Часть 3 Глава 9.

Часть 3.9. Акеми. Апрель, 26 лет после рождения Наруто.

Vegastar — 100ème étage

+++

Нанадайме освобождает Акеми от миссий на ближайшие полтора года, а там, говорит, уже посмотрит по ситуации. Срок в ее понимании страшный, но она даже не думает спорить. Рожать ей примерно через полгода, а там будет уже не до того. Наруто ведь прав, уже в середине осени у нее на руках будет младенец, о каких миссиях может идти речь? Она не хочет думать о том, как будет справляться с ребенком. Она запрещает себе представлять, как он будет выглядеть, даже не дает себе задумываться девочка это будет или мальчик. Данзо учил ее абстрагироваться, она и абстрагируется. Выстраивает стену между собой и ребенком. Называть его «этим» уже не выходит, потому что выхода у нее никакого нет, только родить. Будет ли ей легче потом, она не знает, пока что ей плохо. Акеми злится на себя, чувствует омерзение от себя же, потому что знает, что ребенок ни в чем не виноват и уж точно не заслуживает таких родителей. Ей хочется дать ему любящую семью, она надеется, что как Кумо достаточно семьи Казекаге, так будет и ее собственному — клана Икимоно и всех ее друзей. Она знает, что если не она, то окружающие полюбят его. Яхико, как бы он ни относился к Канкуро, станет хорошим дядей, а из Исаму-сан выйдет лучший на свете дедушка. Еще есть Кай и Аикава-сенсей, которые ее не оставят. Наруто, чувствующий вину за случившееся, и Хината тоже рядом. Сакура и Какаши-сенсей, — она зовет его про себя так по привычке, хотя вслух использует или титул Хокаге в отставке, или уважительный суффикс, — Ли и Тентен, даже отдалившийся от нее в свое время Киба как-то заглядывает к ней. Ему оказывается важным убедиться, что с ней все в порядке. Акеми ему благодарна, и от этого она чувствует страшную вину. Ино, тоже беременная, пытается ее поддержать, к ней присоединяется и Темари, и обе они раздают советы, которые вроде даже помогают. Во всяком случае, Акеми начинает есть. Ее все еще тошнит, но становится немного легче, и хотя бы не вся еда просится наружу. Она не может пить зеленый чай и смотреть на яблоки, от даже самого слабого запаха копченостей ее бросает в дрожь, поэтому в поместье Икимоно следят за тем, что готовят. Невестки клана тоже присматривают за ней, хотя порой она и ловит осуждающие взгляды кого-то из стариков. Никому не нравится ситуация, в которой она оказалась, но Исаму-сан запрещает кому-либо об этом говорить, его сыновья следят за этим так же ревностно, как и Яхико. Не хватает ей только Сая, который сбегает от своего собственного горя и разочарования. Акеми надеется, что у него все хорошо и старается не обижаться на то, что он бросил ее. В конце концов, он не обязан быть с ней постоянно, у него есть своя жизнь, ошибки у них не обязательно должны быть одни на двоих. Хотя больная привязанность к песчаникам — их общая беда. Общая беда, с которой каждый справляется как может. Сай прячется на миссии, а она в Конохе, то ли надеясь, что ее выкурят отсюда, то ли нет. Когда Акеми осторожно спрашивают о Канкуро, она молчит. Не улыбается, не переводит тему разговора, а молчит. Она не хочет о нем говорить и не может о нем не думать. Он засел у нее в голове и в сердце, и, наверное, даже ни одна из техник Ино не сможет избавить ее от этого наваждения. Если это та самая хваленая любовь, которую так воспевают, то она ей нахрен не нужна такая. От нее только больно и плохо, от нее только плакать хочется, завернувшись в одеяло, чтобы никто не видел. Она невезучая. Пора смириться с этим. Акеми опускается на шезлонг, который Яхико поставил около террариума и вытягивает ноги. Несмотря на то, что погода солнечная и теплая, ей зябко. Она все кутается в старую отцовскую толстовку. Запах уже давным-давно выветрился, но Акеми помнит его очень хорошо: лимон и шалфей, такой свежий, что она в детстве