознание, ударив под дых.              Я замерла, опустив руки. Встала посреди комнаты, заваленной травами, с обломанными ногтями и кровью под ними и посмотрела на мать, пытаясь запомнить её черты. Бледное, спокойное лицо. Губы, которые больше никогда не скажут «доченька». Веки, которые никогда не откроются.              Я не знаю, в какой момент это случилось. Может, час назад, а может, когда я лежала под Роландом и считала трещины в потолке. Может, не будь я там, успела бы проститься и услышала бы столь важные слова прощения. А может, она и не ждала меня. Ушла легко, не мучаясь, растворившись в дыму, который любила больше, чем жизнь.              Я опустилась на пол. Спиной прижалась к ножке своей кровати. Колени поджала к груди, обхватила их руками и уставилась в одну точку — туда, где на досках темнело маслянистое пятно от пролитого отвара.              Я убила её.              Не пьяные мужчины, холод или голод, и не безнадёжность, в которой она утопала годами. Я.              Если бы я не оставила тот отвар. Если бы я не сварила его своими руками, думая, что помогаю. Если бы не насыпала эту дрянь в чашу, не подала, не сказала «выпей, тебе станет легче». Может, она приняла бы меньше. Может, сегодня утром проснулась бы с мутной головой, но живая. А может, она и сама искала смерти так же отчаянно, как я искала спасения. И я просто дала ей ключ?              В любом случае сегодня я убила двоих.              Роланд пал от моего клинка, и пусть земля ему не будет пухом, пусть собаки сожрали его без остатка, и теперь он горит в самой глубокой бездне, какая только есть. Я не жалею. Не чувствую ничего, кроме злобы, когда думаю о нём. Он заслужил. Он первый начал.              Но мать?              Она не заслуживала этого. Просто устала и не захотела больше просыпаться. И я… я подложила подушку, на которой ей было удобно задохнуться.              Сидя на полу, я прижималась спиной к кровати, задыхалась от рыданий и смотрела на тело женщины, которая родила меня, кормила с ложки, учила говорить, а потом перестала быть матерью и стала просто соседкой по комнате. И всё равно я любила её. Дурацкой, безнадёжной, болезненной любовью, от которой хотелось выть по ночам. Любила, и убила.              А далеко отсюда, за стеной, в темноте, меня ждала псарня, из которой скоро выползут сытые, окровавленные псы, и тогда уже никто не сможет сделать вид, что ничего не случилось.