не могла им надышаться, так он ей нравился. Материнские духи она не просто помнит, они у нее до сих пор остались, хоть и закончились, но от флаконов исходит слабый аромат бергамота, ванили и каких-то цветов. Не осталось ничего только от бабушки. Что бы сказала Мэйко-сан, увидев свою внучку сейчас? Наверное, оценила бы невероятно сходство, только у Акеми не хватило ума прервать все раз и навсегда. — Ты спишь, что ли? — Она вздрагивает и открывает глаза, смотрит на Накику с искренним удивлением. — Не почувствовала меня? Неженка, как же твои гуре? — Мне запретили использовать чакру лишний раз, Злобушка. Тсунаде-сама подняла старые медицинские карты, Шизуне-сан порылась в архиве с Сакурой, в общем, во мне говорит наследие клана Шимура: ничего не дается легко, — со вздохом отвечает Акеми, но улыбается. Она рада видеть Накику, хоть и не ждала ее в Конохе. — Кумо пока у Темари, но сюда тоже просился. Я сказала, что вечером мы зайдем вместе, — Накику садится на край шезлонга, поднимая ноги Акеми и устраивая их поверх своих колен. — Ты ледяная вся, ты в курсе? — Все еще наследие клана Шимура. Вы с Кумо не хотите переночевать у нас? Чудо, а не мальчик, в него влюбилась вся наша мелочь, — действительно поразительный ребенок, даже непонятно, как он мог появиться на свет в Суне. Накику чуть улыбается — сына она любит, это даже скрывать глупо. Она его любит и свернет за него шею любому. Акеми чуть хмурится и опускает взгляд вниз. Сможет ли она сама полюбить своего ребенка хотя бы вполовину так сильно? Сможет ли вообще полюбить? — Какой у тебя уже срок? — осторожно спрашивает Накику, рассеянно поглаживая ноги Акеми. Она смотрит на нее искоса, будто боится спугнуть. — Слишком поздно для аборта. Он тебе не рассказал, что ли? Сакура запретила мне даже думать об этом, нестабильная чакра, истощение, слишком много факторов риска, — говорит Акеми равнодушно, но уголки губ опускаются. Может быть, она бы передумала сама, но отсутствие выбора ее угнетает. — Странно даже, что ни один, ни второй тебе не сказали. Иногда мне жаль, что я заставила Данзо снять с Сая ту печать, — она не обижается на Сая за то, что он свалил в закат. Она обижается, что именно от него Канкуро обо всем и узнал. Трепло проклятое, просила ведь. — Он мне зато другое сказал. Куро, я имею в виду, — Накику впервые выглядит какой-то нерешительной. Акеми наклоняет голову набок и приподнимает брови. — Про… когда мы вас поймали. Неженка, я… — Я сказала ему, что он был не первым. Ты про это? — Тон у Акеми равнодушный, на лице самая фальшивая улыбка из всех, в которые только могут складываться ее губы. — Это неважно. — Сколько тебе было лет? — Накику смотрит на нее слишком внимательно. Под этим взглядом Акеми становится неуютно. Она садится ровнее и поджимает ноги под себя, теребит подаренный Кумо браслет. Красный лежит у нее в шкатулке, почему-то выкинуть его не получилось. — У нас минута откровений? — Акеми поджимает губы и смотрит на свои колени. Вспоминать не хочется, но что-то подсказывает, что Накику от нее не отстанет. — Мне было четырнадцать. Одна из первых моих одиночных миссий. Данзо переоценил меня, когда отправил. Я глупо попалась, едва успела накинуть хенге. Их было двое, я должна была стащить свитки у одного из них. Нукенины, лет по тридцать пять, приняли меня за дочку управляющего, что ли. Понравилась я одному, второй куда-то свалил, иначе бы я не знаю… — не знает, как бы выбралась. Тогда Акеми испугалась так сильно, что едва не перевоплотилась в саму себя. Сейсеки начисто высосали того ублюдка к середине ночи, и она смогла сбежать. — Ненавижу авамори и копчености. — Кто знает? — Сай, кто еще? Он мне принес его руку потом. Не знаю, с разрешения Данзо или нет… ну и старик знал, он всегда все знал, старый мудак, — Акеми трет виски, чувствуя, как они начинают стучать. Ее начинает мутить только от воспоминаний: не первой свежести наволочка, в которую она уткнулась лицом, жесткие простыни, вбивающийся в нее сзади шумно дышащий боров. Ни намека на удовольствие, только омерзение и желание снять с себя кожу. Канкуро такой же. Только он ее в той пещере соблазнил, распалив так, что ей было уже глубоко наплевать на то, кто и что с ней делает. А, может, в ней как назло проснулась та полузабытая детская влюбленность. Так или иначе, Акеми это не сломало, но теперь она не знает, хорошо это или плохо. — Моим первым мужчиной был отец Кумо, — после небольшой паузы говорит Накику. Она тянется к колену Акеми и накрывает его ладонью. — Когда мой дом разрушили, а всех убили, он спас меня. Дурацкая привязанность стала наваждением, увидев его на том экзамене, который был в Конохе, я убедила его забрать меня с собой. Мне было плевать на все — на свою новую семью, на все. — Дай угадаю, ты любила его, а он любил все, что угодно? — Сасори любил своих марионеток, — Акеми вздрагивает, слыша имя. Она не задумывалась о том, кто отец Кумо, потому что ей хватило того, что это не один из названных братьев Накику. Узнать, тем более от нее, от кого именно она родила, странно и неожиданно. — Я надеялась, что он любит меня хоть немного. Потом он превратился в куклу и прогнал меня. — Он знал про Кумо? — Накику качает головой. Акеми накрывает ее ладонь своей и сжимает пальцы. — И что хорошего тогда в этой любви? Кроме Кумо, я имею ввиду. — Канкуро не похож на Сасори, — может быть это и так, но кто хуже? Акеми дергает плечом и убирает руку. Говорить о кукловоде она не хочет ни с кем, даже с Накику. — Я не собираюсь тебя уговаривать на что-то или к чему-то подталкивать, но будут другие. Гаара и Ханаби хотят, чтобы он поступил по-человечески… — И оставил меня в покое? — И забрал тебя в Суну. Женился, сама понимаешь, это важно отдельно семье, отдельно союзу, отдельно… — Отдельно это желание Гаары, да? А Канкуро? Он что об этом думает? — Накику вздыхает в ответ, но не пытается рассказать ей о том, что он изменился или одумался. Это подразумевается и так, Акеми по ее лицу видит, но верить ни во что не хочет. Она уже слишком от всего устала. — Ты же любишь его, — вместо этого говорит Накику. — Неужели, правда, не хочешь, чтобы у тебя что-то от него осталось? Даже если ты его больше не увидишь. К тому же, твой ребенок будет всегда твоим, не любить его невозможно. А Куро… он дурной. — Куро не любит меня и не любит его, — Акеми указывает на свой живот и опускает ноги вниз, засовывая их в тапочки. — Не хочу об этом говорить. Пошли, поедим что-нибудь. Я не знаю как ты, а у меня появился аппетит. Аппетит у нее, конечно же, не появился, но вечером, когда Кумо подсаживается к ней и обнимает, она послушно доедает свою порцию ужина и даже не испытывает желания тут же ее выплюнуть обратно. Она убирает со лба мальчика рыжие волосы, заглядывает в серые глаза и вдруг притягивает его к себе, крепко обнимая. У Кумо не глаза Накику. У ее ребенка могут быть глаза Канкуро. Каково каждый день видеть то, что хочешь забыть? Или не хочешь? — Кумо, у тебя будет брат или сестра, — делится с ним Акеми, отстраняясь. Кумо от восторга загорается как лампочка. Ей становится почему-то приятно, что кто-то рад этой дурацкой беременности, пускай даже это и ребенок, которому для счастья много и не надо. — Родится осенью. — А ты тоже замуж выйдешь, как мама? — Накику готовится к свадьбе с Тамкеном, но обсуждают они это мало. Акеми, все же, обидно за Сая. — Я не думаю, что выйду замуж, милый, — она неуверенно улыбается, на что Кумо хмурится. — У него не будет папы, как и у меня? — Почему-то ей слышится укор в его голосе. Она облизывает губы и качает головой. — Твой дядя Куро его папа, Кумо, — пристальный взгляд Накику она игнорирует. Акеми не понимает, почему вместо того, чтобы сжигать мосты, она прокладывает новые.

Часть 3.9. Сай. Апрель–май, 26 лет после рождения Наруто.

Duncan Laurence — Arcade

+++

Удивительно, насколько пустой становится жизнь, когда теряешь привычный ориентир. Саю казалось, что ничего хуже Данзо с ним не может случиться, но, оказалось, может. Он думал, что эмоции и чувства — это что-то хорошее. Это что-то ужасное, которое оставляет его таким же пустым, каким он был до того, как их познал. Нет, хуже, ведь раньше было всё равно, потому что он был один, а теперь у него есть ответственность и социальные обязанности. Он вырос, но, как и сказал кукловод, так и не научился за всё это время правильно оценивать то, что когда-то прочитал в книгах. — Я беременна, — заявляет Ино в первых числах апреля. Сай косится на её плоский живот: он не помнит, когда в прошлый раз стало заметно её «состояние», но это хорошо, что у Иноджина появится братик или сестричка. Сын сейчас в главном зале мастерской: что-то рисует, ведь Сай и Чиву-шишо поставили обратно все мольберты, которые нашли. — Поздравляю. Тебя не тошнит? — Нет, никакого токсикоза, да и я уже на четвёртом месяце, просто не хотела раньше говорить, — махает рукой Ино. Она мягко улыбается и словно светится изнутри. Хоть у кого-то всё хорошо. Сай искренне рад за неё. — Это Акеми не повезло, а мне прекрасно. Будет девочка, я вчера узнала у Лобастой. — Вы с Генмой… — Мы решили отложить свадьбу, — Ино становится серьёзной. — Сейчас… сам понимаешь. Понимает, конечно. Ино не любит, когда её важные дни перекрывают чужие события. Сейчас ближайшая главная свадьба — Тамеру Кенджи. И Иволги, чьё имя он пытается забыть. Раз и навсегда. Она покинула его, оставив на прощание два слова, и с тех пор они больше не виделись. И не увидятся, если только судьба опять случайно не столкнёт их где-то на краю света. Вряд ли — Сай не собирается больше никуда отправляться. Он останется в деревне и отдаст всего себя сыну и той помощи, которую может оказать, не выходя за ворота Конохи. Его жизнь вернётся в спокойное русло. Его жизнь навсегда останется такой же, как пустота внутри: бессмысленной и серой. Изредка вспыхивая всполохами золота и тёмного изумруда, напоминая, что под кожу ему вошла заноза, которую не вытащить. Иммунная система дала сбой и не смогла вытолкнуть инородное тело из организма. Оно срослось с его клетками и стало уродливым шрамом, напоминающим о том, что стоит неосторожно притронуться даже к самому слабому огоньку, он всё равно обожжёт и оставит след. Он пробует себя отвлечь. Он пробует себе кого-то найти, но всё не то. Когда он приближается к очередной светловолосой девушке, — у которой, конечно, и волосы не золотые, а просто пшеничные или светло-русые, — то его самого мутит так, словно это он ходит беременный. — Ты не собираешься в Суну? — спрашивает Ино, подпиливая ногти и лукаво смотря на него из-под чёлки. — У меня письмо лежит для Накику. — Ты уже отправила меня как-то раз в Суну, — резко бросает Сай. — Ничего хорошего из этого не вышло. Нет, не собираюсь. Могу забрать Иноджина на неделю, если вы с Генмой хотите куда-нибудь на источники съездить. — Да мы уже в декабре съездили. — Ино ухмыляется так, что сразу становится понятно где именно она заделала дочь. — Тебе тоже нужно развеяться. У нас и так сын меланхолик, а будет чаще видеть твою рожу, так вообще в депрессию впадёт. Мне хочется выписать Кумо сюда на постоянку. Он лучше с детьми справляется, чем мы все вместе взятые. Сай всё-таки сидит следующие два дня с Иноджином, а потом отправляется к Нанадайме. Акеми заперлась ото всех в поместье Икимоно, только от Наруто он узнаёт, что всё в порядке — ничего не в порядке! — и что её пока стоит оставить в покое. К Ящерке иногда приходит Хината, которая, кажется, единственная, помимо Яхико, может её растормошить. Возможно, со временем пустит ещё кого-то, но, как правильно заметила Ино, его постная рожа вряд ли отвлечёт Акеми от собственных проблем. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь быстро доставил важное послание для Гаары. — Наруто выглядит мрачным. Он такой с тех самых пор, как узнал о положении Акеми. — И потом отправился на соседний континент. Это долгая миссия, месяца на два. Именно такая, какая ему нужна. Именно такая, которую он обещал себе больше не брать никогда в жизни. — Дай угадаю, в страну Тишины? — Я тебе больше скажу, придётся сопровождать твоего знакомца. — Моего? — Сай удивляется. Искренне. — Дипломата, — Наруто устало трёт лоб. Он сейчас похож на Казекаге, словно они не просто занимают одинаковый пост, но и тайные братья. — Он ещё жив? — это ещё удивительней. — Жив, и, как оказалось, не последний человек в его стране. Внебрачный сын нового даймё. — Дай угадаю, — повторяет Сай мёртвым тоном. — Единственный, да? В браке у него никого нет? — Был, — кратко говорит Наруто. — Погиб. Нам сейчас не с руки ссориться что с другими странами, что с Облаком, которое и так как-то пронюхало, что мы с Гаарой вмешались. Как знал, что ничего хорошего не выйдет из этой истории. Зачем только дал добро этому старику? Не думал, что скажу это вслух, но я рад, что мудак наконец-то сдох. Не просто сдох, ему помогли. Но да, Сай тоже рад. Не за себя даже — ничего в его жизни и не поменялось особо со смертью Данзо, разве что за Иноджина можно не беспокоиться — а за Акеми. Такого деда не пожелаешь врагу. Таких возлюбленных, как песчаники — не пожелаешь никому… Всё опять приводит к ним. Любая стрелка на любом компасе. Поворачивается. На ледяной север. — Я могу не заглядывать в Суну? — Не можешь. Но тебе не обязательно там долго торчать. Только захватить девушку, Сора, кажется. Сай смутно помнит одну Сору, с которой постоянно протирал штаны кукловод, назло Ящерке. Кажется, ей подпалила задницу Накику — что уж они не поделили, он не в курсе. У Соры золотисто-рыжие волосы, что-то среднее между Накику и Акеми, но ближе, всё-таки, к первой. — Зачем? Взгляд Нанадайме становится ещё суровей. — Она залог нового союза, — медленно, тщательно выговаривая каждое слово, бросает Наруто. — В качестве компенсации за все причинённые неудобства. Очередная пешка на шахматной доске. Этой глупой куноичи просто не повезло, потому что она висла на брате Казекаге, чрезмерно и громко пыталась всем это показать. Саю её нисколько не жаль, ему не жаль никого из этой поганой страны, разве что Ханаби — но что её жалеть? У неё с Казекаге всё прекрасно. Прекраснее, чем он себе представлял: Ханаби и Гаара объявляют об очередной счастливой новости, когда он прибывает. Они ждут второго наследника. Мальчика. Которого, как ему по секрету шепчет Ханаби, они зачали в декабре на горячих источниках. Наверняка в тот же день, что и Генма с Ино, в соседней, блять, комнате. А и то и прямо в святой воде. Судьба. Рок. Проклятие. Эти дети, уверен Сай, вырастут и в будущем тоже станут залогом союза. Возможно, добровольным. Ино беременна. Ханаби беременна. Акеми беременна. Кику не беременна. Сай уверен: если была бы, Гаара бы ему рассказал. Казекаге смотрит на него как всегда: со смесью жалости и какого-то отвращения. Он предупреждал его. Он говорил, что не стоит лезть к его названной сестре. Он дал разрешение на этот нелепый брак и сейчас определённо постарается его отговорить от того, чтобы отирать полы у порога Накику, пытаясь переубедить её в своём нелепом решении. — Зачем это всё? Разве это изменит что-то в ситуации Акеми и Канкуро? — спрашивает Сай. Он не понимает. — Ваш с Ханаби-чан ребёнок больше внимания на себя отвлечёт, чем… — Это было её решение, — отрезает Гаара. — Не твоё, не моё и даже не Кенджи. — Почему? — Почему ты спрашиваешь у меня? Я не могу залезть к ней в голову, как твоя жена. Возможно, ему стоит попросить Ино залезть к ней в голову? Вроде бы они подружились, раз обмениваются письмами. Его бывшая жена, мать его ребёнка и та, которая никогда не станет его, родившая от главного психа страны Ветра. Его жизнь — это какая-то нелепая шутка. У Яманака больше шансов, чем у него стать возлюбленной Иволги. А про Акеми и говорить нечего. Накику же любит его. Она ему позволяла куда больше, чем другим. Она его ненавидит именно за это. Именно поэтому отталкивает. Упрямая идиотка, которая готова выскочить замуж за первого попавшегося, только бы не признаваться в собственной слабости. Он должен с ней поговорить начистоту. Она должна его выслушать. И услышать. — Накику нет, вернётся через неделю, — огорашивает Гаара. — Забудь. Если тебя это утешит, я тоже предпочёл бы, чтобы она выбрала тебя. Как это должно его утешить? Когда он покидает Суну с долбанным дипломатом и Сорой на следующее утро, он ловит краем глаза золотистый всполох у ворот. Это не она, просто он привык оборачиваться на всё, что блестит. Это не она, но он чувствует запах тыквы, солёной воды и приторно-горьких цветов. Свой парфюм он куда-то закинул на антресоль в кухне пристройки мастерской. Им он пользовался только для неё. На пятый день их путешествия Сай ловит себя на том, что напивается. Мало его укачивало на корабле — хочется, чтобы укачало раз и навсегда, чтобы он выпал за фальшборт и превратился в волны, которые ласкают её ступни, когда она счастливо бежит в море, придерживая на голове соломенную шляпку, чтобы ту не унесло ветром. Она снится ему каждую ночь. Она, Иноджин и Кумо, Акеми и Ино с Генмой, Гаара и Ханаби и даже иногда сука-кукловод, ещё не рождённые дети и то, как они все вместе сидят на пляже, откуда виднеется крыша виллы белого мрамора, счастливые и безмятежные. Здесь волны бирюзовые, под цвет глаз её брата, а не чёрно-серые, под цвет его глаз, как в тот шторм, что настигает их практически у берегов чужих земель. Здесь Кику всегда улыбается и тянет его за руку — сначала в океан, потом в свою комнату, потом оборачивается птицей и вылетает в распахнутое окно только для того, чтобы вернуться через пару минут и, обратившись обратно молодой женщиной, скинуть платье, лечь на него и… Сай понимает, что вес на нём вполне реален. Это не сон. В голубых глазах девушки стоят слёзы. Они не такие голубые, как у Ино — у Ино есть лёгкая, свежая, как новорождённые на деревьях почки, зелень. Они не тёмно-зелёные с жёлтым, словно спрятанный в пещере изумруд и золотая жила. Они как небесная лазурь над райским островом. Такие же далёкие и не особо ему интересные. Если это голубое небо заволокут тучи, он просто закроет ставни и сядет рисовать у камина, пережидая непогоду. — Почему меня отдали ему? Разве я сделала что-то плохое? — Нет, — равнодушно бросает Сай, откидывая в сторону бутылку. Чего-то. Сладкого, приторного, с привкусом тростника. Он в каюте на гамаке, его качают гамак, корабль, волны, опьянение и собственные сны, в которых всё прекрасно. — Разве я сделал что-то плохое? А Акеми? Мы жертвы, жертвы долбанного союза. Права была Иволга, когда говорила, что весь этот союз хуйня. Он не принёс ничего кроме страдания. Повезло паре человек. И то потому, что выбора у них не было: крутись как хочешь, как хомяк в колесе, и пытайся слепить лучшую судьбу. — Тебя насильно не выдавали замуж. — А Накику насильно тоже. Она сама решила. У Соры такие же золотистые отблески в локонах, почти такая же длина волос, хотя Кику никогда не заплетает их в косу. Если закрыть глаза, то можно представить. Если закрыть глаза, он может почувствовать только отвращение: это не тот запах, не те объёмы тела, не те тонкие запястья и изящные пальцы, не те маленькие губы, которые становятся пухлыми и яркими когда она старается у него ниже пояса. Сора опускается на колени, намереваясь стащить с него штаны. Ему хочется выблевать весь алкоголь, всю желчь и всё неприятие жизни ей на голову; приторный аромат персиков царапает лёгкие, напоминая, что золотистые волосы, пусть и сверкают похоже, совсем другие. Совсем чужие. Она не успевает его коснуться губами — Сай отталкивает девушку, откидывается на гамак и перевешивается с другой стороны. Его всё-таки выворачивает дешёвым алкоголем на скрипучие доски, а когда он немного приходит в себя, Соры уже нет. Нет и Накику, которая откидывает ему со лба волосы с замечанием, что пора подстричься. Она зашла в туалет в тот момент, когда он издавал самые нелепые в мире звуки и повела себя так, словно это нормально и она слышит их каждый день. Она не оттолкнула его в душе. Она смотрела на него, обжимающегося с унитазом, как на что-то бесконечно милое и привычное. Два месяца. У него есть два месяца, чтобы её забыть. Сай никогда не думал, что сам станет послом. Что его пошлют на какие-то переговоры. Он не помнит что говорит. Не помнит что делает. Не помнит кому и зачем пожимает руки. Он напивается по вечерам в барах, днём бродит по кварталам бедняков, отыскивая взглядом что-то, что напомнит ему о Косен; но не напоминает, он никогда ведь там не был. Он пытается опять вспомнить причины двигаться вперёд. По очереди. По списку. Иноджин. Акеми. Ино. Сокомандники. Друзья. Родная деревня. Кику нет в этом списке. Её нет в его голове. Она там постоянно, на подкорке сознания, вне всяких рейтингов и нумерации. Так невозможно дальше жить. Он когда-то поддался влиянию Генго и чуть не остался навсегда в этой поганой стране Безмолвия. Тут со временем не стало лучше. Сменился лидер, сменились некоторые декорации. Но Сай словно опять попал в гендзюцу, и тут нет Ино, чтобы его спасти. — Знаешь, Ино бы сама пришла, если бы не была на пятом месяце, — в каком-то захолустном ресторанчике к нему подсаживается Генма. — Она любит тебя, ты же знаешь. — Ты поэтому тут? — Сай знает, знает что его взгляд мутный и рассеянный, что у Ширануи вместо одного сенбона во рту целых четыре. — Она тебя прислала? — И да и нет. Она меня прислала. — Генма подхватывает Сая под руку, закидывая себе на плечо. Потому что он не может удержаться на стуле. — Но не то чтобы я был сильно против. Ты задержался. — Я задержался в этой жизни, — пьяно бормочет Сай, позволяя отвести себя в квартирку. — Поделись советом, семпай. Почему у тебя всё так просто? — В любви нет универсальных советов, — вздыхает Генма, опуская его на кровать. — Ино не Накику, я не ты, Канкуро не… — … Сасори, — бормочет Сай. — И не Кенджи. Я — лох, который не сумел отговорить её от свадьбы. Почему я не сказал ей, что люблю? — Спи, — вздыхает Генма. — Никакой свадьбы не будет. Точнее, будет, но не её. — Что? — Сай подскакивает на матрасе, трезвея в ту же секунду. Пустота внутри заполняется не пушистым и тёплым, а колючим и ледяным. — Спи, говорю. — Где она? Она жива? — Жива, конечно, — Генма издаёт полузадушенный смешок. — Всё нормально. С ней, с Акеми. С Ино. Даже Наруто и Казекаге живы. Я расскажу тебе, когда ты проспишься. Сай слишком много выпил. Его качают изумрудные волны: жёлто-чёрную птицу, которая теряет перья, взлетая в штормовое тёмно-серое небо. Просыпаясь, Сай думает, что нужно пополнить запас красок. И не забыть сегодня закупить сувениры для всех, потому что торчать в стране Тишины он больше не планирует.